Никуда не денешься: все люди вроде друг на друга и не похожи, но в чем-то весьма похожи. К примеру, после появления каждого из моих фильмов знакомые и незнакомые, встречаясь со мной, прежде всего с любопытством осведомлялись: «А сколько тебе заплатили?» Неожиданно о моих гонорарах объявили в газетах. Тогда вопросы сменились восклицаниями: «А ты у нас, оказывается, богатая!», «А ты у нас миллионерша!..». Богатой я сделалась не у «них», а сама по себе. Но восклицания не прекращались.

Мама выражала надежду, что «деньги меня не испортят». Как могло меня испортить то, чем я не распоряжалась?

Папа же выразил убеждение, что гонорарам удобней всего будет отдыхать в его банке. Где он, как и раньше, трудился в окружении купюр с утра и до вечера… Но миллионером почему-то не стал. «Где справедливость?» — обижалась я за своего скромного папу.

Когда журналисты интересовались, какая у отца такой дочери профессия, папа дежурно отвечал:

— Занимаюсь тем, что для человечества страшнее всего.

— Изготовляете ядерное оружие? — ехидно попытался уточнить один из интервьюеров.

— Общаюсь с деньгами. Главным образом, с чужими…

Прежде он говорил, что «только с чужими».

Интервьюер непонимающе вытаращил глаза.

— «Люди гибнут за металл…» — пояснил папа. — Это доказывает не только Мефистофель в опере «Фауст», но и моя многолетняя служба в банке.

А меня-то с высокими гонорарами… поздравляли!

Я, повторюсь (не часто ли повторяюсь?), присутствия больших сумм не ощущала. Они, как и слава, меня не обременяли, но, в отличие от славы, и не особенно радовали. Радоваться тому, чего фактически я не ведала?

Наступил день, когда у моего режиссера вновь не нашлось времени натянуть брюки. Шорты, как всегда, свидетельствовали о том, что режиссер бешено торопился.

— Только что по весьма «смотрибельному» телеканалу фиксировали пятый брак одной голливудской светилы. Сколько там их, «популярных», благодаря неуемной «раскрутке»? Об интимной жизни Марлен Дитрих и Жана Габена так подробно не извещали. Между прочим, Габен завещал похоронить свой прах на дне моря. Даже памятника на кладбище не пожелал! Ныне же наступила пора оголтелой рекламы, в которой великие не нуждались.

Не успела я догадаться, к чему он ведет, как все прояснилось.

— Эти вторжения в интимную сферу вызывают у меня тошноту. К искусству они не имеют ни малейшего отношения. И даже его порочат… А вот мы, обратясь к твоей биографии, создадим телефильм именно о том, как оно, искусство, зарождается и берет свой разбег… Заодно расскажем о твоих родителях.

— И о бабуле!

— Разве можно представить тебя без нее? «Заглянем в квартиру Смешилки»! Так назовем картину… Не вторгнемся, не вломимся, а тактично заглянем. Ты не возражаешь? — Могла ли я возразить! — Мой замысел следует воплощать без промедления… Продюсер и менеджер считают, что проживание в скромной квартире, а не в коттедже или на вилле унижает тебя. А в результате их тоже. Последнего они допустить не могут.

— Я обожаю нашу квартиру. С рождения привыкла к ней. И не хочу с ней расставаться.

— Пойми: звезда собой не распоряжается! — Не распоряжаться гонорарами я была согласна. Но не распоряжаться собой? — Не удивляйся: полностью ты себе уже давно не принадлежишь.

— А кому я принадлежу? Или чему?

— Творчеству, своим поклонникам и поклонницам…

Одному поклоннику я была готова духовно принадлежать. Коли бы он пожелал моим поклонником стать… Но он — в том смысле, который я имела в виду! — мне поклоняться не собирался.

«Не стесняйся писать в своих тетрадях и о том интимном, что тебя огорчает, — советовала бабуля. — И откровения эти, по возможности, отберут, впитают в себя твою боль…» А чтобы мной распоряжались начальство и зрители, которых не перечесть…

— Многие поклонники просят дать им твой адрес, чтобы они могли письменно признаваться тебе в любви, приносить к твоему порогу цветы… — Признаний я ждала от того, кто признаваться не собирался. Режиссер эту мою тайну давно разгадал. — Ты бы с удовольствием получала послания и букеты от бывшего «старшеклассника». Но уразумей: звезды небесные светят всем, а звезды земные — тем, кого покорили своими талантами. Так что смирись: скрыть твое местожительство не удастся. Но указывать нынешний район, где вы живете, продюсер и менеджер считают непрестижным, недостойным звезды.

— Почему? Для меня это родная улица. Я знаю наизусть и люблю каждую скамейку, каждое деревце, каждую автобусную остановку…

— Когда ты говоришь о своей привязанности к покойной бабуле или о своих чувствах к «старшекласснику», который, хотя ты его по-прежнему так называешь, уже успел стать студентом, я тебя понимаю. Но любить автобусную остановку? Руководители студии хотят, чтобы об автобусах и метро ты вообще забыла!

Мне нравилось ездить в так называемом общественном транспорте: меня там почти все узнавали. Я не умела плавать — и потому не купалась в бассейнах и в море. Но в успехе я купаться умела: на восторженные улыбки отвечала приветливыми улыбками, на приятные вопросы реагировала приятными ответами. Теперь мне кроме упомянутого предлагали купить не только виллу, но и собственный автомобиль и, более того, снабдить его собственным шофером. Таким образом, в дороге мне предстояло улыбаться ему одному, не рассчитывая на то, что он мои улыбки заметит — дорожные правила важнее, чем правила джентльменские! И отвечать предстояло только на его вопросы, если он их осмелится, будучи за рулем, задавать.

Обо всем этом я умолчала. А про себя подумала: «Зачем мне нужны эти принудительные транспортные привилегии? И вообще привилегии, которые грозят отторгнуть меня от моих зрителей, а вовсе не сблизить с ними?»

Изо всех сил стараясь меня убедить сберечь мой образ, режиссер изменял образу собственному, к которому я тоже привыкла. Как к своему району… К своей школе… Или даже сильнее!

Он не остановился:

— Учти: начальники настаивают и на том, чтобы свое, пока еще не высшее образование (при высшем уровне популярности!) ты завершала не в обыкновенной школе, а в совершенно особой гимназии. Где не тебя одну будет сопровождать охранник… С той разницей, что прочих учениц и учеников там охраняют из-за их пап, а тебя — благодаря тебе самой.

— А как же мои подруги? Как же моя директриса, к которой я тоже очень привыкла? — «Бремя славы» впервые — снова «впервые»! — все же пыталось меня обременить.

— Придется с теми разлуками тебе смириться…

Но пока еще не приобрели для вашей семьи — на твои, разумеется, гонорары — роскошную виллу, мы обязаны рассказать телезрителям, то есть миллионам, о том, как все в твоей звездной судьбе начиналось. А начиналось именно в скромной квартире.

Он начал детально мне пояснять то, что уже пояснял, а именно: кто я есть.

— Талант — это в первую очередь непохожесть. Индивидуальность во всем… Ты и похожа исключительно на саму себя!

Тут у меня не появилось желания с ним спорить. Когда люди отбиваются от похвал: «Ну зачем уж вы так?», «Я этого не заслуживаю!» — они, представляется мне, кокетничают. И добавляют к похвалам еще одно, всеми поощряемое качество — свою застенчивость. «Скромность, конечно, украшает человека, но не приносит ему никакой пользы», — сказал мне наш продюсер. Вроде, согласясь с его точкой зрения, я в душе ее от себя оттолкнула.

— Ты ведь одна такая, — не унимался и мой режиссер.

— Где одна? — придуривалась я.

— Везде…

Сказать, что в целом мире, он не решился.

— В каком смысле я… одна?

— Нет другой школьницы, которая бы в твоем возрасте не только стала кинознаменитостью, но еще и умела неповторимо воссоздавать чужие нравы и голоса.

И на это у меня не было возражений.

— А если где-то все же отыщется еще одна подобная? — надеясь, что не отыщется, спросила я для приличия.

— Аналог отсутствует! — победно заявил он. — Выскажись наконец по поводу моего плана. Моей затеи…

— «Заглянем в квартиру Смешилки»? Но ведь это квартира мамина и папина, а уж потом моя. Что, если они, мама и папа, не согласятся, чтобы к ним заглядывали? Не согласятся с названием телефильма? А то и со всей вашей затеей!

— Вынужден повториться. Личное и, если можно сказать, домашнее бытие легендарностей чрезвычайно интересует всех. Всем заглянуть в ваш дом нереально. А кинематографу это под силу! И еще… Феллини почти всегда в своих фильмах снимал супругу Джульетту Мазину. Режиссер Александров неизменно приглашал на роль героини собственную жену, Любовь Орлову, которая плюс ко всему умела блестяще петь и танцевать. Я же давно взял в главные героини тебя, умеющую то, чего ни одна из названных сверхзнаменитостей не умела. И потому осмелюсь сказать, что имею право…

Его сравнения мне понравились. И все же я зачем-то промямлила:

— А если мама и папа…

Режиссер всполошился:

— Когда создавались картины о Льве Толстом, о Бальзаке… или, к примеру, об адмирале Ушакове, не спрашивали разрешения у их родителей!

— Ни их самих, ни их мам и пап уже давно не было в живых, — уточнила я. А про себя подумала: «Интересно, с кем еще из гигантов он ради убедительности меня сравнит?»

— Согласен. Я хватил через край! Однако… «Хочешь понять малое, примерь на великое!» — таков мой девиз. А ты — явление не малое! — С этим я спорить не стала. — И верю, поймешь, как важно и крайне заманчиво перелистать все, с чего брала старт твоя звездность. Чем она себя предворяла… Вот пригласим для начала в гости бывшего папиного босса, банкира, и его супругу, которая, без передышки давая ему задания, восклицала: «О, как я от него устала!» Камера же будет работать, запечатлевать…

— Они вторично нас посещали. Хотели, чтобы я открыла счет в их банке…

— Ничего, пусть явятся в третий раз!

— Мне кажется, они поменялись ролями. На сто восемьдесят градусов! Их дуэт невозможно узнать, — полупрошептала я режиссеру.

Но и полушепот был схвачен миниатюрными «звукозахватчиками», которые притаились в отворотах его пиджака и в воротнике моей кофточки.

Желание режиссера, чтобы документальный фильм состоял из разных — незабываемых, хоть порою якобы второстепенных — деталей, фрагментов жизни нашей квартиры, начал осуществляться. Уловленный полушепот обострял внимание к сказанному.

Для начала супруга банкира заботливо осведомилась, где предпочитал бы расположиться ее муж — на стуле, в кресле или на диване. Где мы с режиссером, а также мама с папой намерены расположиться, она не учитывала.

— Мужу надо чувствовать себя удобно. Ничто не должно стеснять его. Чтобы он смог произнести все то необычайно важное, что требуется до вас донести… Где ты, мой родной, хочешь сидеть? — Родной предпочел кресло. — Муж сумеет гораздо убедительней и мудрее, чем я, объяснить, почему мы сразу и так охотно приняли ваше приглашение.

Мудрец, углубившись в кресло и в суть проблемы, с солидной неспешностью заговорил:

— Когда газеты известили о гонорарах Смешилки, мы задумали вернуться к нашему давнему предложению, которое ныне расширилось… Нам уже недостаточно пригласить Смешилку в клиенты нашего банка. В случае, если она таковой станет, мы хотели бы переименовать свой банк. И присвоить ему имя «Смешилкин банк». Согласитесь, что похожего названия нет ни у одного банка на свете. «Смешилкин банк»! Сие не будет означать, что он принадлежит Смешилке. Однако станет известно, что звезда выбрала наш банк для вложения своих капиталов.

— Капиталов у нее нет — у нее вклад. Но семейный… — уточнил папа.

— Идем на все ваши условия. Выгода будет значительной и взаимной! К Смешилке это привлечет еще больше зрителей…

— Хотя больше, казалось бы, уже некуда! — вставила супруга. — Прости, родной, что тебя перебила.

— Ты права, дорогая. Как всегда… Появится дополнительная возможность встречаться со Смешилкой, запросто с ней общаться. А к нам это привлечет новых, пусть и не звездных, клиентов. Я все понятно изложил?

— Изложил с безупречной ясностью, — подвела итог до неузнаваемости переродившаяся супруга.

Банкир не называл меня по имени, а упоминал Смешилку, будто я в квартире отсутствовала. Это, как я догадалась, должно было свидетельствовать об особом ко мне уважении.

Однако у меня уважение к банкиру вообще отсутствовало. С давних пор… И потому я полюбопытствовала:

— Разве мой папа, финансовым даром которого вы когда-то позволили себе пренебречь, вас простил? Разве он согласился вернуться в ваш банк да еще осчастливить его именем своей дочери?

Я иронизировала… Обращенные к банкиру вопросы звучали насмешливой шуткой. Потому заподозрить меня в зазнайстве не представлялось возможным ни самому банкиру, ни его супруге, ни кинокамере. Я учитывала, что и этот фрагмент станет частью фильма о нашей квартире. Оператор трудился вовсю…

Минут через десять супружеская пара нас покинула. Но камера гостей не покидала: она незаметно не прекращала их «прослеживать»… Выйдя на лестничную площадку, банкир начал, вероятно от растерянности, спускаться по лестнице.

— Ты что, собрался прошагать вниз все семь этажей? — со своей прошлой, привычной для нее, интонацией вопросила супруга. — Ты забыл, что в доме есть лифт? О, как я от него устала! Предложения твои не прошли, потому что ты бездарно их преподал!

— Но ты же сама сочинила все тексты! — беспомощно защищался банкир. — Я лишь выучил их наизусть. И произнес…

— Не так произнес! О, как я…

В этот момент распахнулась дверь лифта. И они поплыли вниз.

— Можно изменить ситуацию, но невозможно изменить характер, — заключил режиссер.

И камера позволила себе отдохнуть.

Все обходилось, как и в предыдущих картинах, без профессионального сценариста. Но и со сценарием режиссерским я ознакомиться на этот раз не могла, поскольку он находился лишь у него в голове. Знала, что сюжетные кадры должны перемежаться беседами даже не в гостиной, а за кухонным столом. «Чем проще домашняя обстановка, тем она достовернее!» — провозглашал режиссер.

Первой беседы были удостоены мои родители. Так как без их участия, согласно его догадке, и меня бы на свете не было. Мое участие в том, стартовом, разговоре категорически исключалось. Но позже я не без волнения, переходящего в трепет, вонзилась глазами в пленку, на которой он был запечатлен.

— Вы довольны своей дочерью? — спросил родителей режиссер.

— Довольна, — ответила мама. И добавила: — В основном… — Ремарка была адресована мне. В педагогических целях. Мама забыла, наверное, что ее будут видеть и слушать миллионы.

— А что заставляет вас быть довольной не полностью?

Мама спохватилась:

— Нет! Я довольна вполне! Но иногда одолевает материнское беспокойство.

— Что же вас беспокоит?

— Случается, что такой громкий успех застилает глаза. И возникает гордыня. Ничего такого у дочери нет и в помине. Пока… А я хочу, чтобы не было никогда!

— Вы, значит, беспокоитесь профилактически? А я вот прочту вам абзац из дневника вашей мамы. И Смешилкиной бабушки… Или, как она говорит, бабули.

— Моя мама вела дневник?! — изумилась моя мама.

Бабуля вела дневник с юности. Но «конспиративно». Она запечатлевала не что попало, не день за днем, а лишь самое заветное — то, что могла доверить себе одной. И еще мне… незадолго до того страшного дня, когда навечно покинула наш дом, нашу квартиру, в которую заглянул будущий фильм. Но для меня бабуля в квартире жить продолжала. Я и по этой причине не хотела переселяться ни в коттедж, ни на виллу.

Помню, бабуля сказала: «Не боюсь смерти — боюсь расстаться с тобой… И со всей нашей семьей, конечно. — Это она как бы договорила. — Прочти мой дневник. В нем не так уж много страниц: он уместился в одной — правда, не тонкой! — тетради. Мы с тобой и в этом похожи: ты ведь тоже с самой юной поры записываешь, записываешь… Старательней и чаще, чем это делала я. Если пожелаешь, дай прочитать мои записи маме и папе. И еще кому сочтешь нужным. На твое усмотрение. На твой суд!»

«Судить» бабулин дневник я не взялась. К тому же там была фраза, из-за которой показывать его маме я пока не посмела. Всего одна фраза: «Самый близкий и дорогой для меня человек на свете — это моя внучка».

А режиссеру я бабулин дневник показала. Как выяснилось, он всю ночь не спал: не мог оторваться от заветной тетради. Перелистывал, перечитывал, обдумывал…

— Будь это дневник моей бабушки, я бы его опубликовал. Люди должны познакомиться с таким человеком, как твоя бабуля. Чтобы стать лучше. Это требуется многим. А то и почти всем…

Он отобрал те абзацы, с которыми захотел ознакомить маму. «Во имя фильма!» — заявил он. И я запретить не посмела. Начал он ознакомлять маму именно с той фразы, которой я опасалась: «Самый близкий и дорогой для меня человек на свете — это моя внучка. Ее талант служит добру. Она скромна, но цену себе знает (не в материальном смысле, а опираясь на свои совершенно индивидуальные способности). Одаренная личность и должна знать себе цену!»

Я, повышенно скромная, как полагала бабуля, процитировать это в какой-нибудь из своих тетрадок сперва не решалась. А сейчас вот…

«Даже всеми признанный русский гений, не нуждавшийся в самооценках, однажды воскликнул: „Ай да Пушкин!“ А обращаясь к художнику, в какой бы сфере искусства он ни творил, гений дал ему высокое право:

Бабуля продолжала в своем дневнике ссылаться на Пушкина. И дальше писала: «Боюсь не дождаться, когда моя взыскательная внучка предстанет перед „своим“ судом. Она будет долго раздумывать: довольна ли своим „трудом“. И потому позволю себе сказать, что очень довольна ею и ее трудом во имя людей. Пусть это и звучит высокопарно».

Услышав на кухне от режиссера бабулины оценки дочери, мама отбросила в сторону свою воспитательную миссию:

— Вы разрешите заново выразить мое отношение к дочке? Всего в одной фразе. Или в двух.

— Жду с нетерпением! — обрадовался режиссер.

— Я горжусь Смешилкой. И тоже люблю ее больше всех на земле! — Мама не обиделась… Чего ж я страшилась? Наоборот, она восторжествовала.

— А я на каком месте? — поинтересовался папа.

— На третьем, — не задумываясь, определила мама.

— А кто на втором?

— Навсегда останется моя мама. Нет… пожалуй, она вместе с дочкой — на первом!

Папа, таким образом, передвинулся на освободившееся второе место. Похоже, это его устроило.

Не в избытке ли у меня все эти «похоже», «вроде», «будто» и «словно»? Они вроде (опять «вроде»!) таят в себе раздумчивые сомнения, застенчивую неуверенность. Уберегают от чрезмерной самоуверенности тона… Но не злоупотребляю ли я этими свидетельствами своей скромности?

— А мое прежнее высказывание о дочери уничтожьте. Ладно? — попросила мама.

Режиссер промолчал. А ознакомив меня с той короткой беседой, сознался:

— Уничтожать ничего не стану. Как было, так и должно остаться! Получился весьма достоверный сюжет. А достоверность, как уже доказывал, — это душа документальной картины. Ты согласна?

— Ну а если все-таки вырезать?

— Ни в коем случае!

Я сдалась. И подумала: «Если бабулино мнение обо мне появится на телеэкранах… почему тогда ему не появиться в моей тетрадке?» И вот оно появилось.

Следующей участницей бесед за кухонным столом стала Нудилка.

Она принялась бодро и весело объяснять режиссеру, что у нее одна нога короче другой.

— Одна нога длиннее другой, — уточнила я так, как уточнял ее брат.

Не услышав меня, Нудилка с удовольствием сообщила, что из-за упомянутого дефекта она многие годы сходила с ума. С предельной веселостью оповестила о том, что даже хотела «покончить с собой».

— Ты что, совсем разучилась нудить? — разочарованно спросил режиссер.

Ему хотелось, чтобы вначале она продемонстрировала свое давнее удручающее занудство. Как горькое воспоминание… А чтобы уж после мы с ней вдвоем продемонстрировали, как я от занудства ее исцеляла.

Нудилка наконец этот сценарный план ухватила — и тягучим, умирающим голосом стала предъявлять режиссеру претензии:

— Почему вы позволяете себе прерывать мою исповедь? У вас разве тоже одна нога короче другой? И вы тоже испытали, что значит хромать по жизни? Я пришла на вашу — ненужную мне! — съемку бодрой и жизнерадостной. А вы бесцеремонно перебили меня. Прервали… Считаете, что если превратили Смешилку в звезду, то и всех вокруг осчастливили? Я снова не хочу жить…

Глядя в камеру, Нудилка пояснила:

— Так бы я вела себя прежде.

— Стоп! Достаточно… Зрители убедятся, что прозвище у твоей целительницы снайперски точное: Смешилка сумела исцелить тебя юмором. Освободить от обидчивости и занудства. Прости, что перечисляю твои, к счастью, ликвидированные недуги. Плоды лечения ты нам продемонстрировала вначале. Доказала, что даже о тяжком можно вспоминать с легкостью, без уныния. Отшвырнув ощущение безнадежности… А теперь вы обе познакомьте нас, пожалуйста, с короткими фрагментами исцелительного процесса. Если возможно…

Мы не заставили себя упрашивать.

— Когда ты припадаешь на левую ногу, это выглядит очень обаятельно. Или пикантно, как говорит твой брат. Я заметила, что мальчишкам это нравится, и они внимательно на тебя смотрят, — начала я.

— На калек всегда обращают внимание. Их унижают состраданием, — с горечью пожаловалась «вошедшая в прежний образ» Нудилка.

— Ничего подобного! Они видят в тебе не калеку, а женщину. Будущую, во всяком случае… — смягчила я свое наблюдение.

— Из всех мнений противоположного пола меня интересует только мнение моего брата.

— Семейственность какая-то! — осуждающе, но неискренно запротестовала я. Хотя в этом наши вкусы сходились.

Якобы протестуя, я стала ей показывать, как, по моим наблюдениям, не брат, а посторонние представители сильного пола взирают на тех представительниц слабого пола, которые обладают силой очарования. И, подобно художникам, непохожестью… И как припадание на левую ногу как раз и дарит ей индивидуальность. Я пользовалась высказываниями режиссера. А он вроде (опять «вроде»!) этого не замечал.

Нудилка слегка заулыбалась и наконец разразилась неостановимым, заливистым смехом. Мне этого показалось недостаточным, и я добилась, чтобы она захохотала, видя во мне не подругу, а тех, кого я изображала.

— «Процесс пошел»! — процитировал режиссер международно известного политика.

Слишком часто упоминаю и о чьей-то известности? Но того требуют факты, заполняющие мои тетрадки.

— А тебя не одолевают вопросами, так сказать, о личной жизни Смешилки?

— Один любопытный, многозначительно подмигнув, спросил: «А у нее есть роман?» — «У нее много романов», — ответила я. «Это можно понять…» — не удивился он. «Да, много романов… Романы Льва Толстого, Достоевского, Диккенса… Целая библиотека! От бабули досталась».

— Хорошо ответила! С юмором… — поддержал режиссер. — В общем, полное исцеление! А началось оно здесь, в квартире Смешилки… Куда мы не зря заглянули.

Камера и оператор не переставали трудиться.

В один из дней, когда завершалась подготовка к очередному «заглядыванию» в нашу квартиру, в нее не заглянула, а ворвалась женщина, лицо которой было искажено страданием. А то и ужасом… Увидев меня, она рухнула на колени. Такого еще не бывало. Режиссер, оператор, родители и я сама оцепенели.

Не поднимаясь с колен, женщина трясущимися руками извлекла из кармана пиджака конверт.

— Милая Смешилка! Надежда сейчас только на тебя одну… — Опять я оказалась «одной». — Два письма я послала на адрес студии. И не получила ответа. Тогда осмелилась сама вручить тебе свою мольбу. Вот посмотри… — Она достала из конверта и протянула мне фотографию. С нее глядел на меня очаровательный смеющийся мальчик, точно это я его минуту назад рассмешила.

— Мой сын тяжело болен. Но его можно спасти! Спасительное лекарство и пересадка органа стоят невообразимо дорого… Если я продам все, что у меня есть, это не составит и половины необходимой суммы. И страховка не покрывает ее! Мужа у меня нет. Умоляю тебя, Смешилка, одолжи мне недостающие деньги! Чтобы спасти… Когда мой мальчик вырастет и станет ученым, он тебе вернет… Это будет не скоро, но он обязательно… Больше возвращать некому: мы с ним вдвоем.

Было воскресенье, и папа оказался дома.

— Какая вам нужна сумма? — по-деловому спросил он. — И поднимитесь. Дочери совестно, что вы перед ней…

Женщина осторожно, стесняясь, ответила на его вопрос.

— Сумма столь значительная, что дочь одалживать ее вам не станет, — сказал папа. Она с вами поделится, имея такую возможность. А чек сейчас выпишу я: у меня на то есть доверенность. Возвращать ничего не надо.

Мальчик был спасен.

— Деньги-то, оказывается, могут играть не только разрушительную роль, но и спасительную, — сказала я папе.

— В том случае, если ими владеют и распоряжаются добрые люди. Я, ты догадываешься, не о себе говорю.

Но это и к нему относилось.