Время от времени на протяжении последующих двух недель я, сидя за столом в банке, разбирался в финансовом хаосе Оливера и на специальном заседании правления привел причины, по которым ему нужно предоставить время, прежде чем лишать права пользования имуществом и продавать все с молотка.

Я попросил три месяца, что было признано беспрецедентно возмутительным, и ему дали два, над чем Гордон тихонько посмеивался, когда мы вместе спускались в лифте.

— Полагаю, два месяца — это именно то, чего вы хотели? — спросил он.

— Э-э... да.

— Я вас знаю, — сказал он. — Перед заседанием было решено, что можно дать максимум двадцать один день, а кое-кто хотел ликвидировать дело немедленно.

Я позвонил Оливеру и сообщил ему:

— В течение двух месяцев вы не должны выплачивать ни проценты, ни основную сумму, но это только отсрочка, причем по особой, сказочно необыкновенной уступке. И я боюсь, что, если мы не решим проблему с Сэнд-Кастлом или не явимся в страховую компанию с железными доводами, по которым они должны будут заплатить, прогнозы у нас скверные.

— Я понимаю. — Голос его звучал спокойно. — Надежды у меня мало, но все равно спасибо вам за передышку — я по крайней мере смогу закончить программы остальных жеребцов и продержать здесь жеребят, пока они не подрастут настолько, что смогут перенести переезд.

— Что-нибудь слышно насчет Сэнд-Кастла?

— Неделю его держали в Исследовательском центре, но так и не выяснили, что с ним такое. Признаться, они не слишком рассчитывают найти что-нибудь в его сперме, однако сказали, что пошлют образцы в другую лабораторию.

— Они делают все, что могут.

— Да, я знаю. Но... Я хожу повсюду и чувствую, что это место больше мне не принадлежит. Что оно не мое. В душе я уже знаю, что потерял его. Не огорчайтесь, Тим. Когда это случится, я буду готов.

Я положил трубку, не зная, хорошо ли такое смирение, раз он не раскисает под ударами судьбы, или плохо, раз он сдается так скоро. Большая часть его трудностей лежала еще впереди, они примут облик заводчиков, которые потребуют возвращения взносов за жеребца, и ему нужна будет твердость, чтобы признаться, что в большинстве случаев он не может их вернуть. Деньги уже находятся у нас, а вся ситуация подлежит рассмотрению законниками.

Слухи о позоре Сэнд-Кастла до сей поры были лишь невнятным перешептыванием по углам, но я мог заранее предсказать, что первый вопль, вспоровший тишину, прозвучит со страниц «Что Происходит Там, Где Не Должно Происходить». Банковские шесть экземпляров в тот день, когда Алек их принес, еще перед обедом были зачитаны до дыр; в глазах, что поднимались от страниц, читалось все, что угодно, от ярости до кривой усмешки. Три коротких абзаца, озаглавленных «Дом на песке», гласили:

"Не стройте ваш дом на песке. Не делайте ставок на Сэнд-Кастла. Пять миллионов фунтов, одолженных неким престижным торговым банком на покупку жеребца, ныне, похоже, смыло волной. Ко всеобщей досаде, капиталовложения принесли негодную прибыль, дали, говоря попросту, изуродованных жеребят.

Сейчас ломают голову, сможет ли банк свести потери к минимуму, поскольку в настоящий момент жеребца можно рассматривать как полтонны чрезвычайно дорогостоящего собачьего корма".

— Дело сделано, — сказал Гордон, и я кивнул; Ежедневные газеты, всегда почитавшие «Что Происходит...» первоисточником новостей, появились на следующий день со спортивными колонками, в которых подошли к делу более осторожно, спрашивая: «Порченое ли семя у Сэнд-Кастла?» — и пользуясь выражениями типа: «до нас дошли слухи» и «нас надежно информировали». Поскольку наш доморощенный источник не упомянул названия банка, не сделали этого и газеты, и для них, конечно, сам банк мало значил по сравнению со значением новостей.

Оливер, как говорилось в этих статьях, будучи многократно спрошен, сколько именно в точности жеребят Сэнд-Кастла родились уродливыми, ответил, что не знает. Он слышал о некоторых, да, конечно. От комментариев он отказался.

Еще днем позже газеты принялись печатать телефонные сообщения с конных заводов, где расплодилось рассеянное семя Сэнд-Кастла, и вести счет бедствиям. Оливер, как сообщалось, теперь был вынужден сказать, что конь находится в Исследовательском центре в Ньюмаркете и делается все возможное.

— Беда, — хмуро сказал Генри за обедом, и даже несогласный директор воздержался от оскорблений, разве что повторил четыре раза, что мы стали посмешищем всего Сити и это целиком на моей совести.

— Выяснили, кто убил дочь Нолеса? — спросил Вэл Фишер.

— Нет. — Я покачал головой. — Он говорит, что полиция больше не приходила в дом.

Вэл опечалился.

— Такое горе для него, вдобавок ко всему.

Прозвучал сочувственный шепот, и не думаю, что я помог бы делу, если бы передал им, что полиция думает о конюхах Оливера.

— Этот тип Вайфолд, — услышал я от Оливера во время одного из наших почти ежедневных телефонных разговоров, — он чуть не открыто сказал мне, что я сам напрашивался на неприятности, удерживая юную девушку в таком месте, где полно парней. Более того, многие из них той ночью были навеселе, а так как в деревне три паба, то они даже пили не вместе и не имеют понятия, кто где был. По одной из версий Вайфолда, кто-то из них накинулся на нее, а Дэйв и Сэмми его спугнули. Одно и двух: или это был Найджел, или кто-то чужой подошел с дороги. Вайфолд груб, как наждак, но меня это уже не заботит.

Он ни во что не ставит мою дисциплину. Говорит, я не должен позволять моим работникам пить — как будто их удержать можно. Они люди вольные. Это их дело, а не мое, на что они тратят деньги и время в воскресенье вечером.

Единственное, я могу принять меры, если они не вернутся в понедельник утром. А Найджел еще пальцем не мог шевельнуть! — Тут он поперхнулся ело вами. — С какой стати Найджелу ожидать, что ребята останутся трезвые, если сам в стельку? И говорит, ничего не помнит, что случилось той ночью, когда Джинни погибла. Вообще ничего. Полное алкогольное затмение. С тех пор он стал очень послушным.

Я сознавал, что директорам ничуть не больше, чем детективу Вайфолду, придется по душе всеобщая невоздержанность. Видимо, Найджел потакал работникам оттого, что сам был подвержен той же слабости и помнил об этом. Полиция не нашла орудия убийства, сказал Оливер на следующий день. Вайфолд уведомил его, что никаким способом нельзя определить, чем был нанесен удар, проломивший основание ее черепа. Ее волосы над проломом не содержали никаких необычных частиц. Судмедэксперт придерживался мнения, что удар был один, очень сильный. Она мгновенно потеряла сознание. Вряд ли даже почувствовала. Кажущееся временное полуосознанное состояние было иллюзией: часть ее мозга функционировала, она не понимала ничего.

— Наверное, это благо, — сказал Оливер. — С некоторыми девушками случалось такое... Как только вынесли их родители.

Еще он сказал, что его жена вернулась в Канаду. Смерть Джинни не сблизила ее мать и отца, скорее, завершила полный разрыв.

— Собачий шампунь? — переспросил Оливер. — Вайфолд говорит, что это именно он и есть, они проверили. Он спрашивал Найджела и всех остальных, чья это штука, этим ли мыли Сквибса, но никто ее не признал. Вайфолд считает, что Джинни могла найти ее на дорожке и подобрать, или получила ее от человека, с которым разговаривала через ворота и который дал ей шампунь для Сквибса, как повод войти, а затем убил ее.

— Нет, — сказал я.

— Почему нет?

— Он бы забрал шампунь, убегая.

— Вайфолд говорит, он мог не найти: во-первых, было темно, во-вторых, Джинни спрятала его зачем бы то ни было под юбку и два свитера, в-третьих, в этот момент появились Дэйв и Сэмми.

— Ну, может быть, — сказал я с сомнением.

— Вайфолд говорит, что это особенный шампунь, он вообще не продается в Англии, только в Америке, и абсолютно невозможно проследить, как он оказался здесь. Там нет никаких отпечатков, которые могли бы помочь: все стерты, кроме моих и ваших.

Еще через день он сообщил:

— Вайфолд сказал мне, что труднее всего распутать убийство, где всего один удар по голове. Он сказал, что дело остается открытым, но они уже занялись новым убийством — девочка возвращалась с танцев, и на этот раз определенно она в том ужасном ряду, бедняжка... Счастье мое, Тим, что Дэйв и Сэмми вернулись не позже.

В один прекрасный майский день Алек, решив, что офису необходим глоток ласкового, свежего воздуха, распахнул окно, выходящее на фонтан. Свежий воздух, как и следовало, явился, но не ласковым ягненком, а свирепым львом, и разметал бумаги на столах.

— Ураган какой-то, — сказал я. — Закрой, ради Бога.

Алек выключил шторм и обернулся с усмешкой.

— Извиняюсь.

Мы покинули стулья и, согнувшись, точно крестьяне в поле, принялись собирать рассеянные труды. В поисках страницы номер 3 длинной сметы предполагаемой постройки спорткомплекса я испытал глубокое и неприятное потрясение в виде бледно-голубого листочка бумаги, вырванного из блокнота.

На нем были нацарапаны карандашом несколько слов, перечеркнуты извилистой линией и под ними написаны другие.

«Стройте свой замок не на песке» — зачеркнуто; дальше шло «Сэнд-Кастл смыт приливом» и под этим «Не стройте свой дом на песке. Не делайте ставок на Сэнд-Кастла».

— Что там? — быстро спросил Алек, увидев листок в моей руке и протягивая свою. — Дай глянуть.

Я помотал головой и, продолжая сжимать листок, закончил сбор документов, а когда порядок в офисе был восстановлен, велел:

— Пойдем в комнату для посетителей.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Мы прошли в единственную на нашем этаже комнату, в которой можно было сохранить тайну, и я сказал без обиняков:

— Это твой почерк. Ты написал заметку в «Что Происходит...»?

Он театрально вздохнул, осторожно улыбнулся и демонстративно пожал плечами.

— Это я так, машинально царапал. Это ничего не значит.

— Это значит, для начала, — сказал я, — что ты не имел права выносить сор из избы.

— Да что я там вынес!

— Ты написал заметку?

Из-под очков в золотой оправе блеснули голубые глаза.

— Пойман с поличным.

— Но, Алек... — начал я.

— Ну да.

— А другие, — спросил я, — все те источники — это ты?

Он снова вздохнул, губы его искривились.

— Это ты? — повторил я, более всего на свете желая, чтобы он меня опроверг.

— Слушай, — сказал он. — Ну кому это повредило? Ну да, все те истории шли от меня. Я действительно сам их писал, как вот эту. — Он ткнул пальцем на листок из блокнота в моей руке. — И не читай мне лекций о нелояльности, потому что ни одна из них не причинила нам вреда. Наоборот, все выходило только к лучшему.

— Алек...

— Ну да, — прервал он, — но подумай, Тим, ну что по-настоящему сделали эти статейки? Ну ясно, заставили всех понервничать, смех да и только, какие у всех были физиономии, но дальше-то что? Уж я-то позаботился, уверяю тебя. То есть я не с самого начала об этом думал, признаюсь, я просто хотел народ расшевелить, но из-за того, что я написал, мы теперь имеем систему безопасности, и лучшую, чем раньше.

Я слушал его с отвисшей челюстью.

— И вся эта работа, что ты проделал с компьютером, обезопасив нас от мошенничества, это из-за того, что я написал. И у ребят из Ценных Бумаг нынче рты застегнуты на молнию и зернышка не проронят менеджерам по инвестициям. Я приносил пользу, понимаешь ты, а не вред.

Я стоял и смотрел на него, на плотную шапку рыжих кудрей, на сливочную веснушчатую кожу, на глаза, что подсмеивались надо мной восемь лет. Не хочу тебя терять, думал я; хочу, чтобы всего этого не было, чтобы ты этого никогда не делал.

— А как насчет заметки о Сэнд-Кастле? Что хорошего она сделала?

Он криво усмехнулся.

— Рано еще говорить.

Я посмотрел на смятые каракули в своей руке и почти непроизвольно вскинул голову.

— Ты собираешься сказать, — произнес Алек, — что я должен уйти.

Я посмотрел на него. Он был совершенно спокоен.

— Я знал, что должен буду уйти, если кто-нибудь из вас меня раскроет.

— И тебя это не заботит? — оторопело спросил я.

Он улыбнулся.

— Ну, как сказать. Я буду скучать по тебе, это факт. Но по работе... да я ведь говорил тебе, это не вся моя жизнь, как у тебя. Допустим, когда я пришел сюда, я любил свою работу. Мне очень хотелось стать банкиром, это ведь так великолепно звучало. Но если по чести, наверное, именно очарование меня влекло, а очарование исчезает, когда появляется привычка. Я вовсе не предан всей душой деланию денег... видишь, тебе я признаюсь честно, но никогда не думал, что смогу признаться себе.

— Но ты хорошо справляешься.

— До определенного момента. Мы уже это обсуждали.

— Мне очень жаль, — неловко сказал я.

— Ну, мне тоже иной раз жаль, а другой раз нет. Я ведь столько лет не мог решиться, а теперь это от меня не зависит, так я даже чувствую облегчение.

— Но... чем ты займешься?

Он расплылся в невиннейшей улыбке.

— Не угадаешь.

— Так скажи сам.

— "Что Происходит...", — заявил он, — предлагает мне полную ставку. — Он полюбовался моим смятением. — Я ведь написал для них порядочно.

Про других, не про нас, разумеется. Но чуть не в каждом выпуске есть что-нибудь мое, заметка-другая, а то и целая колонка. Они меня уже много раз звали, вот я и приду.

Я мысленно перелистал те дни, когда Алек, сбегав за шестью экземплярами, целый час после этого посмеивался. Алек, собиратель новостей. Алек, знавший все сплетни.

— Они должны информировать массы, — продолжал Алек, — но им нужен кто-то, кто оценивал бы достоверность информации, а не так уж много коммерческих банкиров подходят на эту роль.

— Да уж, — сухо сказал я. — Могу представить. Только скажи, намного ли будет меньше твой оклад?

— Чуток меньше, — бодро отозвался он. — Но мой иконоборческий дух это переживет.

Я ходил из угла в угол, не в силах смириться с положением вещей.

— Я подам заявление об уходе, — сказал Алек. — Так будет лучше.

Я без особой радости кивнул.

— А ты объяснишь почему?

Он задумчиво смотрел на меня. Наконец сказал:

— Если ты этого действительно хочешь — да. А так — нет. Можешь сказать им сам, потом, когда я уйду, если хочешь.

— Чертов дурак! — взорвался я, внезапно остро ощутив потерю. Контора без тебя сдохнет от скуки!

Он ухмыльнулся, давний мой товарищ, и показал на клочок голубой бумаги.

— Я вам то и дело шпильки буду вставлять. Уж вы меня не забудете. И не надейтесь.

Три дня спустя Гордон удивленно сказал:

— Вы знаете, что Алек уходит?

— Я знал, что он об этом подумывает.

— Но почему? Он хорошо справляется с работой, и вроде бы ему здесь нравилось.

Я объяснил, что Алек чувствовал себя не в своей тарелке и хотел сменить поле деятельности.

— Странно, — сказал Гордон. — Я пытался его отговорить, но он уперся, как кремень. Он уходит через четыре недели.

Алек тем временем набросился на свою работу ревностно и рьяно, точно стараясь поскорей от нее освободиться, и в последние дни пребывания в офисе был дружелюбен, как никогда. С его души явно слетели оковы, и я несколько раз заставал его над блокнотом, в котором он что-то раздумчиво царапал, сияя ангельской улыбкой.

Оливер по моей просьбе прислал мне список заводчиков, посылавших в прошлом году своих кобыл к Сэнд-Кастлу, и я два или три вечера провисел на телефоне, выясняя насчет тех жеребят, о которых мы не имели сведений. Сам Оливер, когда я его спросил, откровенно сказал мне, что ему не хватает мужества, и я не мог его упрекать: наводя справки, я столько наслушался поношений, что уши у меня горели. В итоге оказалось вот что.

Пять жеребят родились внешне нормальными, но умерли в течение двух недель из-за внутренних дефектов.

Один жеребенок родился без одного глаза. (Уничтожен.) Пять жеребят родились с деформированными ногами, деформации варьировались от сросшегося копыта до отсутствия половины ноги у жеребенка от Плюс Фактор. (Все уничтожены.) Три жеребенка родились с частичной нехваткой одного или обоих ушей.

(Все еще живы.) Один жеребенок родился без хвоста. (Еще жив.) Два жеребенка родились с деформированными мордами, что-то наподобие заячьей губы у людей.

(Оба уничтожены.) Один жеребенок родился с чудовищно деформированной головой. (Вышел из чрева с работающим сердцем, но не смог вздохнуть; умер сразу.) Помимо этого жуткого списка еще четыре кобылы, отосланные домой жеребыми, впоследствии скинули; одна кобыла вообще не зачала; три кобылы еще не ожеребились (заводчики просто тряслись); и четырнадцать кобыл произвели на свет живых и здоровых детенышей без каких бы то ни было дефектов.

Я показал список Гордону и Генри, которые потрясенно застыли, точно скорбя по великому скакуну, которым они так восхищались.

— Будут и еще, — неохотно сказал я. — Оливер говорил, что тридцать кобыл, покрытых Сэнд-Кастлом в этом году, определенно забеременели. Некоторые из жеребят, возможно, будут нормальными... некоторые нет.

— Есть ли способ узнать, нормально ли развивается зародыш? — спросил Генри. — Можно ли проверить кобыл и прервать развитие сейчас, до того, как уродец подрастет?

Я покачал головой.

— Я спрашивал Оливера. Он говорит, что амниоцентезис — так называется этот процесс — у кобыл невозможен. Нельзя добраться до цели стерильной иглой, потому что весь кишечник на пути.

Генри выслушал это с отвращением немедика к медицинским подробностям.

— Что означает, — заключил он, — что владельцы всех тридцати кобыл стимулируют выкидыши и потребуют деньги назад.

— Да, я так думаю.

Генри печально понурился.

— Такая беда. Такой позор. Если даже отвлечься от финансовых потерь, это истинная трагедия для Скачек.

Однажды Оливер позвонил утром.

— Тим, мне нужно с вами поговорить. Кое-что случилось.

— Что? — опасливо спросил я.

— Кое-кто предложил купить Сэнд-Кастла.

Меня хватил легкий шок, и я невидяще уставился на Алека, который, грызя карандаш, набрасывают в блокноте свое будущее.

— Вы слушаете? — забеспокоился Оливер.

— Да. Зачем и за сколько?

— Ну, он говорит, что хочет вновь тренировать его. Думаю, это возможно. Сэнд-Кастлу только пять. Думаю, он войдет в форму для скачек где-то в августе-сентябре, и уже в следующем году может победить как шестилеток.

— Бог ты мой.

— Он предлагает двадцать пять тысяч фунтов.

— Гм, — сказал я. — Это много или мало?

— По чести, это столько, сколько он стоит.

— Я посоветуюсь со своим начальством, — сказал я. — В настоящую минуту слишком рано говорить «да» или «нет».

— Я предупредил его, что должен получить согласие своих банкиров, но он требует ответа как можно скорее, потому что чем дольше волынка, тем меньше остается времени, чтобы натренировать его и выпустить на скачки в этом сезоне.

— Да, — понял я. — Где он? Сэнд-Кастл, я хочу сказать.

— Еще в Ньюмаркете. Но нет смысла держать его там дольше. Они ничего не могут найти. Говорят, просто не знают, что с ним. Подозреваю, что ждут не дождутся, когда я его заберу.

— Ладно. — Я прикинул в уме. — Думаю, вы можете спокойно его забрать.

— Я и собираюсь.

— Прежде чем мы двинемся дальше, — сказал я, — вы уверены, что это добросовестное предложение, а не случайная прихоть?

— Я получил от этого человека письмо, я говорил с ним по телефону, и, по-моему, он серьезен, — ответил Оливер. — Вы бы хотели с ним встретиться?

— Видимо, да.

Мы уговорились предварительно на утро следующей субботы, и я чуть не забыл спросить, как зовут потенциального покупателя.

— Смит, — сказал Оливер. — Мистер Дисдэйл Смит.

В субботу я отправился в Хартфордшир, и в голове моей, толкая и перебивая друг друга, теснилось множество удивленных вопросов, но вот кто по-настоящему был потрясен, так это Дисдэйл.

Он подъехал, когда я еще не вошел в дом, еще сжимал руку Оливера и говорил с ним о Джинни. Дисдэйл прибыл без Беттины, и первое, что он сказал, выбравшись из машины, было:

— Привет, Тим! Вот это да, я и не знал, что вы знакомы с Оливером Нолесом.

Он подошел ближе, представился, обменялся рукопожатием с Оливером и добродушно похлопал меня по плечу.

— Как дела, Тим? Как поживаете?

— Прекрасно, — кратко сказал я.

Оливер переводил взгляд с меня на него.

— Вы уже знакомы друг с другом?

— Что значит — уже? — спросил Дисдэйл.

— Тим — мой банкир, — озадаченно пояснил Оливер. — Это его банк, «Эктрин», дал деньги на покупку Сэнд-Кастла.

Дисдэйл ошарашенно вытаращился на меня и потерял дар речи.

— Вы не знали? — спросил Оливер. — Разве я не упоминал?

Дисдэйл решительно помотал головой и наконец обрел голос.

— Вы просто сказали, что приедет ваш банкир... У меня и в мыслях не было...

— Ну, да это неважно, — сказал Оливер. — Если вы знаете друг друга, мы просто сэкономим время. Пойдемте внутрь. Там нас ждет кофе. — Он провел нас через свой безукоризненный дом в гостиную-контору, где на рабочем столе стоял поднос с дымящимся кофейником.

Четыре недели прошло с тех пор, как Оливер лишился Джинни, но для меня это было первое возвращение, и я пронзительно ощутил, что она еще жива.

И сейчас я упорно ждал, что она вбежит в комнату, обнимет меня, радостно поздоровается, смешливо прищурив глаза. Я так живо чувствовал ее присутствие, что первое время не особенно вслушивался в то, что говорит Дисдэйл.

— Лучше будет кастрировать его, — говорил он тем временем. — Для меринов есть хорошие призы, особенно за границей.

Инстинктивный ужас Оливера понемногу уступал место безнадежному отчаянию.

— Слишком рано об этом говорить, — сказал я.

— Тим, взгляните в лицо фактам! — напирал Дисдэйл. — В данный момент времени этот жеребец — просто ходячая бомба. Я потому за него кое-что предложил, что я в какой-то мере игрок, вы знаете, и я питаю к нему слабость, в чем бы он ни был грешен, потому как он столько выиграл для меня в тот день, в прошлом году, когда мы все сидели в моей ложе в Аскоте. Ну, вы же помните?

— Само собой.

— Он мне жизнь спас.

— И частично под влиянием того дня, — кивнул я, — «Эктрин» ссудил на него деньги. Когда от Оливера поступила заявка, именно потому, что Генри Шиптон — наш председатель, если помните, — а также Гордон и я видели эту лошадь в действии, именно потому мы серьезно отнеслись к предложению.

Дисдэйл понимающе закивал.

— Однако какой сюрприз! — сказал он. — Жаль мне вас и Гордона.

Жаль то есть, что это именно ваш банк так пострадал. Я, конечно, читал в газетах про жеребят-уродцев, это, в первую очередь, и подтолкнуло меня купить Сэнд-Кастла, но там не говорилось, какой банк...

У меня мелькнула мысль, что Алек мог бы и это упущение поставить себе в заслугу.

Оливер предложил Дисдэйлу еще кофе, который тот пил со сливками и сахаром, рассеянно прихлебывая и в то же время обдумывая, как теперь быть.

Ему приходилось перестраиваться на ходу, поскольку он узнал, что имеет дело с полудрузьями. У меня для перестройки было несколько дней, и я мог догадываться, с какой скоростью ему приходилось производить переоценку.

— Послушайте, Дисдэйл, — мирно сказал я, решив его огорошить. Мысль о покупке Сэнд-Кастла пришла к вам после выгодной проделки с Индийским Шелком?

Его разгладившиеся было черты вновь окаменели.

— Как... э-э... откуда вам о ней известно?

Я неопределенно пробормотал:

— Да так, ходили слухи на скачках. Но разве не вы купили Индийского Шелка за бесценок, когда он почти что подыхал, а потом отослали его к Кальдеру?

— Ну...

— И разве Кальдер не исцелил его? А потом вы его продали, вполне здорового. Без сомнения, вам до зарезу нужны были деньги, ведь он к тому времени выиграл Золотой Кубок в Челтенхеме. Разве не так?

Дисдэйл в шутовском отчаянии поднял вверх пухлые ладони.

— Понятия не имею, где вы это слыхали, но секрета здесь нет, да, все так и было.

— Хм. — Я смилостивился. — Это ведь сам Кальдер сказал по телевидению, что покупка Индийского Шелка была его идеей, так что мне пришло в голову... а вдруг и это тоже его идея. Я хочу сказать, он мог как-то намекнуть, предложить рискнуть вновь, ведь в прошлый раз все сошло гладко.

Дисдэйл поглядел на меня с сомнением.

— Да тут ничего плохого нет, — сказал я. — Это идея Кальдера?

— Ну, в общем, да, — решился он наконец. — Но деньги, разумеется, мои.

— И если вы, хм... купите Сэнд-Кастла, вы опять отошлете его к Кальдеру? Как Индийского Шелка?

Дисдэйл явно не знал, стоит ли отвечать, но, по-видимому, уверившись в моем дружеском интересе, наконец признал:

— Кальдер говорит, что даст ему быстродействующее укрепляющее, так что он в скором времени будет пригоден для скачек.

Оливер, который до этой минуты нервно прислушивался, не выдержал:

— Кальдер Джексон ничего не сможет сделать с Сэнд-Кастлом, если я не смог.

Мы с Дисдэйлом с одинаковым выражением лица выслушали ортодоксальную точку зрения, зная, что она скорее всего неверна.

— Я последние несколько дней думал вот о чем, — сказал я Дисдэйлу.

— Начнем с Индийского Шелка. Разве вы не сказали Фреду Барнету, когда предложили ему предельно низкую цену, что собираетесь сделать только одно — отправить умирающую лошадь доживать дни в покое на прекрасных лугах?

— Ну что вы, Тим, — доверительно сказал он, — вы же знаете, как это бывает. Покупаете за ту цену, которую можете дать. Фред Барнет, знаю, кругом жалуется, что я его надул, но при чем тут я, если он с тем же успехом мог сам послать лошадь к Кальдеру.

Я кивнул.

— А теперь скажите честно, Дисдэйл, вы снова планируете купить за ту цену, которую можете дать? То есть двадцать пять тысяч фунтов за Сэнд-Кастла — сделка такого же рода?

— Тим, — сказал Дисдэйл, наполовину оскорбленный, наполовину опечаленный, — что за гадкие подозрения! Друзья так себя не ведут.

Я улыбнулся.

— Не знаю, как вы, а я не думаю, что было бы мудро рекомендовать совету директоров принять ваше предложение, не обдумав его самым тщательным образом.

В первый раз тень испуга омрачила пухлое лицо.

— Тим, это честное предложение, вам кто угодно подтвердит!

— Я думаю, мое правление может привлечь и другие заявки. Если уж продавать Сэнд-Кастла, мы должны возместить все, что только возможно.

Страх пропал; вернулся бывалый делец.

— Это справедливо, — сказал он. — При условии, что вы вернетесь ко мне, если никто меня не перебьет.

— Будьте уверены, — сказал я. — Аукцион по телефону. Когда мы будем готовы, я дам вам знать.

С некоторой тревогой в голосе он сказал:

— Только не медлите. Время — деньги, вы же знаете.

— Я завтра же внесу ваше предложение на заседании правления.

Он сделал вид, что удовлетворен, но тревога еще давала о себе знать.

Оливер взял пустую чашку из-под кофе, которую Дисдэйл так и держал, и спросил, не хочет ли он посмотреть на лошадь, которую собирается купить.

— А разве он не в Ньюмаркете? — спросил Дисдэйл, вновь испытывая замешательство.

— Нет, он здесь. Вернулся вчера.

— А-а. Тогда, конечно, я хочу на него взглянуть.

Ему явно не по себе, внезапно понял я; по каким-то причинам Дисдэйл весьма основательно выбит из колеи.

Мы пошли давно знакомым путем через дворы, и Оливер на ходу объяснял новому посетителю планировку. По мне, поместье явно оскудело числом, и Оливер с заметной дрожью в голосе пояснил, что он должным порядком отсылает по домам кобыл с их жеребятами, соответственно снижая счета за прокорм, заработную плату работников и общие расходы. Он будет играть с банком честно, сухо сказал он, и постарается собрать и сберечь все, что может, в счет своих обязательств. Дисдэйл недоверчиво сделал круглые глаза, точно подобное чувство чести принадлежало прошлому веку, и мы подошли к конюшне жеребцов, откуда с любопытством высунулись четыре головы.

Пребывание в Ньюмаркете не пошло Сэнд-Кастлу на пользу, подумал я. Он выглядел усталым и поблекшим, едва изогнул шею, чтоб высунуть нос через полуоткрытую дверь, и именно он первым из четырех отступил вглубь и скрылся в полумраке денника.

— Это Сэнд-Кастл? — разочарованно спросил Дисдэйл. — Я почему-то ожидал большего.

— Его три недели подвергали испытаниям, — пояснил Оливер. — Все, что ему требуется, — хорошая пища и свежий воздух.

— И прикосновение Кальдера, — убежденно сказал Дисдэйл. — Более всего — его магическое прикосновение.

Когда Дисдэйл отбыл, Оливер спросил меня, что я думаю, и я сказал:

— Если Дисдэйл предлагает двадцать пять тысяч, он определенно рассчитывает получить гораздо больше. Он прав, он игрок, и бьюсь об заклад, что у него в голове сложился какой-то замысел. А нам всего лишь нужно догадаться, что это за замысел, и решить, что мы на этом основании можем сделать, как удвоить или утроить свою долю.

Оливер недоумевал.

— Как мы можем догадаться?

— Гм, — сказал я. — Вы слыхали об Индийском Шелке?

— До сегодняшнего дня не слыхал.

— Предположим, Дисдэйл действует по тому же плану; люди часто так делают. Он сказал Фреду Барнету, что отправит Индийского Шелка пастись на травку, собираясь поступить с точностью до наоборот. Он намеревался отослать его к Кальдеру и в случае удачи отдать в тренировку. Вам он сказал, что планирует вновь тренировать Сэнд-Кастла, так что предположим, что это именно то, чего он не планирует. И он собирается его кастрировать, так?

Оливер кивнул.

— Тогда, полагаю, именно кастрация меньше всего входит в его планы, — сказал я. — Он просто хочет, чтобы мы поверили, что таково его намерение. — Я поразмыслил. — Вы знаете, что бы я сделал, если бы хотел действительно сыграть на Сэнд-Кастле?

— Что?

— Звучит по-идиотски. Но при репутации Кальдера может и сработать.

— О чем вы говорите? — Оливер начал раздражаться. — Что за игра?

— Предположим, — сказал я, — что вы можете за гроши купить жеребца, чьи безупречные жеребята вполне способны выиграть скачки.

— Но никто не рискнет...

— Предположим, — прервал я. — Примерно пятьдесят шансов из ста, если судить по цифрам этого года, что вы получите безупречного жеребенка.

Предположим, Дисдэйл предложит Сэнд-Кастла как производителя за, скажем, тысячу фунтов и взнос выплачивается, только если жеребенок родится без изъянов и проживет месяц.

Оливер просто онемел.

— Скажем, нормальные потомки Сэнд-Кастла будут выигрывать, а они это, право же, могут. Их было четырнадцать в этом году, не забывайте. Скажем, по прошествии времени его доброкачественные жеребята докажут, что стоят пятидесятипроцентного риска. Скажем, Сэнд-Кастл останется в конюшне Кальдера, и Кальдер все время будет поддерживать его в форме. Разве нет шансов, что по прошествии лет вложенные Дисдэйлом двадцать пять тысяч будут снабжать их обоих хорошим, стабильным доходом?

— Это невозможно, — слабо возразил Оливер.

— Нет, возможно. Это рискованно. — Я помолчал. — Вы, разумеется, не получите от хозяев элитных кобыл, но среди заводчиков достаточно мечтателей, которые могут рискнуть.

— Тим...

— Только подумайте, — продолжал я. — Безупречные жеребята от Сэнд-Кастла за ерундовую цену. А если получите уродца, что ж, бывают ведь годы, когда ваша кобыла может скинуть или вообще остаться бесплодной.

Он какое-то время смотрел под ноги, потом куда-то вдаль, потом сказал:

— Пойдемте со мной. Я вам кое-что покажу. Кое-что такое, о чем вам лучше бы знать.

Он направился к Уотчерлеям и всю дорогу молчал. Я шел рядом с ним знакомой дорогой и думал про Джинни, потому что не мог этому помешать; и вот мы прибыли в соседский двор, который теперь по опрятности сравнялся с остальными.

— Сюда, — сказал Оливер, подходя к одному из денников. — Посмотрите сюда.

Я посмотрел, куда он указывал: кобыла с жеребенкомсосунком, ничего удивительного.

— Он родился три дня назад, — сказал Оливер. — Я хотел бы, чтобы Джинни его увидела.

— Почему именно его?

— Кобыла моя собственная, — сказал он. — А жеребенок от Сэнд-Кастла.

Была моя очередь онеметь. Я переводил взгляд с Оливера на жеребенка и обратно.

— Он совершенно нормален.

— Да.

— Но...

Оливер криво усмехнулся.

— Я собирался случить ее с Летописцем. Она была у Уотчерлеев, потому что жеребенок у нее тогда был хилый, но с ней самой все было в порядке. Однажды я здесь проходил, взглянул, когда она была в поре, и по наитию отвел ее на случную площадку и послал Найджела за Сэнд-Кастлом; мы потом еще пару раз их спаривали. Вот и результат. — Он печально покачал головой. — Его продадут, конечно, вместе со всем остальным. Я хотел бы оставить его себе, но что поделаешь.

— Но он должен много стоить, — сказал я. — Не думаю, — сказал Оливер. — Вот оно, слабое место вашей рискованной игры. Не только потенциальный выигрыш на скачках влияет на цену аукциона, но и шанс получить племенное потомство. А никто не может быть уверен, случая с потомком Сэнд-Кастла, что генетический дефект не проявится в следующих поколениях. Боюсь, что ни один серьезный заводчик не пошлет к нему кобыл, как бы выгодна ни была сделка.

Мы постояли в молчании.

— Эх... Хорошая была идея, — сказал я.

— Дорогой Тим... мы хватаемся за соломинку.

— Да. — Я взглянул на его спокойное волевое лицо. Капитан тонущего корабля. — Будьте уверены, я сделаю все возможное, чтобы спасти вас.

— И деньги банка?

— И это тоже.

Он слабо улыбнулся.

— Хотел бы, чтоб вам удалось, но поджимает время.

Дата приезда судебных исполнителей уже была назначена, страховая компания в конце концов увильнула, законники обступили вплотную, отсрочка, которую я выбил для него, истекала последними каплями, и даже тоненького ростка надежды не пробилось на руинах.

Мы брели обратно к дому, и Оливер, как прежде, похлопывал кобыл, которые приближались к оградам.

— Наверное, все здесь так и будет в следующем году, — сказал он, и с виду не изменится. Кто-нибудь это купит... вот только я исчезну.

Он вздернул подбородок, глядя вдаль, поверх белых крашеных оград и длинных рядов конюшенных крыш. Чудовищность потери труда всей его жизни бременем осела на его плечи, и на осунувшемся лице обозначились скулы.

— Я пытаюсь не думать, — ровным голосом сказал он. — Но я просто не знаю, как это пережить.

Когда я этим вечером вернулся домой, мой телефон разрывался. Я пересек гостиную, ожидая, что звонки прекратятся, как только я возьму трубку, но телефон продолжал требовательно взывать, и на другом конце оказалась Джудит.

— Я только что вошел, — сказал я.

— Мы знаем, что тебя не было. Мы уже второй или третий раз пробуем.

— Я виделся с Оливером.

— Бедный, бедный человек. — Джудит страшно горевала о Джинни и считала, что Оливер больше нуждается в сочувствии из-за дочери, чем из-за его банкротства. — Тут вот что, — продолжала она. — Пен просила меня позвонить тебе, поскольку она весь день занята у себя в лавочке, а когда она звонила, тебя не было... Она говорит, что получила ответ из Америки насчет шампуня, тебя это еще интересует?

— Да, конечно.

— Тогда... если у тебя нет других дел... Мы с Гордоном подумали, что ты мог бы завтра к нам приехать, а Пен принесет и покажет письмо.

— Буду непременно, — пылко воскликнул я, и она засмеялась.

— Ну и хорошо. Жду.

Я так торопился, что оказался в Клэфеме еще до полудня, и Пен, когда подали кофе, достала письмо от фармацевтической фирмы.

— Я послала им образчик того, что вы мне дали в той стеклянной баночке, — сказала она. — И как вы просили, я часть оставшегося отдала проверить здесь, хотя, говоря по правде, Тим, не рассчитывайте, что это особенно поможет узнать, кто убил Джинни, это просто шампунь, как написано.

Я взял официальный бланк письма из двух сколотых вместе страниц под впечатляющим заголовком.

"Уважаемая сударыня!

Мы получили запрос из вашей аптеки, а также образец, который Вы нам послали, и данное сообщение является ответом, а также копией того, что мы послали в полицию Хартфордшира по тому же поводу.

Шампунь, о котором идет речь, это наш «Баннич», созданный специально для собак, страдающих различными кожными заболеваниями, включая экзему. Он рассылается в сеть магазинов, торгующих товарами для владельцев собак, а также в различные заведения, предлагающие косметический уход за собаками, но обычно не применяется без рекомендации ветеринара.

По Вашему требованию прилагаем список активных ингредиентов и наполнителей".

— Что такое наполнители? — Я оторвал взгляд от письма.

— Вещества, которые по каким-либо соображениям смешиваются с активным средством, — сказала Пен. — К примеру, мел, который составляет основную массу таблетки.

Я отогнул верхнюю страничку и бросил взгляд на вторую.

БАННИЧ

НАПОЛНИТЕЛИ

Бентонит

Этиленгликоль моностеарат

Лимонная кислота

Фосфат натрия

Глицерил монорицинолеат

Ароматизатор

АКТИВНЫЕ ИНГРЕДИЕНТЫ

Каптан

Амфотерик

Селен

— Жуть, — откровенно признался я. — Что все это значит?

Пен, сидя рядом со мной на диване, принялась объяснять:

— Начнем сверху... Бентонит — это коллоидная глина, загуститель, чтобы все держалось вместе и не разделялось. Этиленгликоль моностеарат вроде воска, наверное, просто для массы. Лимонная кислота — чтобы сделать смесь кислой, а не щелочной. Дальше фосфат натрия, он поддерживает более или менее постоянный уровень кислотности. Глицерил монорицинолеат — мыло, образующее пену; ароматизатор просто для того, чтобы от песика хорошо пахло, когда хозяйка его искупает.

— Откуда вы столько знаете? — спросил зачарованный Гордон.

— Отыскала в справочнике, — с улыбкой призналась Пен. Повернувшись ко мне и указав на короткую нижнюю колонку, она продолжила:

— Каптан и амфотерик — средства, уничтожающие кожный грибок, селен тоже антигрибковое, а еще применяется в шампунях против перхоти. — Она остановилась и с сомнением поглядела на меня. — Я вам говорила, чтобы особенно не надеялись. Из этого трудно сделать какие-либо выводы.

— А в образце ничего такого, что не входило бы в фирменный список?

Пен покачала головой.

— Вчера пришли анализы из Британской лаборатории, и шампунь в бутылочке Джинни содержал в точности то, что написано.

— На что вы рассчитывали, Тим? — поинтересовался Гордон.

— Это был не столько расчет, сколько надежда, — печально признался я. — Вряд ли можно было на это надеяться. Просто хоть слабый шанс.

— На что?

— Ну... Полиция считала — и считает, — что убийство Джинни, как и тех бедняжек по соседству, было вызвано сексуальным нападением.

Все закивали.

— Но такое чувство, что это неправильно, ведь так? Ведь известно, что она ниоткуда не возвращалась домой, как другие, и ее на самом деле... ну, не изнасиловали. И потом, у нее был шампунь... а хозяйство было в такой беде, и мне казалось, что эта бутылочка имеет какой-то смысл... — Я оборвал речь и медленно сказал Пен:

— Признаюсь, я искал вещество, которое могли бы подмешать в пищу или в питье Сэнд-Кастлу и которое могло подействовать на его производительные органы. Не знаю, возможно ли это. Я вообще ничего не знаю о таких средствах... Я просто предположил.

Они сидели молча с круглыми глазами; наконец Гордон, пошевелившись, спросил с дрожью надежды в голосе:

— Это возможно. Пен? Что-то подобное могло произойти?

— Это вообще возможно? — повторила Джудит.

— Дорогие мои, — сказала Пен. — Я не знаю. — У нее опять был такой вид, будто все, что бы она ни сказала, разочарует нас. — Никогда ни о чем таком не слышала. Я просто не могу судить.

— Вот почему я взял шампунь и передал вам, — сказал я. — Сам знаю, что идея дикая и нелепая, но я обещал Оливеру все проверить, даже самые нелепые версии.

— Значит, вы предполагали, — отчетливо произнесла Джудит, — что некто преднамеренно подмешивал что-то Сэнд-Кастлу, чтобы заставить его производить уродливых жеребят, а Джинни обнаружила это... и была убита.

Наступило молчание.

— Пойду-ка принесу пару книжек, — проговорила Пен. — Покопаемся в составляющих, просто так, на всякий случай. Но, правду говоря, надежды мало.

Она отправилась домой, оставив нас троих в подавленном состоянии.

По-моему, это была последняя возможность, однако в нее все меньше и меньше верилось. Я же знал от Оливера, что полиция проверила и обнаружила в бутылочке только ожидаемый шампунь.

Пен вернулась через полчаса с толстым томом, клочком бумаги и озабоченной морщинкой на лбу.

— Я читала, — сказала она. — Простите, что так долго. Я просматривала сведения о деформации спермы, и, кажется, наиболее правдоподобная причина — это облучение.

— Надо позвонить Оливеру, — немедленно сказал я.

Все закивали, и я связался с ним и пересказал предположение Пен.

— Тим! — воскликнул он. — Посмотрим, застану ли я кого-нибудь в Ньюмаркете, несмотря на воскресенье... Я вам перезвоню.

— Хотя как жеребец мог оказаться где-то поблизости от источника радиоактивности, — рассуждала Пен, пока мы ожидали, — это само по себе первостатейная тайна. — Она перевела взгляд на бумагу, которую принесла с собой. — Это аналитический отчет из Британской лаборатории, боюсь, счет прилагается. Те же ингредиенты, только выписанные в обратном порядке, селен наверху, что означает, как я догадываюсь, что это преобладающий компонент.

Оливер перезвонил через рекордно короткое время.

— Я застал дома главного исследователя. Он говорит, что они думали о радиации, но не принимали ее в расчет, потому что более вероятным результатом была бы полная стерильность, и совершенно неправдоподобно, чтобы лошадь находилась рядом с каким-нибудь радиоактивным изотопом. — Он вдохнул. Сэнд-Кастл никогда не подвергаются облучению.

— Нет, это обязательно надо проверить, — сказал я. — Если он как-либо был облучен, это может подойти под категорию несчастного случая или умышленного повреждения, и мы опять обратимся в страховую компанию.

— Хорошо, — сказал он. — Я попытаюсь.

Я положил трубку и обнаружил, что Пен сосредоточенно листает свой толстенный фармацевтический справочник.

— Что там такое? — Джудит показала пальцем.

— Токсичность минералов, — рассеянно проговорила Пен. — Этиленгликоль... — Она внимательно проглядывала и переворачивала страницы. — Вот они мы. — Прочитав колонку, она покачала головой. — Непохоже. — Она вновь и вновь сверялась с алфавитным указателем, прочитывала столбцы и качала головой. — Селен... селен... — Она пролистала страницы, отыскала столбец и поджала губы. — Сказано, что селен ядовит при приеме внутрь, хотя на кожу воздействует благотворно. — Она прочла дальше. — Сказано, что если животные едят растения, растущие на почве, в которой много селена, они могут погибнуть.

— Что такое селен? — спросила Джудит.

— Элемент, — пояснила Пен. — Наподобие калия или натрия. — Она продолжала читать. — Сказано, что по большей части обнаруживается в слоях отложений мелового периода — до чего полезная информация — и что это один из самых ядовитых элементов, но в малых количествах он совершенно необходим как питательное вещество для животных и растений. — Она подняла взгляд. Сказано, что полезен для садоводов и цветоводов, поскольку уничтожает насекомых, и накапливается больше всего в растениях, которые произрастают в местах с низкой годовой нормой осадков.

— Это все? — разочарованно спросил Гордон.

— Нет, тут еще уйма страниц. Я просто перевела суть на понятный английский.

Она некоторое время читала молча, и вдруг мне показалось, что ее дыхание оборвалось. Она подняла голову и посмотрела на меня темными, расширенными глазами.

— Что такое? — спросил я.

— Читайте. — Она подвинула ко мне тяжелую книгу и указала на раскрытую страницу. Я прочитал:

«Селен легко усваивается в кишечнике и воздействует на все части тела, скапливаясь по преимуществу в легких, селезенке и почках и в меньшем количестве в мозгу и мышцах. Селен — тератогенное вещество».

— Что означает тератогенное? — спросил я.

— Это означает, — сказала Пен, — что он уродует плод.

— Что? — воскликнул я. — Не хотите ли сказать...

Пен затрясла головой.

— Он не мог подействовать на Сэнд-Кастла. Это невозможно. Он попросту отравил бы весь его организм. Тератогены никак не влияют на самцов.

— Тогда как же...

— Они действуют на развивающийся эмбрион, — сказала Пен. Ее лицо сморщилось, как будто она узнала слишком много и сейчас заплачет. — Можно изуродовать жеребят, если накормить селеном кобыл.

На следующее утро я отправился на встречу со старшим инспектором Вайфолдом, так как Гордон и Генри сошлись во мнениях, что моя миссия оправдывает временное отсутствие в банке. Могучий полицейский потряс мою руку, указал на стул и кратко предупредил, что может уделить мне максимум пятнадцать минут и да будет мне известно, что вчера вечером была изнасилована и убита еще одна юная девушка, общим числом их уже шесть, и что его начальство, пресса и вся пылающая гневом страна требуют ареста.

— А мы сейчас не ближе к разгадке, — добавил он, — чем были пять месяцев назад, когда это началось.

Он выслушал все то, что я рассказал про селен, и в заключение покачал головой.

— Мы уже справлялись. Вы знаете, что это основной ингредиент шампуня против перхоти, который открыто продается по всей Америке в аптечных ларьках? Он и здесь раньше продавался, этот или какой-то похожий, но его прикрыли. Тайны в этом нет. Это не редкость и не запрещенный товар. Обычная вещь.

— Но уродства...

— Послушайте, — настойчиво прервал он. — Я буду иметь это в виду.

Но не слишком ли смело делать вывод из единственной бутылки обычного собачьего шампуня, что именно он вызвал появление всех тех жеребят? В смысле, у вас есть хоть какая-то возможность это доказать?

— Нет, — сказал я с сожалением. Ни одно животное, как сообщалось в книжке Пен, не сохраняло селен в своем организме дольше одного-двух дней, если приняло его только однажды или дважды и без фатальных последствий.

— Да и вообще, — продолжал Вайфолд, — как вы заставите целый табун лошадей пить такую мерзость? — Он покачал головой. — Я знаю, вы очень беспокоитесь, чтобы мы нашли убийцу Вирджинии Нолес. Не думайте, что мы не признательны за ваши сведения, но вопрос шампуня мы тщательно рассмотрели, уверяю вас.

Зажужжал телефон, он поднял трубку, его глаза еще были обращены на меня, но мысли уже витали где-то.

— Что? — сказал он. — Да, хорошо. Сию минуту. — Он положил трубку. — Я должен идти.

— Слушайте, — сказал я. — Разве невозможно, что один из работников давал селен кобылам также и в этом году и что Джинни как-то обнаружила это...

Он прервал меня:

— Мы проверяли, подходит ли кто-нибудь из тамошних парней на роль убийцы. Не думайте, что мы этого не делали, но нет никаких данных, абсолютно никаких. — Он встал, обошел вокруг стола, уже мысленно ощущая меня как предмет. — Если надумаете что-то еще, мистер Эктрин, в любом случае дайте нам знать. Но теперь — прошу прощения, но этот маньяк, за которым мы гоняемся, еще на свободе, и я по-прежнему считаю, что это он покушался на Вирджинию Нолес, но его спугнули.

Он вежливо кивнул мне, заканчивая разговор, открыл дверь, придержал ее и подождал, пока я не покину его кабинет. Я был вынужден уйти, зная, что он и в самом деле не будет больше прислушиваться к моим неподтвержденным теориям, пока его ждет еще одна жертва, недавно погибшая. Прежде чем вернуться к нему, подумал я, следует копнуть поглубже, прийти со связными, правдоподобными фактами и дать наконец основание для доказательств.

В банке Генри и Гордон уныло выслушали перед обедом, что в настоящем мы являемся «недостоверной информацией» в папке Вайфолда.

— Но ведь вы еще верите, не правда ли, Тим?.. — пытливо спросил Генри.

— Надо, — ответил я. — Но я правда верю.

— Гм. — Он поразмыслил. — Если вам понадобится на время покинуть офис, вы так и сделайте. Если есть малейший шанс, что с Сэнд-Кастлом все-таки ничего плохого, мы должны сделать абсолютно все возможное, чтобы это доказать. Не только себе, но и всему миру. Нужно восстановить доверие заводчиков, иначе они не будут посылать кобыл. Это самая трудная задача.

— Да, — согласился я. — Что ж... Сделаю все, что смогу.

И после обеда и некоторого размышления я позвонил Оливеру, чьи надежды никто пока не воскрешал.

— Сядьте, — сказал я.

— В чем дело? — Он мгновенно встревожился. — Что случилось?

— Вы знаете, что такое тератогены? — спросил я.

— Конечно. У кого есть кобылы, тот на этот счет очень осторожен.

— М-м... В общем, в бутылочке собачьего шампуня, которая была у Джинни, содержится тератогенное средство.

— Что? — Его голос взлетел на октаву выше, дрожа от инстинктивного, еще неосмысленного негодования.

— Да, — сказал я. — Держите себя в руках. Полиция говорит, что это никак и ничего не доказывает, но Гордон и Генри, наш председатель, согласны, что это единственная надежда, которая у нас остается.

— Но Тим... — Озарение поразило его. — Это может... может означать...

— Да. Это может означать, что Сэнд-Кастл был и остается хорошим производителем и может вновь обрести статус золотого прииска.

Мне было слышно, как тяжело и неровно дышит Оливер, и я мог догадываться, что творится сейчас с его пульсом.

— Нет, — сказал он. — Нет. Если бы шампунь попал в корм, он повредил бы всем кобылам, которые его съели, а не только тем, которых покрыл Сэнд-Кастл.

— Если шампунь попал в корм случайно — да. Если его давали преднамеренно — нет.

— Я не могу... Я не могу...

— Я попросил вас сесть, — благоразумно напомнил я.

— Да, вы говорили. — Возникла пауза. — Я сижу, — сказал он.

— Тогда по крайней мере объяснимо, — продолжал я, — что Исследовательский центр не обнаружил никаких нарушений у Сэнд-Кастла. Просто потому, что их на самом деле нет.

— Да, — слабо согласился он.

— Ввести тератогенное вещество кобылам вполне возможно.

— Да.

— Но лошади не станут пить шампунь.

— Да, чистопородные животные слишком привередливы.

— Тогда как бы вы дали им шампунь и когда?

Помолчав, он сказал, еще задыхаясь:

— Не знаю как. Они его выплюнут. Но когда — тут легче. Не позже трех или четырех дней после оплодотворения, когда формируется плодное тело... в этом случае малое количество тератогенного вещества может принести огромный вред.

— Вы считаете, — переспросил я, — что достаточно только один раз дать кобыле селен, чтобы обеспечить уродство жеребенка?

— Дать кобыле что?

— Прошу прощения. Селен. Вещество, которое уничтожает перхоть.

— О... Господи. — Оливер потихоньку приходил в себя. — Думаю, это зависит от мощности дозы и выбора времени. Возможно, три или четыре дозы...

Никто точно не знает, потому что никто этим не занимался... Я хочу сказать, исследования на эту тему не проводились.

— Ну конечно, — согласился я. — Но предположим, что в данном случае кто-то правильно подобрал дозу и время, а также нашел способ сделать шампунь приемлемым на вкус. Тогда кто это был?

Наступила звенящая тишина, стихло даже его дыхание.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Теоретически это мог быть я, Джинни, Найджел, Уотчерлеи или кто угодно из ребят, которые работали здесь в прошлом году. Никто больше не появлялся в хозяйстве достаточно часто.

— Действительно никто? А ветеринар, кузнец, просто приятель, приехавший навестить?

— Но ведь восемнадцать уродцев, — сказал он. — Я бы сказал, что этот кто-то должен был находиться здесь постоянно.

— И знать, каких кобыл выбирать, — сообразил я. — Кто и насколько легко мог получить такие сведения?

— Легко? — воскликнул он. — Да это решительно всем известно, в кого ни ткни. Списки висят во всех кормохранилищах и на самой случной площадке: какие кобылы для какого жеребца предназначены. Один список у Найджела, один в моей конторе, один у Уотчерлеев — повсюду. Каждый может в любое время сверить списки, так что ошибка исключена.

— И все лошади, — медленно сказал я, — носят воротникиошейники с именами.

— Да, правильно. Существенная мера предосторожности.

Облегчающая задачу, подумал я, тому, кто намерен причинить вред только определенным кобылам.

— Ваш жеребенок от Сэнд-Кастла, — сказал я, — он безупречен... может быть, потому, что в списке ваша кобыла предназначалась Летописцу.

— Тим!

— Присматривайте за ним. И за Сэнд-Кастлом.

— Присмотрю, — нервно сказал он.

— И вот что, Оливер... парень по имени Шон все еще у вас?

— Нет, он ушел. Дэйв и Сэмми, которые нашли Джинни, тоже ушли.

— Не могли бы вы переслать мне сюда, в банк, список имен и адресов всех людей, которые работали у вас в прошлом году, а также и в нынешнем?

Именно всех, даже вашей горничной и тех, кого нанимал Найджел, даже уборщиц рабочего общежития, короче, всех.

— Даже моей временной секретарши?

— Даже ее.

— Она работала три утра в неделю.

— Этого могло хватить.

— Ладно, — сказал он. — Сделаю прямо сейчас.

— Сегодня утром я виделся со старшим инспектором Вайфолдом, — сказал я. — Но он считает простым совпадением то, что у Джинни был флакон шампуня, содержащего вещество, уродующее жеребят. Чтобы убедить его, нам надо прийти с чем-то более весомым. В общем, все, что вы сможемте придумать...

— Только об этом и буду думать.

— Если позвонит Дисдэйл Смит и будет давить, просто скажите, что банк осторожничает и вынуждает вас ждать. Не говорите ему ничего об этой новой возможности. Наверное, лучше будет сохранить между нами, пока мы не сможем доказать, правда или нет.

— Боже мой, — ужаснулся он. — Надеюсь, что правда.

Вечером я поговорил с Пен, спросил ее, знает ли она способ извлечь селен из шампуня.

— Проблема, похоже, в том, — сказал я, — что просто невозможно дать лошади вещество как оно есть.

— Я посмотрю, — сказала она. — Но ведь химики фирмы именно над тем и работают, чтобы смесь оставалась суспензией и селен не осаждался.

— На бутылочке сказано: «Хорошенько встряхните».

— М-м... Это может относиться к мылу, а не к селену.

Я подумал.

— Что ж, можно ведь отделить мыло? Может, лошадям именно мыло не нравится.

— Я постараюсь узнать, — пообещала она. — Поспрашиваю друзей. Она помолчала. — Шампуня осталось немного. Только то, что я придержала у себя, когда отослала образцы в Америку и в Британскую лабораторию.

— Сколько? — встревожился я.

— Полрюмочки. Может быть, меньше.

— Этого хватит?

— Если будем работать с пробирками... должно хватить.

— Пен... Вы или ваши друзья, кто-нибудь может предположить, сколько шампуня содержит достаточно селена, чтобы ввести кобыле тератогенную дозу?

— Ну и вопросики вы задаете, дражайший Тим! Мы попытаемся.

Через три дня она сообщила через Гордона, что к вечеру может получить некоторые ответы, если я дам себе труд появиться после работы у нее дома.

Я дал себе труд и появился, и Пен, улыбаясь, отворила парадную дверь и впустила меня.

— Будете пить?

— В общем, да, но...

— Начнем с главного. — Она аккуратно отмерила виски мне и чинзано себе. — Вы голодны?

— Пен...

— Есть только рулеты с ветчиной и салатом. Я много не готовлю, как вы знаете. — Она исчезла в своей редко посещаемой кухне и вернулась с предложенными яствами, которые оказались вполне съедобными, куда приятней, чем те, что сооружал себе я.

— Ну что ж, — наконец сказала она, отодвигая пустые тарелки. — Теперь я расскажу вам все, до чего мы добрались.

— Слава тебе, Господи.

Она усмехнулась.

— Вот именно. В общем, мы исходили из предпосылки, что если кто-то использует шампунь как источник селена, значит, этот кто-то не имеет прямого или легкого доступа к ядохимикатам, а это означает также, что у него нет мудреного оборудования для разделения ингредиентов, типа центрифуги. Пока ясно?

Я кивнул.

— То, что нам требовалось, как мы поняли, — простой метод, использующий только повседневные приспособления. Чтобы кто угодно мог сделать, что ему нужно, где угодно. Для начала мы попробовали пропустить шампунь через фильтровальную бумагу, и знаете, для этой цели годится многое — бумажная салфетка, сложенная ткань, промокательная бумага... Но лучше и быстрее всего получался с кофейным фильтром, поскольку он специально предназначен для того, чтобы задерживать тончайшие частицы, а жидкость сквозь него легко проходит.

— Да, — сказал я. — Звучит логично.

Пен усмехнулась.

— Итак, мы получили несколько кусочков бумаги, в которых, как мы надеялись, застряли микроскопические частички селена. Фильтры после шампуня окрасились в ярко-зеленый цвет. Я захватила их с собой, показать вам...

Сейчас принесу. — Она исчезла в кухне, прихватив пустые тарелки, и вернулась, неся небольшой поднос, на котором стояли два стеклянных сосуда.

В одном были кусочки испятнанного зеленью кофейного фильтра, плавающие в чем-то вроде масла, из второго торчала одна-единственная заткнутая пробкой пробирка, содержащая полдюйма темного раствора на донышке.

— Один из моих друзей в лаборатории много знает о лошадях, — сказала Пен, — и, по его мнению, все скаковые лошади привычны ко вкусу льняного масла, которое им часто подмешивают в корм как слабительное. Вот мы и взяли немного льняного масла, раздробили фильтр и пропитали им. — Она указала на банку. — Масло вымыло частицы селена из бумаги.

— Ловко, — сказал я.

— Ага. Потом мы слили получившийся раствор в пробирку и просто подождали примерно двадцать четыре часа. Частицы селена медленно потонули в масле. — Она посмотрела мне в лицо, чтобы убедиться, понимаю ли я. — Мы извлекли селен из мыльно-восковой среды, в которой он находился во взвешенном состоянии, и поместили в масляную, в которой он не может находиться во взвешенном состоянии.

— Я понимаю, — заверил я.

— Так что тут, в пробирке, — эффектным жестом фокусника указала Пен, — мы имеем концентрированный селен, из которого слит излишек масла.

— Она извлекла пробирку из банки, держа ее вертикально, и продемонстрировала мне мутно-коричневатую жидкость, более темную на донышке и почти янтарную сверху. — У нас с самого начала был очень небольшой образец, и это все, что мы сумели собрать. Но это темное вещество определенно сульфид селена. Мы просканировали его на такой штуке, называется газовый хроматограф.

— Она усмехнулась. — Нет смысла отказываться от использования сложной аппаратуры, когда она у вас под рукой — а мы случайно оказались в исследовательской лаборатории студенческой больницы.

— Вы ослепительны.

— Как бриллиант, — с комической скромностью признала она. — Мы также подсчитали, что в этом специфическом шампуне содержится почти десять процентов селена, что гораздо выше той пропорции, которая применяется в шампунях для людей. Мы пришли к единому мнению, что здесь, в пробирке, достаточно вещества, чтобы вызвать уродство жеребенка — или детеныша иного вида. Мы нашли в разных книгах множество примеров: скажем, ягнята рождаются с деформированными ножками, когда овец выпасают там, где трава произрастает на почве, богатой селеном. Мы все согласились, что время, когда кобыла принимает селен, является решающим фактором, и, по нашему мнению, чтобы наверняка получить желаемый результат, вы должны давать селен ежедневно в течение трех или четырех дней, начиная с двух или трех дней после зачатия.

Я задумчиво кивнул.

— Как раз примерно о такой шкале говорил Оливер.

— И если вы дадите слишком много, — продолжала она, — слишком большую дозу, более вероятным результатом будет выкидыш, а не значительное уродство. Эмбрион только тогда сможет развиться, когда вред, причиненный селеном, будет относительно невелик.

— Но было множество различных деформаций, — сказал я.

— О да. Селен может воздействовать на любую развивающуюся клетку, без разбора.

Я вытащил пробирку и пристально всмотрелся в ее мрачное содержимое.

— Видимо, от человека требуется только одно — подмешать эту штуку в мерку овса.

— Точно.

— Или... можно заключить это в капсулу?

— Да, если есть форма. В лаборатории сделать это легче легкого. Нужно только отцедить масло, насколько возможно, и просто соскрести концентрированный селен в капсулу.

— Гм. Кальдер, полагаю, может это сделать?

— Кальдер Джексон? Почему нет, наверняка может, если захочет. У него все есть, что для этого нужно. — Она подняла голову, что-то припоминая. Между прочим, он завтра вечером будет выступать по телевидению.

— Правда?

— Да. Сегодня объявили после новостей, как раз перед тем, как вы вошли. Он собирается быть гостем этого рекламного шоу... шоу Микки Бонвита... вы когда-нибудь видели?

— Иногда смотрю, — задумчиво произнес я. — Оно ведь транслируется вживую, правда?

— Это верно. — Она слегка озадаченно взглянула на меня. — Над чем работает ваш головной компьютер?

— Прикидываю возможность риска, — медленно сказал я, — и спешу ухватиться за неповторимую возможность. Скажите-ка, милая Пен, если я вновь окажусь в приемной Кальдера, что нужно найти там и вынести оттуда?

Она уставилась на меня, буквально отвесив челюсть. Чуть погодя, взяв себя в руки, спросила:

— Вы хотите сказать... Кальдер?

— Положим, — хладнокровно сказал я, — в действительности я всего лишь собираюсь проверить ту или иную версию. Однако попробуем связать предложение Дисдэйла насчет покупки Сэнд-Кастла и факт умышленного отравления кобыл. Если добавить сюда эрудицию Кальдера по части трав, мне кажется, хоть и горько это признавать, что в результате возникает знак вопроса. Есть вероятность, что Кальдер и Дисдэйл намеревались умышленно понизить стоимость жеребца, чтобы они смогли купить его за бесценок... И тогда Кальдер сможет изобразить хорошо разрекламированное «чудесное исцеление» Сэнд-Кастла, который с тех пор навсегда останется производителем безупречных жеребят и с течением времени вновь окажется в чести. А взносы, возможно, никогда не дорастут до прежних сорока тысяч фунтов, но за многие годы составят приличную сумму.

— Но они же не могут! — в ужасе воскликнула Пен. — То есть...

Кальдер и Дисдэйл... мы же их знаем.

— Вы в вашем ремесле, как и я в своем, должны были сталкиваться с представительными, внушающими доверие мошенниками.

Она хранила молчание, не сводя с меня тревожного взгляда, пока наконец я не сказал:

— Есть и еще одно. Ни в чем не могу поклясться, но когда я впервые попал в поместье Кальдера, у него был работник, который живо напомнил мне того мальчика с ножом в Аскоте.

— Рикки Барнета, — кивнула Пен.

— Да. Не могу припомнить, как звали того работника у Кальдера, и вообще не уверен, что узнаю его через столько времени, но у Оливера я заприметил другого паренька, по имени Шон, и он опять-таки напомнил мне Рикки Барнета. Не могу утверждать, вправду ли этот Шон и работник Кальдера один и тот же человек. Может быть, и нет, потому что, думается, Кальдерова парня звали не Шон, иначе бы я точно вспомнил, если вы поняли, о чем я.

— Продолжайте, — попросила она.

— Но если — и это большое если, — если Шон когда-то работал на Кальдера, он может все еще работать на него... скармливая селен кобылам.

Пен долго молчала, и взгляд ее умудренных опытом глаз становился все тяжелее. Наконец она заговорила:

— Кто-то должен был находиться поблизости в час кормления, и это совершенно определенно не Кальдер и не Дисдэйл. Но ведь это мог быть тот управляющий, Найджел? Ему труда не составляло. Предположим, Дисдэйл с Кальдером заплатили ему... Предположим, они обещали предоставить ему работу или долю во владении Сэнд-Кастлом, когда заполучат лошадь.

Я покачал головой.

— Вряд ли. Я думал о Найджеле. Есть одно важное соображение, почему это все-таки не он. Ведь он, и только он, кроме Оливера, знал, что одна из кобыл, предназначенных для Летописца, была покрыта Сэнд-Кастлом. — Я пояснил, как Оливер спарил их, повинуясь импульсу. — Жеребенок вполне нормален, но вряд ли получился бы таким, если бы именно Найджел осуществлял подкормку.

— Неубедительно, — медленно сказала Пен.

— Да.

Она вздрогнула.

— Вы сообщили обо всем полиции?

— Я собирался, — ответил я. — Но когда я в понедельник пришел к Вайфолду, у меня ничего не вышло. Все это кажется таким невещественным.

Всего лишь куча догадок. Возможно, ложных выводов. Предложение Дисдэйла могло быть вполне честным. А парень, которого я видел с полминуты восемнадцать месяцев назад... лицо незнакомца трудно вспомнить через полчаса, не говоря уж о таком сроке. У меня в памяти отпечаталось его замешательство и солнцезащитные очки... а парень, работавший у Оливера, произвел другое впечатление. Вайфолд не из тех, кого можно сбить с пути впечатлениями. По-моему, лучше мне появиться перед ним с чем-то более определенным.

Пен прищелкнула пальцами.

— А не могли бы вы хорошенько рассмотреть этого Шона?

Я покачал головой.

— Оливер постепенно отпускает своих работников, как обычно в это время года, а Шон ушел одним из первых. Оливер не знает, куда он направился и по какому адресу его искать, и считает, что это в порядке вещей. Насколько я понял, эти ребята кочуют с конюшни на конюшню и в их бумагах всегда указан адрес последнего нанимателя. Но я думаю, что мы сможем найти Шона, если повезет.

— Как?

— Сфотографировать Рикки Барнета в профиль и поспрашивать на ипподромах.

Она рассмеялась.

— Это может сработать. А может и нет.

— Попытка не пытка.

Тут я мысленно вернулся к другой попытке, которая тоже меня не особо страшила. Похоже, об этом подумала и Пен.

— Вы же не собираетесь взаправду вламываться в приемную Кальдера?

— С фомкой и отмычкой, — сказал я. — Собираюсь.

— Но...

— Время уходит, а с ним уйдет и будущее Оливера, и деньги банка, так что я, разумеется, сделаю все, что смогу.

Она с любопытством разглядывала меня.

— Значит, у вас в самом деле нет чувства опасности?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду... В тот день в Аскоте вы просто врезались в того мальчика, а у него был нож. Вы могли запросто налететь на этот нож. А Джинни рассказывала мне, как вы до слез напугали ее, прыгнув таким манером на Сэнд-Кастла. Она говорила, что это чистое самоубийство... и что вы сами, похоже, об этом не раздумывали. А в тот вечер в Аскоте... Я помню, как тяготили вас вопросы полицейских и нисколько не трогало то, что вы были на волосок от смерти.

Тут ее речь иссякла. Я обдумал сказанное и решил, что нашел причину и могу ответить.

— Ничего из того, что до сей поры случалось в моей жизни, — серьезно сказал я, — не внушило мне страх перед смертью. Я думаю... знаю, это звучит глупо... я не верю в то, что могу умереть.