Они вышли. Непроницаемая летняя ночь окутала колонию. Массивные здания бывшего монастыря в темноте напоминали нагромождение прибрежных скал, окутанных туманом. В неизмеримо высокой дали сверкали яркие звезды. Угрюмо молчал старый дуб, живой свидетель жизни многих поколений. Молчали даже птицы. И ветер, равнодушный странник, никого не тревожил.
Старшие колонисты, дежурившие в корпусах, удивились приходу начальника в неурочное время и докладывали тихо, как бы боясь разбудить первую военную ночь:
— Товарищ начальник, корпус отдыхает!
— Товарищ начальник, все спокойно!
— Товарищ начальник, происшествий нет!
В одном из корпусов дежурил Володя Еремеев. Докладывая Петру Филипповичу, он не смог скрыть довольной улыбки, что на его участке полный порядок, — уж он, комсомолец, не подведет.
Петр Филиппович невольно поддался чувству особой торжественности, тому чувству, что овладело колонистами в этот день. Он только сказал;
— Будьте внимательны.
В первом корпусе Стасюк задержался. Ему почудился разговор в темных спальнях, он прошел по коридору. Его сопровождали Дмитриев и дежурный по корпусу Митька Мамочкин. Он шел, громко стуча ботинками. Петр Филиппович недовольно поморщился:
— Дежурный, нельзя ли потише?
Митька, словно не слыша замечания начальника, нарочно стучал ботинками, точно желая разбудить колонистов... Приоткрывая двери спален, он предупредительно включал свет и громко говорил:
— Видите, спят. Восьмой сон сменяют, товарищ начальник.
Ребята дружно храпели.
Стасюку не понравилось поведение Мамочкина, и он предупредил Дмитриева:
— Обратите особое внимание на первый корпус. Глядите в оба, спрос будет с вас...
Они расстались. Петр Филиппович пошел к себе, а Дмитриев продолжал обход, проверяя все объекты, цехи, здания.
Проводив начальство, Митька Кислород долго прислушивался. В каждом шорохе ему чудилась опасность. Потом, вскинув голову и подмигнув кому-то, недобро улыбнулся. Проворно вбежав на второй этаж, он открыл двери спальни № 5 и прохрипел в темноту:
— Подъем!
Комната моментально перестала храпеть, ребята поднимались, кто-то кого-то будил, тихонько, через определенный промежуток времени, постукивали карандашом в стену.
В дверь вошло еще несколько темных фигур.
Странную картину представляла комната в этот поздний час. Колонисты сидели в верхней одежде на белых простынях, некоторые валялись на кроватях, подложив руки под головы. Митька говорил полушепотом:
— Рискнем, ребята? Самый раз! Все подготовлено, проскользнем.
Так началось собрание без президиума и обычных формальностей. Протокола не писали, регламента не устанавливали.
— Лучшего времени не закажешь,— бросил в темноте Рыжий. — Начальник только что был, я выпроводил его, полный порядочек. До утра никто не опомнится. Ясно говорю? О том, что к чему, скажет Нос.
— Пусть каждый проверит соседа — не затесался ли кто-нибудь чужой? — приказал неустановившийся тенорок.
Вскоре донеслось:
— Все свои.
— Осмотрели под койками?
— Чужих нема...
— Чужой не чужой, теперь все равно. Уведем всех, кто в комнате. Не оставлять же тут, — пробасил Рыжий. — Ну, за дело!
Нос перевел дух:
— К утру дойдем до Юматово. А там переждем в лесочке. Потому что будут искать. Ночью оседлаем товарный. Там я знаю одно подходящее место на подъеме.
— А дальше что? — спросил кто-то.
— Как что? На фронт подадимся, — ответил Нос.
— Кто спрашивает? — сердито буркнул Рыжий. — За забором — воля. Кто куда хочет, туда и подастся. Продолжай, Нос. Пора уходить.
— Седой, Ротик, Прожектор идут первыми. Солнышко со мной. Кислород и Матрос — после нас. Полундра и его группа догонят нас у воды. Последним проходит через подземный ход Директор.
— Ну, все дошло? — прозвучал в темноте вопрос Митьки.
Комната молчала. Если бы это сборище было вчера, все было бы по-иному. Не было бы этих речей, по приобретенной привычке все начали бы быстро действовать. Однако сегодня ребята молчали, точно ожидая чего-то. В этой далекой от фронта колонии не остались равнодушными к тому, что происходит в этот час на фронте. Война посеяла бурю в мальчишеских сердцах.
Александр Матросов лежал на койке. Что с ним случилось? Почему он не подает голоса? Разве не он разработал подробный план побега? Разве не он нашел заброшенный подземный ход, когда-то служивший монахам? Кто прикрывал колонистов, устраняющих завалы? Кто назначил и настаивал на этом сроке побега — 22 июня, в ночь?
Матросов поднялся. Он решительно отбросил одеяло, громко стуча ботинками, подошел к окну, через которое пробивался слабый свет. Он еще не успел разобраться в своих мыслях, чувствах, однако молчать не мог:
— Ребята, — проговорил он с трудом, кашляя и волнуясь, — как хотите, так и думайте: я не могу в такую ночь бежать.
Комната ахнула. Рыжий метнулся в его сторону.
— В сторонке решил остаться? Или еще что надумал?
— Только вчера через мою душу проходила черта, разделяющая неволю от воли, нас от активистов, — глухо произнес Саша. — Сегодня, когда на нас напали, как же можно думать о побеге? Я спрашиваю: как? Теперь черта проходит по полям сражений. По одну сторону ее — наши, по другую — фашисты. Тут уж выбор только один: быть всем вместе, всем заодно, как кулак, как куча, как масса...
— Где у тебя проходит та самая черта, ну-ка, покажь! — проговорил Рыжий, подойдя вплотную.
Митька бросился на Сашу с ножом, но не успел нанести удар. Сильный толчок сбил его с ног, и он полетел к двери, задев плечом за спинку кровати. Это сделал незаметно вошедший в комнату Рашит. Он знал, что, только поймав ребят на месте преступления, может крепко взять их в руки.
Саша не оглянулся на спасителя и громко крикнул:
— Пусть поднимают руки те, кто не хочет бежать!
При зажженной спичке было видно: все дружно голосовали против побега.
Митька одиноко стоял у дверей, облизывая кровь, бежавшую с губ. С этой минуты Рашит по-настоящему вошел в роль командира:
— Тебя, Рыжий, там ждет Косой. Остальным по местам. Раздеться.
«24 июня 1941 года.
Штрафной изолятор, в переводе на обычный язык — надежное место, где ты без помехи можешь продумать всю свою жизнь.
— Ты меня спрашивал? — обращаюсь к Саше.
— Спрашивал.
— Чего тебе?
— Дай карандаш.
— Не положено.
— Я знаю. Но мне обязательно нужен карандаш.
— Ишь чего надумал! Ты соображаешь, что в штрафном изоляторе не разрешается писать? Читать и писать!
— Мне лишь расписаться. Я не успел поставить свою подпись, — говорит он. — И число.
Подаю ему карандаш. Была не была! Все равно за него держать ответ.
Он возвращает карандаш вместе с листком бумаги:
— Передай по назначению.
— Жалоба?
— Жалоба, — усмехнулся он. А рот до ушей!
Мне хочется ему напомнить, что его наказание чепуха по сравнению с другими. Не рыпайся, мол... А почему рот до ушей?
Я разворачиваю бумажку и глазам своим не верю. Сам себе говорю: ну и чудеса!
Сашка всучил мне свое заявление в военкомат. Собрался пойти добровольцем на фронт.
Сперва хотел вернуть ему его заявление: ну, думаю, чего он ерепенится? Семнадцати еще нет.
Потом смекнул: вот о чем надумал в штрафном изоляторе. Это же здорово хорошо: даже наказанный человек в душе не держит обиду. Он рвется туда, где жизнью может поплатиться.
Я ему не отказал, забрал заявление. Я не военкомат, конечно. Я могу собрать все патриотические заявления».
«25 июня 1941 года.
На моей тумбочке лежит заявление Саши. А я думаю о том, как судил беглецов мальчишеский суд. Самый суровый. Самый бескомпромиссный. И страшный своей честностью.
— Которые собирались быть предателями, взгляните сюда! — раздается зычный голос Еремеева. — Ишь какие, теперь слабо! Не можете взглянуть на своих товарищей?
Они стоят на виду у всех. Одиннадцать стриженых голов.
— Но вам никогда не быть предателями! — продолжает Еремеев. — Этого мы не позволим. И вы сами не позволите.
Засветились глаза. И синие. И карие. И черные. И серые. И зеленые. Одним словом, всякие.
Мальчишеский суд — самый справедливый. И суровый. И беспощадный».
«27 и ю н я 1941 года.
Утром Саша стоял у окошечка, выдавая для слесарного цеха инструменты. Он был необычно криклив и придирчив. Ленька Сивый, его первый цеховой учитель, недоуменно спросил, отойдя от окошечка:
— Чего он так разоряется? Его подменили, что ли?
— С Матросовым случилось то же самое, что и со всеми нами после двадцать второго июня, — ответил я».
«24 октября 1941 года.
— Собираем комсомольцев. Получена телеграмма. Вот почитай,— сказал Дмитриев.
Я взял телеграмму: «Фронт испытывает острую нужду боеприпасах тчк Отгрузка их задерживается отсутствием спецукупорки тчк Мобилизуйте все возможности отгрузки течение пяти дней шесть вагонов укупорки».
— Н-да!
— Ясна тебе обстановочка? — сказал комсорг. — Нам никак не обойтись без того, чтобы не мобилизовать всех комсомольцев. Заказ оборонный. Сам понимаешь, а время не терпит.
— Разве оборонное задание касается только комсомольцев? — вдруг спросил Саша. — Может, я тоже кое-что хочу сделать для фронта.
— Считай, Матросов, себя мобилизованным.
Такого парня, честное слово, обнять хочется, но у нас, колонистов, как-то это не принято. Вместо этого я отвесил ему увесистый шлепок. Пусть знает наших...»
Первое оборонное задание! Лопнуть можно от радости. Ради такого дела мальчишки готовы остаться без еды и сна. Чего уж там, они готовы отдать свои души. Ведь все эти беспризорники и бродяги всегда жили мечтой о настоящем деле. И надо признаться, их никогда не увлекали детские забавы, они льнули к взрослым, почти с завязанными глазами шли в их заманчивый и загадочный мир.
В этот день они почувствовали щекочущее дыхание фронта. Колонисты вдруг отчетливо представили себе, что ящики, сколоченные их руками, попадут прямо в руки солдат. Посредников никаких не будет. Им показалось, что протянутые руки нечаянно коснулись вспотевших ладоней подносчика или командира орудия.
У Саши сперва дело не клеилось. Не так-то просто, оказывается, сколотить ящик. Он не раз бил себе по пальцам. После чего, переживая боль, скоренько хватался за молоток. Если поранился до крови, то палец завязываешь носовым платком — сам себе скорая помощь...
Перед Сашей, как и перед другими ребятами, лежали стандартные доски. Как будто нехитрое дело — забить гвозди. Но на каждый ящик уходила уйма времени. Время от времени Матросов оглядывался на соседей: на Косого или Прожектора. У них была куда выше пирамида из готовых ящиков.
— Сноровистые и ушлые, — с завистью говорил Саша, торопясь нагнать. — И опыта, по-видимому, больше.
Вот неподалеку остановились Петр Филиппович и Сергей Дмитриев. Они следили за ходом работы: кое-кому делали шутливые замечания, а кое-какую продукцию даже браковали.
«Только бы не мою», — думал Саша, боясь поднять на них глаза.
Вдруг начальник колонии распорядился:
— Поставьте новую смену.
Саше не хотелось уходить, он сделал меньше, чем Косой, даже меньше, чем Прожектор. Ему надо потрудиться с часок, чтобы наверстать отставание.
Однако не тут-то было. Перед ним уже выросла фигура Митьки Кислорода.
— Дай сюда молоток, — прохрипел он.
— Подождешь...
Матросов как ни в чем не бывало продолжал стучать молотком. Он уже наловчился одним ударом забивать гвоздь. Стало веселее. Было бы совсем хорошо, если бы перед глазами не торчал этот Митька.
Он уже ничего не требовал. До работы он неохочий. Стоял себе и стоял.
— Хоть бы лег, что ли, — вдруг рассердился Саша. — Чего торчишь?
К спорящим подошел Петр Филиппович.
— Сколько сделал? — спросил он.
— Не считал, товарищ начальник.
— Давай посчитаем вместе.
Насчитали двенадцать ящиков.
— Один сделал?
На вопрос начальника ответил Дмитриев:
— Один.
— Хватит на сегодня. Потрудился неплохо. Иди отдыхать! — сказал Петр Филиппович.
Матросов молчал. Потом с дрожью в голосе спросил:
— А нельзя остаться до конца?
— Нет.
Петр Филиппович, подумав, предложил:
— После ужина, если захочешь, будешь помогать грузить машину.
— Есть помогать!
Пошел дождь. Долгий, нудный.
Матросов, выйдя из столовой, стал невольным свидетелем спора между Дмитриевым и незнакомым шофером, краснолицым парнем с широкими плечами. Саша не знал его. Комсорг горячился, уговаривал, сердился:
— Понимаешь, голова, фронтовой заказ!
— Разве я не понимаю, — отвечал сухо шофер. — Но если машина застрянет на этих ухабах, то от этого дело не пойдет быстрее.
— Что же делать?
— Я поставлю машину на шоссейке, а вы организуйте доставку, как и чем хотите, это ваше дело.
— Все лошади на подсобном, — вслух размышлял Дмитриев. — Пока их затребуешь, до утра простоять придется. Где же выход? Понимаешь, голова, в какое глупое положение поставил нас дождь.
— Не дождь, а сами себя. Давно бы починили мост, как же без подъезда жить? — ворчал водитель, закуривая. — По мне, хоть на себе таскайте!
Неожиданно для разговаривающих выступил Матросов:
— А что, испугаемся? — крикнул он. — И на себе таскать будем.
Шофер внимательно посмотрел на юношу и ничего не ответил.
Матросов пошел первым, подняв на плечи три ящика. За ним шел Сивый. Косой и Ибрагимов сделали что-то вроде носилок и вдвоем несли четыре ящика. Все-таки ушлые они парни.
Со стороны колонисты напоминали караван, пересекающий пустыню. Под тяжестью ноши они качались, ботинки их утопали в грязи. С трудом сохраняя равновесие, тяжело дыша (ящики нельзя было ставить на грязную землю), они шли к машине, стоящей около размытого моста над оврагом.
Работа была тяжелая и подвигалась медленно.
Перед вечером Петр Филиппович вызвал к себе Сулейманова: