БАЛЛАРД ЛЕЖАЛ В НОЧНОЙ СЫРОСТИ, удары его сердца отражались от земли. Свозь редкую полосу поникших сорняков, окаймлявших разворот на Лягушачьей горе, он наблюдал за припаркованной машиной. Внутри машины вспыхивала и гасла сигарета, а ночной ДиДжей нес пургу о том, чем можно заняться на заднем сиденье. Пивная банка звякнула о гравий. Поющий пересмешник замолчал.

Он подобрался со стороны обочины, пригнувшись, быстро подбежал, прижался к холодному и пыльному заднему крылу автомобиля. Дыхание было прерывистым, глаза расширены, слух напряжен, чтобы отделить голоса находившихся в машине от тех, что звучали по радио. Девушка сказала «Бобби». Затем повторила это имя.

Баллард прижался ухом к заднему крылу. Машина начала мягко раскачиваться. Он приподнялся и посмотрел в боковое стекло. Пара белых ног раскинулась, обхватив тень, — темного инкуба, охваченного похотью.

Это ниггер, — прошептал Баллард.

О Бобби, о боже, — сказала девушка.

Баллард, расстегнувшись, опустился на крыло.

Вот дерьмо, — сказала девушка.

Стоя на полусогнутых, наблюдатель наблюдал. Пересмешник запел.

Ниггер, сказал Баллард.

Но нет, это было не то черное лицо, которое померещилось в окне и которое казалось таким огромным за стеклом. На мгновение они посмотрели друг на друга, а затем Баллард упал на землю, его сердце заколотилось. Музыка из радиоприемника прервалась с глухим щелчком и больше не включалась. С противоположной стороны машины открылась дверь.

Баллард, заблудшая и лишенная любви обезьянья фигура, бегущая через разворот, тем же путем, что и пришел, по глине и мелкому гравию, сплющенным пивным банкам, бумаге и гниющим презервативам.

Лучше беги, сукин сын.

Голос омыл гору и вернулся потерянным и безобидным. Потом не было ничего, кроме тишины и густого аромата жимолости в черном воздухе летней ночи. Машина завелась. Зажглись огни. Она развернулась на кругу и поехала вниз по дороге.