Любовной мукой я полна,

ее всем сердцем ощущаю,

но только одного не знаю,

откуда родилась она.

Теряя волю и сознанье,

стремлюсь к химере роковой,

как вдруг сменяется тоской

неукротимое желанье.

И слезы горькие я лью,

свою оплакивая участь,

безмерной нежностью измучась,

не разгадав печаль свою.

Терзаемая гнетом страсти,

я в нетерпении дрожу,

но сразу руку отвожу,

как только прикасаюсь к счастью.

Ведь если и блеснет оно

среди бесплодного томленья,

его иссушит подозренье

и страх погубит все равно.

А если радости живучей

все ж превозмочь удастся страх,

ее тотчас развеет в прах

слепой и равнодушный случай.

Блаженство болью мне грозит

в моем ревнивом опасенье,

и мне явить пренебреженье

сама любовь порой велит.

Я все перенести готова,

в страданье силу нахожу,

но в исступленье прихожу

от незначительного слова.

Неся обиды мнимой бремя,

в ничтожной просьбе отказать

могу тому, кому отдать

могла бы жизнь в любое время.

Злым раздражением киплю,

противоречьями томима,

я с ним до боли нетерпима,

и все я для него стерплю.

Живу сама с собою в споре:

я для него предать мечту

за счастье высшее почту,

а с ним и счастье хуже горя.

Тревоге горестной моей

ищу я тщетно оправданье:

рождает ложь непониманья

из капли океан страстей.

И в беспросветный миг крушенья

с печалью вижу я одно:

что было вовсе лишено

фундамента сооруженье.

Владеет скорбь моей душой,

и я себе твержу упрямо,

что в целом мире нет бальзама,

дабы унять мой гнев слепой.

Но загляни в ее глубины, —

чем так душа оскорблена?

Как малое дитя, она

всего боится без причины.

Мне зла не разорвать оков,

хотя ошибку вижу ясно,

и боль тем более ужасна,

что больно из-за пустяков.

Душа пылает жаждой мщенья, —

когда ж она отомщена,

то мстит самой себе она,

в раскаянье прося прощенья.

Стремясь гордыню утолить,

вновь заблуждаюсь я глубо́ко:

я думаю, что я жестока,

а нежность не умею скрыть.

Во власти тщетного упорства

насмешливо кривится рот,

но и улыбка устает

от бесполезного притворства.

Вину, приснившуюся мне,

ему вменяю в преступленье,

и нахожу я извиненье

его действительной вине.

В своем отчаянном смятенье

добра и зла душа бежит:

любовь меня не защитит,

и не убьет пренебреженье.

Хочу рассеять я туман

мной завладевшего безумья,

но вижу в горестном раздумье,

что стал мне мил самообман.

Покоя от обид не знаю

ни наяву я, ни во сне...

Ужель никто не скажет мне,

что без причины я страдаю?

Но коль я обвиню во всем

любовь — в пылу ожесточенья, —

тот, кто поддержит обвиненье,

заклятым станет мне врагом.

Едва поможет довод ловкий

мне подружиться с правотой,

как совесть тут же скажет: «Стой!» —

и заклеймит мои уловки.

Нет, мне блаженства не вкусить!

Среди душевного ненастья

готова я проклясть за счастье

и за презрение — простить.

Мой разум ослабел от горя,

на мне безумия печать,

и не велит мне продолжать

рассудок мой, с безумьем споря.

Любовь отчаяньем гублю,

сама себя не понимаю...

Лишь тот поймет, как я страдаю,

кто так любил, как я люблю.