В сентябре (или в первых числах октября) 1576 года пятнадцатилетнего Гонгору в сопровождении наставника бакалавра Франсиско де Леона отправляют учиться в Саламанкский университет. 18 ноября, после сдачи вступительного экзамена по грамматике, Луиса зачислили на факультет канонического права.

В Саламанке он находился до 1579/1580 учебного года, значился выходцем из «благородной», то есть именитой и состоятельной, семьи.

К той поре на протяжении нескольких лет Испания была ввергнута в атмосферу тёмного национализма: мнимые и реальные заговоры держали власть в страхе, многие приписывались проискам иностранных держав, были приняты строжайшие меры к ввозу и печатанию книг. Саламанкский университет находился под приглядом инквизиции.

С университетом Саламанки, одним из наиболее престижных в Европе, были связаны такие выдающиеся умы, как Небриха, Франсиско Санчес де лас Бросас («Эль Бросенсе»), Мельчор Кано, преподобный Доминго де Сото, Альфонсо эль Тостадо, Коваррубиас, маэстро Виктория, Франсиско де Салинас, Педро Понсе де Леон, Антонио Агустин, Педро Сируэло и другие.

Приезд Гонгоры в Саламанку совпал с выходом из тюрьмы прославленного поэта — преподобного Луиса де Леона[15], восторженно встреченного студенчеством университета. Могло бы послужить эпиграфом к «Поэме Уединений» Гонгоры, написанной тремя десятилетиями позже, стихотворение Луиса де Леона «По выходе из тюрьмы»:

Скорее всего, молодой Гонгора общался с Луисом де Леоном и Франсиско Санчесом де лас Бросас, готовившим в ту пору издание Гарсиласо де ла Веги. Франсиско Санчес де лас Бросас превозносил кордовского культераниста XV века Хуана де Мену, чей взгляд на поэзию был близок душе культераниста-Гонгоры.

В Саламанке, помимо знакомства с выдающимися умами того времени, Гонгора имел возможность завязать дружеские отношения с отпрысками самых известных испанских семейств. Один из исследователей обращает внимание на этот факт, как немаловажный для формирования поэта, имея в виду, что культеранизм предполагал выходящее за чисто литературные рамки аристократическое поведение. Впрочем, разные это были отпрыски. По саркастическому свидетельству Габриеля дель Корраля:

Язвительна и обмолвка Гонгоры о некоторых выпускниках его альма-матер:

Именно в конце обучения в Саламанке проявилось яркое дарование Гонгоры. Самые ранние его стихи относятся к 1580 году, и среди них — первое напечатанное произведение. Это «Песнь», предварявшая перевод на испанский язык «Луизиад» великого португальского поэта Луиша де Камоэнса, выполненный севильским поэтом Луисом Гомесом де Тапиа.

Сплошь дактилические рифмы этой «Песни», вычурные и даже смешные на испанский слух, в 52-строчном стихотворении — дань распространившейся в ту пору итальянской моде.

В литературных кругах города Гонгора впервые прочитал некоторые свои произведения, что послужило началом его известности. Он знал латынь, читал на итальянском и португальском и делал первые стихотворные опыты на них. Годами позже, следуя итальянской моде, он сложил четырёхъязычный сонет, что вместе с некоторыми другими подобными приёмами дало повод для многочисленных эпиграмм в его адрес, в том числе — принадлежащих перу его главного гонителя, упомянутого Франсиско де Кеведо, написавшего откровенно оскорбительный «Романс на дона Луиса де Гонгору»:

Саламанкский университет в ту пору почитался «первейшей матерью всех наук», однако здесь, по свидетельству современника, «игральные карты листались так же, как „Римское право“, если не больше». Биографы в один голос указывают, что в университете юный Луис пристрастился к карточной игре — он пронёс это увлечение через всю жизнь, что временами наносило немалый ущерб его материальному положению.

Занимался Гонгора мало и, по примеру сверстников, не отказывал себе в развлечениях и фривольных похождениях. Он с иронией вспоминал, что в Саламанке все мысли его были сосредоточены на поэзии, и даже то немногое, что он почерпнул из гражданского и церковного права, он использовал в стихах как элементы для сравнений, метафор и насмешек. При всём том, писал Хосе Пельисер де Салас, «хотя его эрудиция не была глубокой, её было достаточно, чтобы в его произведениях не было недостатка в античных обрядах, формулах, нравах и церемониях — находилось и место для всего мистического, аллегорического, ритуального и мифологического»[16]. Читал он много, что заметно выделяло его среди поэтов той поры. Гонгора, который чрезмерно любил жизнь, поэтическое действие, сам процесс создания стихов, вряд ли корпел дни и ночи над книгами, но у него были пожизненные привязанности: прежде всего — Вергилий, Гораций и Клавдиан, а из испанцев — Хуан де Мена и Гарсиласо. Именно из-за любви к поэзии он со страстью отдался изучению языков, в особенности греческого, латыни и итальянского, и очень гордился этим.

Латинизированная лексика, имена мифологических персонажей и другие учёные средства, характерные для высокой поэзии, свидетельствуют о том, сколь рано встал Гонгора на тропу культеранизма. Но с самого начала — одновременно — он пишет и стихи в народном духе, полные плутовства и двусмысленностей — бурлескные романсы и летрильи.

В 1581 году имя Гонгоры уже не значится в списках студентов Саламанкского университета, так что нельзя с уверенностью сказать, закончил ли он курс до возвращения в Кордову.