О, как вы к женщинам жестоки

за их приверженность к грехам!..

Но неужель не ясно вам,

откуда женские пороки?

Из женщин — символ суеты

не ваше ль делает искусство?

Но, разбудив в них злые чувства,

вы требуете доброты.

В ход средство пу́стите любое,

и ваше рвенье победит, —

но тут вы сделаете вид,

что крепость вам сдалась без боя.

Вы собственных страстей своих

пугаетесь, как свиста плети...

Вы сказки любите, как дети,

как дети, вы боитесь их.

Нужна вам в женщине любимой

(таков уж ваш мужской девиз)

смесь восхитительной Таис

с Лукрецией непогрешимой.

Ваш нрав для вас — источник мук:

как вам бывает неприятен

на зеркале вид грязных пятен

от ваших же нечистых рук!

И страсти и пренебреженья

равно́ вы признаёте власть:

презренье вам внушает страсть,

а страсть внушает вам презренье.

Честь женщины вам не важна;

вы мерите мужскою меркой:

строга — зовете лицемеркой

и ветреной — когда нежна.

И су́дите напропалую

нас всех за всякую вину:

за бессердечие — одну,

за легкомыслие — другую.

Но где же та, что вас пленит,

затеяв с вами бой по праву,

коль вам суровость не по нраву,

а легкомыслие претит?

Меж вашей пылкостью и скукой

лишь та уверенно пройдет,

в ком нет любви, но есть расчет

в союзе с Евиной наукой.

А тем, кто любит вас, увы,

любовь всегда ломает крылья...

Над их душой свершив насилье,

от них прощенья ждете вы.

Но кто достойней осужденья

в бесплодно-горестной борьбе:

та, что доверилась мольбе,

иль тот, кто расточал моленья?

И кто познает горший стыд

(пусть даже оба виноваты):

та, что грешит и ждет расплаты,

иль тот, кто платит и грешит?

Вы не ищите оправданья

своей вины в устах молвы:

такими сделали нас вы —

любите ж ваших рук созданье.

Коль мните вы, что ни одна

не устоит пред вашим взором,

зачем клеймите вы позором

ту, что без меры влюблена?

Но пусть в союзе с вами плоть,

тщета мирская, силы ада —

в самой любви для вас преграда,

и вам любви не побороть!