— Докладывайте! — потребовал начальник.

— Продукция на четыре вагона уже есть. За ночь доделаем остальное, — доложил Сулейманов. — Во всяком случае, завтра к полудню погрузим всю продукцию. Так сказать, раньше срока. За счет энтузиазма, Петр Филиппович, выходим из положения...

Начальник нахмурился, даже желваки заходили по скулам:

— Энтузиазм — дело прекрасное. А вот вы мне ответьте, что с мостом?

Сулейманов опешил — он никогда еще не видел таким возбужденным своего начальника — и неразборчиво пробормотал:

— Так сказать, я рассчитывал...

— Сколько раз вы успокаивали, говорили, что он, мол, переживет нас. А что получилось: первый же сильный дождь подмыл его. Разве дело на своих плечах таскать тяжелые ящики?.. В двенадцать ночи поедем на товарную станцию, подготовьте машину.

Сколько бы ни возмущался Петр Филиппович, такой способ погрузки был единственно реальным.

Надев плащ, Стасюк вышел на улицу.

Наступила ночь. Никто из колонистов не просил отдыха.

Вот идет Матросов, взвалив на плечи три ящика. Позади шагает Рашит. Еремеев и Петенчук несут тоже по три ящика. Сивый — два, Богомолов — один; кто сколько может поднять.

Шофер сказал Петру Филипповичу:

— Двадцать второй рейс делаю...

— На сегодня хватит, ребята устали. Пошлю на ночь одну бригаду на погрузку вагонов, а вы приедете рано утром, не позже шести.

Шофер увез последнюю партию ящиков.

Петр Филиппович, собрав ребят, сказал им:

— Потрудились на славу, идите спать. С утра снова предстоит работа, — и, отозвав в сторону Дмитриева, продолжал: — Из тех, кто не работал здесь, составьте бригаду для работы на станции. За ночь необходимо закончить погрузку доставленных туда ящиков. Кого хотите назначить бригадиром?

— В резерве я держал Андрея Богомолова.

— Не возражаю. Его бригаду немедленно направьте на станцию.

— Есть.

В кабинете Петра Филипповича дожидались учительницы. У них был воинственный вид. Он, снимая плащ, оправдывался:

— Виноват, Ольга Васильевна, не предупредив вас, сорвал уроки. Больше этого не будет. Фронтовой заказ!

Лидия Михайловна выступила вперед:

— Именно по поводу фронтового заказа мы и пришли.

— Не бойтесь, не ругаться пришли, — сказала Ольга Васильевна, — просим назначить нас на тот участок, где бы мы сумели помочь...

Взволнованный Петр Филиппович горячо поблагодарил женщин и... отказал им. Ночью он поехал на вокзал.

Красивое здание обкома, построенное архитектором в восточном стиле, с башнями, напоминающими высокие минареты, стояло на тихой улочке. Порывистый ветер гонял по тротуару почерневшие листья клена.

В приемной Стасюка приветливо встретила седая женщина, бессменный секретарь секретаря:

— Товарищ Стасюк, как всегда, прибыл вовремя, — и взглянула на часы. — Немного придется подождать. С минуты на минуту ждем Галимова, вместе войдете.

В приемную вошел быстрой походкой седой военный.

— Здравствуйте, Павловна!

Они, наверное, хорошо знали друг друга. Она улыбнулась ему:

— Добрый день. Заходите, вас ждет товарищ Муртазин.

Огромная дубовая дверь пропустила их в светлый кабинет.

Муртазин, услышав шаги, поднял голову, молча встал и направился навстречу. Он подал им руки и запросто пригласил:

— Незнакомы? Познакомьтесь!

— Военврач Галимов.

— Стасюк, начальник детской колонии.

— Приступим к делу. Всем нам дорога каждая минута. Товарищ Галимов, прошу коротко изложить суть дела. Три минуты достаточно?

— Уложусь, — ответил Галимов. — Ночью прибывают сорок дочерей Ленинграда. Мы обязаны их приютить. Между прочим, среди них много больных. Несколько раз попадали под бомбежку. Девушки изнурены, требуют внимательного ухода. Но я не имею права разместить их в госпиталях...

— Мы думаем устроить их у вас, — обратился Муртазин к Стасюку.

В первую минуту Петр Филиппович хотел категорически отказаться. Это предложение его испугало. Он сказал:

— Вы, товарищ Муртазин, прекрасно знаете, что наша колония не приспособлена к приему больных, тем более такого контингента. Кроме того, в колонии одни мальчики. У нас нет лишних корпусов, персонала, опыта...

— Медикаментов, транспорта, — добавил Муртазин.

— Да, у нас нет транспорта, медикаментов.

— Все это нам известно. Мы долго раздумывали, пока остановились на вашей колонии. У нас нет другого выхода.

Петр Филиппович понял, что вопрос решен. Он сказал:

— Есть устроить. Однако нам нужна помощь.

— Помощь окажет вам эвакоуправление. Товарищ Галимов, за вами транспортировка, медикаменты, медперсонал, а помещение, административный аппарат — за колонией.

— Ясно, — подтвердил Галимов, вставая.

Петр Филиппович вернулся к себе в полдень. Сейчас же созвал совещание. Весть о прибытии больных девочек была встречена без особого энтузиазма. Тогда Петр Филиппович сказал:

— Прием ленинградок решен. Речь идет только о том, чтобы провести это мероприятие быстро и слаженно. Я думаю, придется освободить третий корпус: предоставим его девочкам. Договоримся так. Освобождением третьего корпуса и строительством забора — больных необходимо изолировать — займется Сулейманов. Расселением юношей из третьего корпуса — Бурнашев. Транспортировкой девочек будет руководить Дмитриев. Женщины под руководством Ольги Васильевны займутся благоустройством помещения. Прием больных начнем в три часа.

Сулейманов попросил разрешения подобрать себе помощника из старших колонистов. Он предложил кандидатуру Рашита, но Петр Филиппович не согласился.

— Он мне нужен. А вы как думаете, товарищ парторг? — обратился он к Бурнашеву.

Тот, не задумываясь, предложил:

— Я лично остановился бы на кандидатуре Матросова. Он ищет себя.

Колонисты с любопытством ожидали прибытия девочек. В корпусах, за станками, во время перемен в школе шептались, шутили, громко обменивались мыслями по поводу «девчачьего взвода».

— Теперь пьеску настоящую будем ставить. Не придется больше мне изображать Анютку, — хитро подмигнул Андрей большими черными глазами.

— Сначала на ноги их надо поставить, — заметил Лысый.

— На ноги ставить — это поручим Митьке Кислороду, — захохотал Директор.

Митька недовольно проворчал;

— Не хватает только их. Придется и за них теперь тянуть лямку.

Матросова вызвали прямо с уроков. Петр Филиппович ждал его в учительской. Когда Саша вошел туда, Петр Филиппович, обращаясь к Ольге Васильевне, говорил:

— Понимаю, уход за девушками не входит в ваши непосредственные обязанности. Однако общий контроль за корпусом, — прошу иметь это в виду, — за вами.

Увидев Матросова, начальник обратился к нему:

— Я назначаю вас помощником воспитателя в новом корпусе.

Саша не скрыл своего удивления, но сказал:

— Я справлюсь, постараюсь справиться.

— Ну, тогда ступайте к Сулейманову.

«Что же я там буду делать среди сорока невест?» — думал Саша, закрывая за собой дверь.

В третьем корпусе суетились до последней минуты. Внизу устроили столовую, два кабинета для врачей, дежурную комнату. Весь верхний этаж отдали под лазарет. Стены протерли мокрыми тряпками, полы вымыли — все блестело. Приехали врачи, сестры из госпиталя. Ольга Васильевна придирчиво осмотрела весь корпус, осталась довольна, только потребовала переместить кухню в боковую комнату.

Саша с помощью пяти колонистов затопил все печи, вскипятил воду. То и дело его вызывал врач, седой старикашка в роговых очках, и ворчливым голосом отдавал приказания.

— Где же начальник? — возмущался он.

Сулейманова срочно вызвали в эвакоуправление, и Саша бегал сломя голову, торопясь сам выполнить все распоряжения сердитого доктора.

Наконец по телефону сообщили, что со станции отправлена первая машина с эвакуированными.

Встречать больных вышли все. Осветив корпус фарами, подошел синий автобус со знаком Красного Креста. Из кабины вышел санитар в белом халате, открыл заднюю дверцу автобуса и подозвал близстоящего Матросова:

— Что растерялся? Помогай!

Саша подбежал. Санитар вынул два одеяла, носилки, крикнул в машину:

— Выходите!

Первой вышла высокая девушка в белом берете и черном летнем пальто. Она не легла на носилки, легонько оттолкнула санитара и сказала слабым голосом:

— Выгружайте в первую очередь Зину. Всю дорогу я ей помогала, как могла, — и пошла пошатываясь.

Санитар снова крикнул Матросову:

— Не видишь, что помочь надо. Упадет!

Девушка, качаясь, подходила к крыльцу, санитарки суетились у машины, и никто не заметил, как девушка опустилась на колени.

Саша обнял ее за плечи, чуть приподнял и повел в палату.

Через минуту туда внесли носилки, на которых лежала белокурая худая девушка. Она открыла глаза и тихо застонала. Матросов услышал:

— Лида, где ты?

— Зинушка, я здесь, — потянулась та.

— Я боюсь, Лида. Мне кажется, я в поезде так не трусила, как сейчас. Даже бомбежка была не такая страшная.

— Не говори чепухи, Зина. Тут почти мы дома. Теперь, Зина, все страхи позади.

— Я так любила купаться на нашей Неве. Знаешь, бывало, все трусили, даже дяденьки, а мы, девчонки, лезем в воду. Мы просто не боялись холодной воды.

Саша искоса бросил взгляд на Лиду и своим глазам не поверил. Девчонка плакала.

Мальчишка ведь никогда не знает, как поступить в такое время. Саша засуетился. Наверное, от растерянности или от желания ей как-то помочь набросил на ее плечи байковое одеяло. Ничего другого ему не удалось придумать.

Доктора никогда не бывают сентиментальными, потому что они вечно заняты. Увидев столпившихся людей на самом проходе, старикашка строго прикрикнул:

— Чего столпились? Марш по местам. А ты, юноша, разве не слышал, что прибыл очередной транспорт?

Так начался прием ленинградок.

Колонисты уже давно спали. Луна медленно совершала свой путь, легкие облака закрыли туманом россыпь звезд. Резкий ветер, завывающий за окнами, заглушал слабые стоны больных.

Четыре машины одна за другой остановились у подъезда.

Санитарки мыли девушек, одевали, измеряли температуру. На кухне готовили легкий завтрак.

К рассвету устроили всех.

Саша лежал в маленькой комнате на первом этаже. Но уснуть он не мог. Перед глазами проходил весь сегодняшний день. Он вспомнил, как она, пересиливая слабость, шла к крыльцу, отказавшись от носилок ради подруги, вспомнил широко открытые серые глаза, со страхом следящие за Зиной, вздрагивающие плечи.

Новая должность была тяжелой.

На второй день Зина умерла. Саша не зашел в тот день в палату Лиды, хоть несколько раз и останавливался в нерешительности у дверей.

Круглые сутки Саша заботился о дровах, кипятке, завтраке или ужине. Рано утром на третий день Саша зашел к Лиде. Она, услышав скрип двери, повернула голову и попросила:

— Подойди ко мне!

Саша обрадовался, что Лида вспомнила его. Девушка, окинув его внимательным взглядом, упрекнула:

— Почему не заходил вчера?

— Был занят...

— Неправда. Ты три раза останавливался у двери. Я слышала твои шаги.

Саша замялся и стал очень внимательно глядеть в окно.

Лида спросила:

— Положи под спину подушку, я устала. Понимаешь, я больше месяца так.

Саша неуклюже исполнил ее просьбу. Потом она сказала:

— Мне не нравится твой чуб. Я не хочу, чтобы ты походил на хулигана.

Саша покраснел и помрачнел. Он не на шутку возмутился: кто она такая, чтобы ему указывать? Лида остановила его, когда он уже взялся за ручку двери:

— Такого суматошного видеть не приходилось. Если бы я знала, что ты вот такой, ни за что бы не позволила ввести себя в палату. Лучше бы на земле валялась, честное слово, чем ждать от тебя помощи. Ну-ка, подойди сюда...

— Не подойду.

— Ну вот что, поправь мне одеяло...

Саша все еще не двигался с места. Он не знал еще, как продолжать разговор с девчонками.

К ночи поднялся буран. Снег запорошил окна, снова плотно засыпал дорожки. Теперь ему раздолье! Ведь усталым колонистам не до него. Буран может резвиться до самого подъема.

Только Саше не до сна. Он идет по территории, по колено утопая в снегу. Перед утром снова придется затопить печку, надо запастись дровами. У ветра нет таких забот, и вообще никаких дел. Он заигрывал с Сашей, гнул ветви старого дуба. Хлопал калиткой, визжал под дверью.

А в ушах мальчишки все еще звучал ее удивленный голос: «Такого суматошного видеть не приходилось. Если бы знала, что ты вот такой, ни за что бы не позволила ввести себя в палату...»

«29 октября 1941 года.

Все произошло в тот день, когда скончалась Зина.

Первым сунул в мои руки листочек бумаги Косой, трудный парень. Угрюмый человечек.

— Что это?

— На фронт прошусь.

— Откровенно скажу, не ожидал от тебя...

— Как не ожидал? — посерел даже он в лице. — Почему? Я хуже других, что ли? Тебе не пришлось хоронить Зину, а я закапывал ее вот этими руками в землю. А ей надо было только жить...

Вслед за ним прибежали Колька Богомолов и Лешка Сивый.

— Мы слыхали, что ты собираешь заявления. Вот наши.

— За Зину? — тихо спросил я.

Они кивнули. Потом, когда держал в руках заявления Прожектора и Полундры, я уже не спрашивал про Зину. Я знал, что ребята хотят отомстить за нее и за нашу поруганную землю...

В общей куче бумаг лежало и мое заявление. В тот день оно оказалось одиннадцатым.»

На другое утро Саша тайком от врача принес и накормил Лиду супом, полученным на кухне для себя. Ему самому казалось странным, зачем он так делает, поэтому он никому о случившемся не рассказал, боясь насмешек. Кроме того, он опасался, что этим обнаружит свои чувства к девушке. Но каким-то путем о супе стало известно старому врачу в очках, и он четверть часа разносил бедного рыцаря, говорил о том, что Саша мог убить этим Лиду, о том, что девочкам нужно особое питание, и, наконец, строго приказал: