Владимир Путин на встрече с военкорами, июнь 2023 года. Фото: Kremlin.ru
Мне кажется, что этот процесс переламывания себе самому хребта является желаемой целью властей, необходимой для диктатуры. Смысл здесь не просто в том, чтобы заставить людей вслух соглашаться с войной, а в том, чтобы они над собой эту процедуру проделали, чтобы они сами себя переубедили, чтобы они заставили себя поверить в заведомое вранье.
Этот факт переубеждения себя, процесс убеждения себя в истинности вранья — самоунижение, на которое ты идешь, прекрасно на самом деле все понимая, делаешь это, исходя из страха или из соображений выгоды, отказываясь от совершенно очевидных истин. Убеждение себя в истинности вранья ради выгоды или из страха — вот этот процесс, и есть процесс самообращения в рабство.
За прошедшие 30 лет из-за недогляда власти, которая, повторюсь, была увлечена бизнесом, выросло поколение, предоставленное само себе и относительно свободное. И это поколение нужно было снова призвать к сапогу. Это поколение нужно было прижать к ногтю, обратить его в рабство, потому что это было поколение не рабское.
Опыт самостоятельного сгибания себя, опыт переламывания себе самому хребта — это и есть опыт обращения нынешнего поколения в рабство.
Любой человек испытывает острую необходимость просто для поддержания психоэмоционального баланса ощущать себя на стороне правды, ощущать себя в целом хорошим, добропорядочным человеком. Тебе предлагают при этом оправдывать массовые убийства, бомбежку городов, убийство гражданских жителей, принимать войну против страны. И это учитывая, что Украина — не какая-то абстрактная страна, а страна соседняя, где люди выглядят точно как ты, живут в точно таких же квартирах, с такими же коврами на стенах. Усилия требуются серьезные для того, чтобы объяснить себе, что так и надо.
Власти, понимая, разумеется, тотальную аморальность всего, что творят, судорожно пытаются найти обоснование, объяснение своим людоедским действиям.
Реальный мотив здесь заключается в том, что эти люди боятся потерять всё, Путин боится потерять власть, Путин боится столкнуться с невозможностью передать свои завоевания и накопления следующему поколению этой своей наследственной, как они предполагают, новой аристократии. Отсюда необходимость остановить те естественные процессы развития в российском обществе, которые происходили в последнее время.
Фото: EPA-EFE / MAXIM SHIPENKOV
Тем не менее, обосновывая необходимость сакрализации власти через кровь, они играют в опасную игру. Они должны объяснить людям, что кровь проливается не напрасно, что всё это оправдано, что другого выбора не было и что Россия находится на правильном пути, что люди гибнут не зря. Самым действенным способом стало переворачивание реальности с ног на голову и самовиктимизация. То есть представление себя вместо агрессора, которым, разумеется, российская власть и Россия как государство являются, — жертвой. Отсюда истории о том, что, дескать, нас в это во всё втянули, нам не оставили выбора западные партнеры Украины, мы были вынуждены реагировать, мы защищаемся, мы не нападаем.
То, что это совершенно с фактами никак не сходится и никакой проверки реальностью выдержать не может, не имеет значения, потому что гораздо важнее здесь та эмоция, которая подбрасывается людям, и упоительность переживания этой эмоции, которая совершенно затмевает неубедительность аргументации. Прежде всего это эмоции обиды, ресентимента и мести, навязывание народу ощущения себя как жертвы, которая тем не менее способна теперь каким-то образом за свои беды отомстить. Само это ощущение настолько сильно и настолько ярко переживается людьми, которые унижены собственным государством, что способно приносить удовольствие. Как наркотическое вещество, оно дает им упоение, и отвлечение, и временное избавление от тревог и болей.
Поэтому пропаганда не то чтобы убедительна, но она заразна, и она справляется со своими функциями, несмотря на то, что сегодня она врет одно, завтра другое, заставляет людей забыть о том, о чем врала вчера, и не особенно тревожится по поводу убедительности своей аргументации.
Потому что сила эмоции и упоительность важнее, чем факты. Однако шаг за шагом происходит отдаление от правды, и от этого возникает, разумеется, диссонанс.
На самом-то деле русский народ находится в вечном поиске правды, и этот вечный поиск, разумеется, связан с тем, что государство вечно водит своих людей за нос, потому что государство это всегда управлялось узурпаторами и обманщиками. И чтобы защитить себя от обездоленного народа, ищущего справедливости и просто человеческой жизни, эти узурпаторы и обманщики отвлекают его тем, что городят фундаменталистские псевдорелигиозные конструкции, вызывают демонов ксенофобии, морочат народ великодержавным шовинизмом, фетишизируют территориальные завоевания.
И тем не менее каждый раз, когда лживость той позиции, которую по требованию государства человек должен занять, начинает резать глаза, людям необходимо этот диссонанс как-то преодолеть. Им необходимо доказать себе, что они принимают то или иное решение, не исходя из шкурных соображений — чтобы не потерять работу, например, чтобы не быть отравленными или посаженными. Потому что это заставило бы их признать в себе низменные качества: трусость, жадность, малодушие и так далее.
Люди начинают приписывать своему шкурному или связанному соображениями самосохранения выбору какую-то моральную составляющую, моральную подоплеку. Так, те, кто уехал из России, объясняют себе, что уезжают не потому, что боятся за себя и своих детей, а потому, например, что не хотят разделять это будущее с диктатурой. Те, кто остаются, наоборот, говорят, что они проявили мужество, оставшись, а не побежали из страны, как некоторые. Те, кто поехал на фронт, объясняют, что они делают это не потому, что им платят 400 тысяч рублей за убийство других людей, а потому что они родину защищают, потому что они мужики, настоящие герои.
Фото: Sefa Karacan / Anadolu Agency / Getty Images
Человеку, вне зависимости от того, какое он решение принял, видимо, необходимо подвести моральную базу под это решение, чтобы не признавать и не признаваться себе в том, что оно принято по соображениям другого порядка, самосохранения или выгоды.
И кроме того, надо понимать, что любая диктатура — это прежде всего сила.
Выбор здесь не между правдой и ложью, а между правдой и силой. Убедительность всех этих ложных, полубредовых построений, на которых зиждется любая диктатура, система воображаемых координат, новояз, этот волапюк, который форматирует сознание, принуждая людей к покорности, — всё это убедительно постольку, поскольку подкреплено силой.
Такие государства должны всё время проецировать силу: угрожать насилием и осуществлять насилие. Диктатор убедителен, пока он силен. Как только он ослабел, его сразу начинают высмеивать.
Вот говорят: а король-то голый! И все в шоке от удивительного открытия, сделанного маленьким мальчиком. Неужели до этого мальчика никто не видел, что король голый? Разумеется, видели-то все. Дело не в том, что никто этого не видел. Дело в том, что было очень страшно сказать это вслух, чтобы голову за это не отрубили. Но если у короля случился инсульт и он упал с трона, в этот момент всем становится совершенно очевидно, и все хором говорят: да, голый, посмотрите-ка! Потому что не страшно в этот момент уже стало.
Это одна история. Другая история заключается в том, что, примкнув к силе, потому что ты себя ощущаешь слабым, и согласившись с аргументацией силы, даже если она очевидным образом правду нарушает, ты начинаешь эту силу оправдывать, потому что ты должен морализировать свою позицию, свой выбор, и ты не можешь признать, что находишься на стороне зла. То есть, примкнув ко злу, ты начинаешь объяснять себе, что это, в сущности, и не зло вовсе. У тебя возникает серьезная потребность в оправдании этого зла — из потребности к самооправданию.
И вот ты говоришь себе: «Всё не так однозначно». Это «всё не так однозначно» на самом деле означает, что ты отказываешься считать, что в этой ситуации вот тут безусловное добро, а тут безусловное зло, тут черное, тут белое, тут мы, тут они, и вот так поступать правильно, а вот так — совершенно точно нельзя.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
«Или сдохну на войне, или на паперти в Казахстане»
Ирина Кравцова поговорила с теми мужчинами, кто не хочет воевать, но всё равно остается в России
Но если ты примкнул уже к силе или готовишься к ней примкнуть, то, как только ты это признал, получается, что ты находишься на стороне зла. И даже если ты просто со злом не споришь, то тоже на стороне зла находишься.
А вот если ты говоришь, что всё не так однозначно, значит, нету в этой ситуации никаких двух полюсов. Нет хорошего, нет плохого, нет черного, нет белого. И ты сам, дескать, находишься на стороне черного, на стороне зла, не потому что страшно тебе за себя, или потому что выгодно находиться на стороне зла, а потому что другая сторона не является стороной добра. Соответственно, если они не белые, то и ты не черный, а все серы, а если все серые, то это ощущение нахождения на стороне зла перестает разъедать тебя. И именно чтобы оно тебя перестало жечь, ты так отчаянно цепляешься за любые возможности доказать себе, что в той стороне тоже есть зло.
Ты говоришь: ну посмотрите, вот украинцы замучили российского военнопленного. И это дает тебе силы и уверенность в себе, чтобы продолжать работать на российское государство. Ты доказал себе, что они не добрые и не хорошие, что они такие же, как ты. А если они такие же, как ты, значит, нет никаких полюсов и нет никакой правды. Необходимость эрозии самой концепции истины тоже происходит отсюда.
Ты говоришь: нет никакой правды. И правды быть не может. Поэтому то, что я лгу, не делает меня ничем, как бы, отличающимся от противника. Противник ведь тоже лжет!
«Всей правды мы не узнаем». Это что значит? Что установить истину невозможно. Что истины словно не существует в принципе. И то, что кто-то у нас там привирает, и то, что я сам привираю, не делает меня сознательным мерзавцем. Потому что правды не существует как возможности, как концепции. Это недостижимый идеал. Поэтому все могут врать. И я могу врать. И, соответственно, распространяя ложь, я не совершаю ничего заведомо аморального. И тем более если я притворяюсь, что верю в ложь, хотя понимаю, что это ложь.
Другая стратегия того, как избежать переживания себя как занявшего сторону зла, — выученная беспомощность. Это когда ты говоришь: я ничего не могу изменить, от меня ничего не зависит. Поэтому я отказываюсь занимать здесь какую-либо позицию. Я просто продолжаю жить тут какую-то мою маленькую жизнь.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
«Кремль хочет, чтобы путинизм стал универсальной идеологией»
Духовность, геополитика и ядерное оружие: историк Михаил Суслов о том, из чего состоит идеология Кремля – куда менее хаотичная, чем кажется
И мы это в Москве и Петербурге сейчас наблюдаем: отказ занимать позицию относительно сильной, насильственной стороны, даже если это заведомо зло и заведомо ложь.
Ну и на крайний случай это приписывание своих грехов силе обстоятельств: когда ты говоришь, что, мол, не мы такие — жизнь такая. И это вот, собственно, тоже желание себя оправдать. Да, мол, приходилось работать в концлагере, хоть и сам заключенный, — охране помогать, но так, на побегушках. Ну а что поделать? Или так, или самому умереть!
Невозможно признать, что ты примкнул к злу. И мы видим, что, хотя Россия творит безусловное, неопровержимое, задокументированное многократно зло, большая часть жителей страны научилась это в лучшем случае игнорировать, а в худшем — поддерживать, хотя бы и декларативно. А некоторые поддерживают — повторюсь, с моей точки зрения, это меньшинство — искренне, но по другой причине.
У перехода на сторону зла и на сторону лжи есть долгосрочные последствия.
И когда морок рассеется и Владимир Владимирович Путин отправится в мир иной, ничего не кончится для людей, которые на сторону зла перешли, перешли на сторону лжи.
Во-первых, жизнь без хребта невозможна без отказа от веры в этику, в существование добра и зла, в существование допустимого и недопустимого. В качестве защитного механизма, механизма эмоционального и когнитивного приспособления люди вырабатывают у себя цинизм. И мне кажется, это дорога в один конец.
Я начинаю сейчас думать, что люди из поколения чуть старше моего, поколения 50-летних, как и путинское поколение, настолько циничны именно потому, что им самим пришлось в свое время отказаться от веры в то, что возможно добро и возможно зло. Циничны они потому, что они формировались в условиях тотальной лжи, навязанных невозможных и абсурдных декларативных норм и принципов, неприемлемых и презираемых и дома, и в семье, и в неформальном кругу общения и так далее. То есть у них имеется опыт двоемыслия — как результат прежнего принуждения их советским государством к публичному декларированию заведомой лжи, эрозии системы этических координат, здоровых базовых представлений о добре и зле. И как итог — допустимость зла, готовность людей этих поколений терпеть зло.
Смена позиции через личные жертвы может привести к отчаянной защите новой позиции, даже если позиция эта раньше казалась тебе совершенно ложной. Вот был ты к Сталину нейтрален, а потом у тебя забрали и репрессировали членов семьи, и, чтобы сохранить себя, ты начинаешь убеждать себя в том, что эта потеря была оправдана, что твои родные сами были во всем виноваты, что, действительно, они были троцкистами или английскими шпионами, или недостаточно Сталина любили. И если тебе удается себя в этом убедить, то ты, пройдя через такие огромные личные жертвы и настолько себя унизив, сломав себе собственными руками хребет с таким громким хрустом, занимаешь эту позицию теперь уже со рвением. Вот объяснение феномена сталинистов среди тех, кто сам пострадал от репрессий. Невозможность признать напрасной жертву отказа от себя самого.