Над рекой горянки пляшут

среди сосен поутру,

Хукар[309] на камнях играет,

ветер — на ветвях в бору.

Не из водной колыбели

стая белая наяд

и не спутницы Дианы,

коим лес покорный рад, —

а горянки, свет Куэнки[310],

чьё подножье среди трав

две реки целуют нежно,

ноги им поцеловав.

Как венок, сплели весёлый

хоровод из белых рук,

чтобы переменой в танце

не порушить дружный круг.

Славно пляшут поутру

девушки в бору!

Аравийским златом блещут,

множат Фебовы лучи

косы их, всех роз пышнее, —

ослепительней парчи.

Их Куэнка облачила

в цвет небес и цвет надежд —

ни сапфирам, ни смарагдам

не унизить их одежд.

Ножка (если только юбка

отворит просвет для глаз)

на снегу жемчужно-белом

бантом очарует вас —

так в круженье соразмерном,

скромной копией колонн,

на нежнейшем пьедестале

столп хрустальный вознесён.

Славно пляшут поутру

девушки в бору!

Черноту агатов звонких

ранит пальцев белизна, —

инструмент слоновой кости,

что и Муз лишает сна:

молкнут птицы, стынут листья,

и река смиряет ход,

чтоб услышать, как юница

поутру в бору поёт:

«Горянки с гор Куэнки

в бору чаруют вас,

те — собирая шишки,

а те — пускаясь в пляс.

Бьют шишкою о шишку,

орешки шелушат,

а то и жемчугами[311]

их вылущить спешат,

смеются, отвергая

любовных стрел алмаз,

те — собирая шишки,

а те — пускаясь в пляс.

Слепой божок у Солнца

глаза занять бы рад,

чтоб углядеть горянок,

которые летят

по Солнцу, что под ноги

им стелет сотни глаз, —

те — собирая шишки,

а те — пускаясь в пляс.