К жёсткой прикован скамейке

раб на турецкой галере —

руки впиваются в вёсла,

очи впиваются в берег.

Пленник Драгута[292], под стоны

вёсел и вызвон кандальный,

глядя на берег Марбельи[293],

морю пеняет, печальный:

«Море, священное море,

чьи побережия в пене

стали ареной для стольких

страшных кораблекрушений,

наше испанское море,

льнущее нежным приливом

к стенам любезной отчизны,

царственным и горделивым,

весть от жены принеси мне —

вправду ли сохнет родная,

как в письмеце написала,

долю свою проклиная?

Если и вправду роняет

слёзы с откоса, то вскоре

ты превзойдешь жемчугами

дальнее Южное море[294].

Море священное, слышишь, —

просят о милости двое,

ты ведь не рыба, а море, —

что же молчишь, как немое?

Может, она утопилась,

долгой не вынесла муки?

Только не верю я в это —

я же не умер в разлуке.

Десять годин бесконечных

я без неё и свободы,

цепью прикованный к вёслам,

жив, презирая невзгоды!»

Тут вдалеке забелели

шесть парусов нашей веры[295],

и содрогнулся под плетью

пленник турецкой галеры.