Яне давно не снились сны, где она летала. Ей вообще или не снилось ничего, или какие-то кошмары. А вот в этот раз приснился потрясающий по пейзажу и объему сон. Она легко парила над землей, покрытой ярко-зеленым ковром из сочной растительности. Небо было иссиня-голубым и чистым, без единого облачка. Состояние свободного парения даже несколько надоело Яне. Она посмотрела вниз, ища место для приземления, и с ужасом увидела, что вместо идеально ровного зеленого луга под ней раскинулось рыжее болото с редкими кочками и подернутыми ржавой ряской топями. Яна была в панике, потому что начала терять скорость и высоту, а под ногами не не видно было ни одного твердого островка земли. К тому же голубое небо мгновенно потемнело и затянулось тревожными грозовыми тучами. Прежняя легкость тела улетучилась. Она не могла больше спокойно и вольно парить и двигалась натужными рывками, снижаясь, почти падая. Болото тягуче, маслянисто всколыхнулось. Впереди образовалась высокая рыжая волна и стала стремительно приближаться. Яна попыталась подняться выше гребня волны, отвернуть от нее в сторону, но ничего не получалось. Возникшее на гребне волны полупрозрачное лицо Петра напугало еще больше. Лицо приближалось, повторяя изгибы волны, и беззвучно шевелило ртом. Яна зажмурилась и отдалась на волю этой жуткой волны, чтобы скорее уж захлебнуться и умереть.

— Вставай! Ты кричишь! Тебе что-то снится? Кошмары?… — тряс ее за плечо Петр, сидя на краю кровати.

— Фу! — перевела дух Яна. — Чуть не утонула! Кошмар!..

— Тук-тук, — заглянул в комнату патологоанатом Витольд Леонидович.

— И ты здесь? — удивилась Яна, стягивая волосы на затылке и зевая. — А что случилось-то? Нет, конечно, спасибо, что вы вытащили меня из ночного кошмара…

— Кошмар у нас с тобой продолжается, — ответил ей Петр. — Теперь в жизни. Напомни, что ты мне шепнула на ушко перед уходом.

— Что флешку вчера кинула в урну, которая стояла на стеллаже в морге. Стеллаж, как заходишь, по правую руку. Позвонила Витольду, чтобы он открыл.

— Да, спасибо! — помахал ей рукой патологоанатом. — Я уже понял, что с твоим появлением с покоем и ночным сном я могу попрощаться.

— Извини! Это Петр не захотел дождаться утра! — ответила Яна, спуская ноги с кровати.

— Что сейчас, что с утра, ничего бы уже не изменилось, — сказал ей печальный парень. — Урны уже нет!

— А куда она делась? — окончательно проснулась Цветкова.

Витольд Леонидович понял, что теперь его выход в прямом и переносном смысле.

— А ты не поняла, куда свое что-то положила? И я, старый дурак, не заметил! Прах умершего спокойно себе стоял на полочке, никого не трогал, дожидался похорон, так ты и его осквернила!

Яна зарделась.

— Не знала, что там прах! Стоит какая-то… ваза! А как она в морге оказалась?

— А где ж ей быть?! — спросил Витольд Леонидович. — Прах, морг — самое место. Не на рынке же.

— В крематории, наверное! — развела руками Яна.

— Мой друг, работающий в крематории, проведя свою работу, принес мне урну три дня назад.

— Почему тебе? Как родственнику, извини, усопшего? — спросила Яна.

— Что, сильно смахиваю на человека, у которого осквернили прах родственника? Поговорил бы я с тобой по-другому, Цветкова. Я вообще считаю, что Мартин с тобой сильно деликатничает. Всыпал бы по первое число! — сильно стукнул патологоанатом кулаком по столу.

— Э! Совсем, что ли? — передернула плечами Яна. — Я это… многодетная мать.

— Ты своим материнским героизмом не прикрывайся! Не поможет! — патологоанатом взглянул на Петра. — Небось, влезла к тебе в душу и завладела предметом.

— Так и было, — кивнул парень. — Убейте, не понимаю, как отдал ей флешку…

— Предатель! — фыркнула Цветкова.

— А потом так раз… — усмехнулся Витольд Леонидович. — И своими пальчиками с вампирским красным маникюром — в прах человека! Мол, я ничего не знаю, ничего не ведаю! Исчадье ада ты, Цветкова!

— Громко сказано, — ответила она. — Может, это ты хочешь прикрыть свои делишки с человеком из крематория? — предположила Яна, вставая и запахивая на себе халат как можно туже.

— Жил-был один человек, родственники у него жили далеко, и было их не так уж и много. И вот этот человек умер. Связались с его родственниками. Охи-ахи оставим за кадром. Родственники вышли на врачей, попросили кремировать родственника, оплатили все дистанционно. Потом слезно попросили где-то немного подержать их урну, пока сами не прилетят за ней в Питер и не заберут, чтобы похоронить на родине. Вот мой приятель и попросил ненадолго, на пару недель, поставить урну у меня. У них в крематории урн много. Чтобы, значит, не перепутать и не потерять. У меня она стояла в гордом одиночестве, и ты даже назвала ее вазой. Я не вижу здесь никакого криминала. Обычное человеческое отношение, помощь.

— Запаивать надо было! — сказала Яна.

— Так запаяли. Вчера вечером, когда за ней родственники приехали. Я отказывался, но они заплатили за беспокойство аж пятьдесят тысяч. Люди, сразу видно, что не бедные, — сказал Витольд Леонидович, нервно прохаживаясь по комнате. — А что там было-то, на флешке?

— Мы не знаем, но что-то очень важное, — ответил Петр, выглядевший бледнее, чем обычно.

Яна чувствовала свою косвенную вину.

— И кто они? Куда уехали? Или, может, здесь остановились? — спросила она.

— Умершего по официальным документам звали Максим Лютиков. Отчество, вроде, Михайлович. А приезжал его брат Лютиков Богдан Михайлович с женой.

— От чего он умер? — спросил Петр.

И вдруг Витольд Леонидович истерично засмеяться, и Яне с Петром какое-то время пришлось подождать, пока он успокоится.

— Максим Лютиков был игроманом, — сказал патологоанатом. — Сначала сосал деньги из родителей, потом его женщины содержали. А он все сидел за компьютером, ел вредную пищу и играл. В итоге остался один, разжирел до ста восьмидесяти килограммов, никого не слушал, лечиться категорически не соглашался. Зарос грязью, сидел и играл…

— На что жил? — спросил Петр.

— Родные, то есть брат, махнули на него рукой… Максим стал его болью. Мать умерла раньше времени от переживания за сына. Последнее время никто ему не помогал. Так он написал пару популярных игр, пару каких-то серьезных программ, за что хорошо заплатили. Ему каждый месяц капали нехилые роялти за использование программ, за покупку и скачивание игр. Максим тратил все на еду да на компьютерное оборудование. Именно за игрой, за компьютером, у Максима Михайловича остановилось сердце. А было ему всего сорок. И вот по иронии судьбы даже в его прах вы запихнули свою компьютерную штуковину, — выдохнул Витольд Леонидович.

— Ничего смешного! Он сам притягивал к себе все компьютерное, потому что жил этим, и флешку притянул, — ответила Яна.

— Его брат, забирая урну, сказал, что они спешат в аэропорт, что опаздывают на рейс. Так что, думаю, они уже не в Питере. И так столько денег потратили!.. Да и повод не очень веселый. Оставаться в городе для чего? Посмотреть город, посетить музеи и рестораны? А в гостинице будет ждать захоронения урна с прахом брата? Перспективка, скажем, так себе. Пепел Клааса и без того лишние две недели стучал в его сердце, требуя захоронения.

— Куда они полетели? — спросил Петр.

— Только не говори, что двинешь следом! — воскликнул патологоанатом.

— Куда?

— В Сочи. Они там живут. Адрес я не спрашивал, мне как-то это ни к чему было. Шучу! Узнал, что они из Сочи, возбудился и спросил, а если на отдых приехать? Ну, я так, на всякий случай… А Богдан совершенно серьезно и говорит, мол, пожалуйста, приезжайте! Они как раз домик-бунгало сдают на берегу моря. Адрес: улица Веселая, дом двадцать. Романтическая обстановка. Все удобства. Нет, вы что, серьезно полетите за урной? Что же такого важного в ней было? — искренне удивлялся Витольд Леонидович.

— Говорят же тебе, не знаю, — буркнула Цветкова.

— Что-то серьезное, важное… — сказал Петр. — Я отцу обещал, не могу его подвести. Он сейчас на войне, рискует жизнью, даже не знаю, что с ним. Я — его единственный сын, которого он попросил только вот об одном. Так я и с этим не справился. Выходит, я подвел его… Нет, я поеду и найду ее, эту чертову флешку.

— Я что, тебя одного оставлю? Ну уж нет! Мне тоже перед твоим отцом краснеть не хочется. Где ты? Почему я отпустила тебя одного? Это даже не обсуждается! Едем вместе! Тем более что это моя вина — я же положила флешку туда, в чем увезли ее потом в Сочи.

— Мне, ребята, страшно на вас смотреть, — заявил Витольд Леонидович. — Зная размах деятельности Яны и во что она может влезть… А на подстраховке только хлипкий юноша…

— Не хлипкий я! — тут же возразил Петр.

— Но еще молодой, неопытный! Встречаться с твоим отцом и объяснять, почему я отпустил вас одних, не горю желанием! Едем вместе!

— Ты еще моего отца захвати, мою мать, мать Мартина… Вот повеселимся-то!.. — съязвила Яна.

— Зачем? Мы им даже не скажем. Мы же быстро: туда и обратно, — возразил Витольд Леонидович. — А ты, — посмотрел он на Петра, — не слушай больше эту женщину!

— Страхуйте меня! Не слушать ее? Это выше моих сил. Она меня завораживает, словно медуза-горгона, — усмехнулся Петр.

— Тебя можно понять, это у вас семейное, — засмеялся патологоанатом.

— Я не могу ехать в таких условиях, — шепотом на ухо Витольду Леонидовичу сообщила Яна, оказавшись в плацкартном вагоне поезда Санкт-Петербург — Сочи.

— Кто-то не хотел лететь самолетом… — услышал ее Петр.

— Подумаешь, княгиня какая! — округлил глаза патологоанатом. — Так отдалиться от рабочих и крестьян! Фамильные замки ей подавай, апартаменты, отдельные вагоны… Не было билетов, извините, королевна, ни в СВ, ни в купейный. А ехать ты вызвалась, — ехидно сказал Витольд. — Итак, выкупили четыре места на троих, чтобы никто не подсел. Весь вагон выкупить не смогли. Все уже продано. Курортный сезон…

Яна сидела, вцепившись в свою дамскую сумочку, и с ужасом смотрела на сидящих напротив мужчину и женщину неопределенного возраста, заселившихся на боковушки. Они смачно жевали традиционную дорожную еду — сваренные вкрутую яйца, истекающую соками курицу, помидоры… По узкому проходу сновали озабоченные чем-то своим люди, по всему вагону с разной степенью противности орали дети, а по соседству время от времени заходилась в пронзительном лае собачонка мелкой породы, которую, наверное, пронесли сюда нелегально.

— Давно так не ездила, — вышла из оцепенения Яна. — Совсем разбаловалась. А ведь в детстве даже в общем вагоне ехали с мамой с юга. Стоячие места! До сих пор помню, как впихнули нас. У меня правая нога в одном вагоне, левая на сцепке в другом. И они так жутко грохотали, качались вверх-вниз, вверх-вниз… И я с ними — туда-сюда, туда-сюда… Ногу было некуда поставить — сколько народу ехало! И платили все в карман проводнику, лишь бы взял. Он — царь и бог. Я маме тогда сказала, что так до Москвы я не доеду…

— Ничего себе у тебя воспоминания! — кажется восхитился Петр. — Сейчас на РЖД более-менее порядок. Это когда было-то?

— Так до революции, внучок, — старческим голосом изобразила Яна. — Гражданская война, мешочники… И на броневичке, кстати, с Лениным — тоже я!

— Да ладно!.. — подыграл Петр. — Ну, и как он, Ильич, как человек?

— С огнем играешь! — предостерег его Витольд Леонидович и обратился к Яне: — Если ты так ездила, то эти условия тебе раем должны казаться. У тебя вот есть отдельная койка. Можешь ложиться и спать.

— Тридцать часов? Да и не хочу я спать. Как тут уснешь? — ответила Яна, прижимаясь щекой к оконной раме.

Петр встал, распаковал один из комплектов постельного белья, вытащил простыню и натянул ее между верхними полками, соорудив своеобразное купе.

— Так лучше? — спросил он.

— Значительно, — несколько оживилась Цветкова, — хоть какое-то укрытие.

— Любите вы подальше держаться от народа… — кажется, пошутил Витольд Леонидович.

Людской гул в вагоне устоялся, немного поутихли дети, даже собачонка по соседству уже не лаяла, а как-то ворчливо поскуливала под стук колес. Пахло все теми же вареными яйцами, копченой курицей и, кажется, лапшой быстрого приготовления.

Яна то и дело поглядывала на часы, словно это могло помочь поезду ехать быстрее.

— У нас не купе — не запереть. Все вместе уйти не можем, — сказал Витольд Леонидович. — А Яне, я смотрю, некомфортно. Да и есть наверняка хочется. Поэтому, молодежь, идите в вагон-ресторан, развейтесь. Опять же убьете пару часов. Уж больно медленно в нашем вагоне время тянется! Да и мне перекусить принесите… И пивка!

Петр с Яной, поднырнув под натянутую простыню, двинулись в сторону вагона-ресторана, оставив Витольда Леонидовича на страже их нехитрого скарба.

Вагон-ресторан Яне сразу понравился. Столы с накрахмаленными белоснежными скатертями и сверкающими приборами, красивые кресла с высокими спинками, приветливый персонал и великолепный, словно совсем не такой, как в плацкартном вагоне, плавно плывущий пейзаж за окном.

— Вы вдвоем? Присаживайтесь. Наше меню…

Яна взяла заламинированную картонку меню. Выбор был невелик, но поесть и попить было что.

— Мне грибной жюльен и шницель с пюре, — сказала она.

— А мне бутерброд с красной рыбой и шницель с картофелем фри, — заказал Петр.

— Шампанское, вино, коньяк, пиво?… — предложила официантка.

— Бутылку шампанского, — потребовала Яна.

— Лучшего! — добавил Петр.

— У нас краснодарское, но из резервного фонда. Полторы тысячи бутылка. Наценка РЖД и ресторана…

— Идет! — согласился Петр.

— Пить вдвоем будете? — вдруг спросила официантка. — Извините! Можно паспорт молодого человека?

— Мне двадцать четыре!.. — покраснел Петр.

— Подтверждаю, — кивнула Яна.

— Хорошо, верю, — улыбнулась официантка и удалилась.

Яна блаженно откинулась в кресле и вытянула свои длинные ноги. Одета она была в платье итальянской длины, по фигуре, яркой, еще чуть-чуть — и вульгарной леопардовой расцветки. Но этого чуть-чуть как раз и не произошло, может быть, благодаря люрексу, пронизывающему желтые пятна, или темным, сумрачно мерцающим пайеткам, пущенным по пятнам темно-коричневым. Платье сверкало и переливалось, поражая воображение, и очень шло Яне. На шее висели цепочки желтого и белого золота — штуки три, на двух из которых висели крупные кулоны. В ушах — золотые кольца устрашающего диаметра. На пальцах с красным маникюром два красивых перстня с бриллиантами. Стройные ноги заканчивались открытыми туфлями золотого цвета из натуральной кожи на каблуках выше среднего.

Петр, конечно, ничего не знал ни о люрексе, ни о пайетках, но смотрел на Яну, не отрывая глаз, загипнотизированный ее привлекательным лицом, стройной модельной фигурой и вообще каким-то новым, на грани фола, образом. Ну, разве дашь этой очаровательной женщине больше тридцати — тридцати пяти?

— Ты меня рассматриваешь, словно впервые увидел… — сказала Яна.

— Да так… — спохватился Петр, — Никак привыкнуть не могу. У тебя одежда… Не для путешествий по железной дороге.

— Что такого? — посмотрела на себя Яна. — Удобное трикотажное платье. Я всегда так одеваюсь. Предлагаешь надеть трико с вытянутыми коленками и безразмерную, убитую стирками, но удобную футболку?

— По крайней мере, ты бы слилась с другими пассажирами, а так все на тебя странно смотрят.

— А я не хамелеон, чтобы с кем-то сливаться.

— Зачем каждый день выливать на себя по литру духов, которыми убито все пространство вокруг тебя в радиусе ста метров? Розыскная собака, если придется тебя искать, сломает нюх и выйдет в тираж с производственной травмой, — довольно едко проговорил Петр.

Впрочем, Яне даже понравилось. Ее большие голубые и совсем невинные глаза слегка сузились в улыбке.

— Зачем меня с собаками? Или это будет следующая ситуация, куда ты хочешь меня затащить? Я не записывалась на тренинг «Выйди из зоны комфорта». Просто духи у меня эксклюзивные, очень высокого качества, стойкие. Они даже в вещи вот впитываются на века. — Яна оттянула ворот платья и понюхала его. — «Леди ночь»… Бешеные деньги за несколько миллилитров. Кстати, твой отец подарил…

— Ваше шампанское, жюльен, салат. Приятного аппетита. — порадовала их подношениями официантка и ушла.

Яна подняла фужер и посмотрела на мелькающий за окном пейзаж сквозь напиток с его всегда жизнерадостными пузырьками.

— Как я люблю путешествовать по железной дороге в СВ! Как мне сейчас не хватает Мартина!.. Сидел бы напротив, смотрел бы на меня завораживающим, любящим, все понимающим взглядом. Нет у тебя таких глаз, — проговорила она, отхлебнув шампанского.

— Не собираюсь я его заменять. У меня глаза моей матери. Она, кстати, тоже всегда вспоминала его самый необыкновенный и сексуальный взгляд на свете, — ответил Петр и тоже пригубил из фужера.

— Извини!.. Не хотела обидеть. Просто очень мне его не хватает. Сердце болит, душа…

— Я, наверное, понимаю, — принялся Петр за еду. — У самого как-то не получилось сильно влюбиться, но друзья рассказывали… Именно про такие сильные чувства. Одного только не понимаю…

— Чего? — уточнила Яна.

— Если все так страдают, «сердце болит, душа», — передразнил он ее, — зачем тогда вообще любить-то? Для чего все это?

— Прожить без страданий надумал? Не получится! Человек становится цельной личностью и в невзгодах тоже. А любовь, я тебе скажу… — задумалась Яна. — Сердце болит, но оно огромное, — развела Яна руками. — Легкие дышат, и они такие! Мыслей еще больше! То-то поэты в любви свои лучшие стихи сотворили, а художники лучшие картины написали. Ты словно вырастаешь, а за спиной — огромные крылья. Это чувство полета для человека, рожденного ходить по земле, может дать только любовь. И мне жаль людей, которые прожили жизнь без любви. Не проси себе такой судьбы — пресной, ровной, бесцветной, без потрясений и полета. Ты еще молод, все у тебя будет, встретишь свою любовь.

Петр улыбнулся.

— Даже страшно, сколько надо пройти, искать!.. Отец недавно сказал, что много у него чего в жизни было. Женщин тоже. Но понял он, что полюбил, только с тобой. Я боюсь пропустить, не понять, когда случится именно это. Девушек много, все разные, красивые… Я общаюсь, имею отношения, но ничего такого сильного не чувствую.

— Не пропустишь. Почувствуешь. Я тоже так думала, пока не встретила твоего отца. Это озарение! Мы нашли друг друга уже не юными, тебе, может, повезет раньше.

— Как будто ты до отца никого не любила, — усмехнулся Петр.

— Говоришь, как инфантильный подросток.

— Отсутствие мужского воспитания, — огрызнулся Петр.

Яна отодвинула от себя пустую тарелку и вытерла губы бумажной салфеткой.

— Послушай, Петр, мне иногда кажется, ты говоришь со мной с раздражением. Словно я увела твоего отца из семьи. А мы познакомились с Мартином, когда он думал, что овдовел. Потом оказалось, что это не так. Но жена у него была Настя, а, прости, не твоя мать.

— Не хотел производить на тебя такое впечатление. Ты прекрасно знаешь, что отец на моей матери женат не был. Мимолетная связь, после которой она ждала его всю жизнь. А он был благодарен этой связи — в результате появился я, — ответил Петр.

— Так и не злись на меня!

— Ваши шницели, вечер добрый, — принесла им горячие блюда официантка. — Может, десерт?

— Нет, нам с собой еще шницель, салат с креветками и бутерброд с красной рыбой. Еще две банки пива, — попросила Яна. — Нас в вагоне человек голодный ждет.

— Пусть сюда приходит.

— Поздно, мы уже сами отнесем.

— Чего же вы ждали? У нас доставка бесплатная. Будет кушать параллельно с вами. Вагон и место? — спросила официантка.

— Мы и не знали! Сейчас оплатим, а вы ему отнесите!

Яна назвала вагон и место.

— Сделаем, — официантка отошла от них, как-то странно посмотрев Яну.

— Не тянешь ты на пассажирку плацкарта, — пояснил ее взгляд Петр.

— Что делать, — вздохнула Яна и сделала глоток шампанского.

Поезд стучал колесами, мерно покачивался, убаюкивал.

— Нехороший я человек, — вдруг выдала Яна, чокаясь с Петром фужерами.

— Потому что меня спаиваешь? — усмехнулся он, улыбаясь.

— Прямо! Ты — эгоист, только о себе и думаешь! Как будто весь мир должен вертеться вокруг тебя. Я подумала, что Мартин сейчас без света, без воды. Может, в окопе? Его жизни грозит опасность. А я тут капризничаю, не хочу ехать в плацкарте! Стыдно! Я исправлюсь! Я все стерплю. Ты только пообещай, что если Мартин вдруг выйдет с тобой на связь… Даже если он скажет не говорить мне… Все равно скажи! Мне очень важно знать, что он жив!..

— Не волнуйся, не утаю, — пообещал Петр.

Тут в вагон-ресторан завалились очень громкие мужчины, два приятеля, которые явно находились в состоянии крепкого подпития. Официантка отвела их подальше от Яны и Петра и посадила на другую сторону вагона.

— Молодые люди, потише. Здесь все отдыхают, — попросила она.

— Да-да… Все! Хозяйка! Все! — заверили они.

Яна посмотрела на молодого Петра с особой нежностью.

— Странная у нас ситуация… Не знаем, что там на флешке, но должны были передать ее Ивану Георгиевичу?

— Да…

— Теперь у нас нет флешки. Человека, которому мы должны были ее передать, тоже нет. Погиб… Двойное зеро. Обнулить бы все и забыть, как страшный сон. Однако мы за флешкой едем. Возможно, нам даже удастся ее вернуть… Дальше-то что? Куда мы с ней, к кому? Ивана Георгиевича не воскресить.

— Что предлагаешь?

— Вот думаю, насколько эта самая флешка нам теперь полезна без того человека, которому она предназначалась, — рассудила Яна, провожая официантку взглядом. Наверняка понесла еду к их голодному другу. — А Мартин тебе точно не разрешал отдать ее кому-то другому? Тоже очень проверенному человеку…

— В том-то и дело! Я бы сказал…

— Господи, что же делать? Есть у меня в Москве один человечек — надежный, честный, порядочный.

— Отец его знает? — спросил Петр.

— Знал… Знает… — поперхнулась Яна, у которой были очень сложные отношения со следователем Виталием Николаевичем Лебедевым, его, собственно, она и имела в виду.

Яна еще в молодости свалилась ему, как снег на голову. Она проходила и свидетельницей по разным делам, и даже подозреваемой. Виталий сначала шарахался от нее, как от чумы, потом смирился, поняв, что это его крест, или насланная кем-то на него порча, или чей-то сглаз… В общем, много вариантов. Так, через «не хочу!» и «за что?», завязалась многолетняя дружба — для Яны и неразделенная любовь — для Виталия Николаевича, который долго не мог или боялся в это поверить. В один из моментов отчаяния, которые нет-нет, а случались у Яны, она даже согласилась выйти за него замуж, убедив себя, что нет никого более проверенного и надежного рядом. Слава Богу, этой очередной ошибке в жизни Яны помешал Мартин! Сердце следователя из Москвы было окончательно разбито. А Яна, наконец-таки встретив своего Мартина, на долгие годы прекратила поиски личного счастья.

— Если отец знает твоего знакомого, что же он мне не сказал? Чтобы я флешку ему отдал? — спросил Петр. — Или хотя бы внес в список лиц, которым можно доверять…

— У него были личные причины, — отвела глаза Цветкова. — А я ему верю!

И тут как-то уменьшилось пространство, притух свет и стало меньше воздуха. Над Яной нависла крупная фигура здоровенного мужика, одного из тех, что недавно шумно ввалились в вагон-ресторан.

— Какая эффектная женщина! — дыхнул он на нее несвеже. — А кавалер-то у вас молокососный какой-то… Вам нужны настоящие мужчины!. Проведем вечер по-взрослому?

— Гражданин, — отклонилась от него Яна, — займите место, согласно купленным билетам! И не шумите!.. Вам же было сказано! — напомнила она решительно.

— А то что?

Мужик взял своей потной ладонью прядь ее волос и с каким-то животным, из дикой природы звуком втянул ноздрями воздух, понюхал, стало быть.

Нежная кожа Яны покрылась мурашками.

— Убери руки от нее! — встал Петр.

— А то что? — усмехнулся мужик, поворачиваясь к нему.

— Не надо, Петр! Это всего лишь пьяный ублюдок, — вскрикнула Яна.

Мужик отвлекся на нее. Видимо, не понравились ее слова. Глаза его наливались кровью и злобой. Вся его мерзкая харя зловеще побагровела…

— Ах, ты!.. — только и успел произнести он.

И тут же получил от Петра сильнейший удар по корпусу, справа, туда, где печень, и еще один — по подбородку. Мило! Мужик шумно рухнул в проход — головой по ходу движения состава.

Единственной для Яны неприятностью стало то, что в его ручище остался клок ее волос. Она даже вскрикнула от боли.

А на Петра с побагровевшей от злобы мордой, с невнятными, но грозными матюками уже несся товарищ поверженного. Он был помельче и пошустрее.

— Ах ты козел!.. — удалось разобрать, когда он приблизился. — Держись, братан… Урою молокососа! Получи, гаденыш!..

Мужик замахнулся и все… Петр успел увернуться, ловким приемом вывернув ему руку, уложил мордой в пол и коротко и резко ударил кулаком в затылок. Мужик затих.

— Ты убил его? — шепотом спросила Яна.

— Очухается.

Яна расслабилась.

— А ты хорош! Не ожидала… Думала, самой придется бутылкой отмахиваться, — поделилась она неосуществленными планами. — Ты как?

— Нормально. Я знал, что они пристанут, был готов. Не отводили от тебя взгляда, что-то обсуждали, мерзко хихикали, — усмирив дыхание, ответил Петр.

— Чего тут обсуждать? — осмотрела себя Яна.

— Ну, когда мужики выпьют, им уже все равно, — как бы утешил ее Петр и осекся: — Что-то не то сказал?

— Хотела тебе спасибо сказать за то, что вступился, теперь не скажу, — обиделась Цветкова.

Один из поверженных мужиков застонал. И тут как раз вернулась официантка.

— Доставила ваш заказ. О, господи! — чуть не споткнулась она о тела в проходе. — Что здесь произошло? Так и знала! Не надо было мне этих пьяных пускать! Не пострадали? — обратилась она к совершенно невредимым Яне и Петру и перешагнула через стонущих мужиков.

Хотя им явно нужна была помощь.

— С нами все хорошо, — улыбнулась Яна.

— Вызываю полицию и бригадира поезда!.. — решительно сказала официантка.

И тут, как ни странно, у не пострадавших и у пострадавших мнения впервые совпали.

— Не надо полиции! Все нормально, — нервно передернув плечами, попросил Петр.

— Да, мы хотим вернуться к себе в купе и отдохнуть, — подтвердила Яна.

— Начальница, — подал голос один из мужиков, — не надо легавых! Люди не в претензии. Мы тут ничего не разбили… Приносим, значит, эти… свои извинения… Если что, денег дадим…

Петр взял Яну за руку и повел из вагона, оставив наличные за ужин с лихвой.

— Приятного путешествия! — сказала им вслед официантка и уже совсем другим тоном добавила для тех, кто в проходе: — Быстро собрались и пошли отсюда! С вас пять штук за драку и дебош…

Петр подавал Яне руку и помогал ей переходить из вагона в вагон. А она с особым чувством закрывала за собой железные двери, словно боялась, что за ними погоня.

— Зачем ты сказала, что мы идем в купе? — спросил Петр.

— Запутываю следы. Вдруг эти бандиты захотят найти нас и отомстить! Будут искать в купейных вагонах, а не в плацкарте. И кстати, здесь менее опасно, люди кругом. Вот он, явный плюс плацкартного вагона! — сказала ему Яна, радуясь, что Петр смотрел на нее по-другому, более мирно, что ли. — А вот и мы!

Яна встала на нижнюю полку и нависла над простыней, желая сделать Витольду Леонидовичу приятный сюрприз.

В этот же момент ее нога на чем-то поскользнулась, и она резко полетела вниз, срывая простыню, которая почему-то была не белой, а с такими красными пятнами. Просто она сразу не заметила.

Уже с пола она с немым укором взглянула на Петра — почему не поймал? Но тот, не отрываясь, смотрел куда-то в сторону окна их купе. На нем лица не было! Она проследила за его взглядом и обмерла.

Витольд Леонидович лежал ничком на столике, а где-то между шеей и лопатками из его тела торчала рукоять ножа. Кровь пропитала его одежду и струйками потекла на пол. Кровь была на стенках, оконном стекле, на узких зеркалах над нижними полками, пропитала упавшую на пол скомканную простыню…

Сработала жуткая, въедливая, визгливая сирена. Это истошно, на одной ноте орала женщина, ехавшая с мужчиной напротив них на боковых местах.

Яна закопошилась в кровавой жиже, стукнулась головой о полку и… с удивлением обнаружила, что, оказывается, умеет скакать на лошади.

«Может, это врожденное? — на удивление спокойно подумалось ей на отлете сознания. — Вроде не училась… И без седла… И конь машет ногами в воздухе. Да он лежит!.. Теперь понятно, почему так легко и комфортно… Конь-то волшебный!.. На таком любой полетит…»