Отправившись, как обычно, за «Что Происходит...», Алек вернулся с букетом желтых тюльпанов, и теперь они стояли у него на столе в пивной кружке, излучая сиянье весны, прямые, как гвардейцы.

Гордон писал заметки; почерк его сделался еще мельче. Двое старших коллег считали дни до пенсии. Жизнь офиса; обычный день.

Мой телефон зазвонил, и я, не отрываясь от письма человека, который выращивал помидоры и просил продлить ему ссуду (поскольку ему вот сию минуту понадобилась новая теплица величиной в пол-акра), не сразу нашарил трубку.

— Это Оливер Нолес, — сказал голос. — Это вы, Тим?

— Привет, — тепло отозвался я. — Как у вас, все в порядке?

— Нет.

Слово прозвучало болезненно резко, и я весь подобрался мысленно и физически.

— В чем дело?

— Вы можете приехать? — спросил он, не отвечая прямо. — Я очень обеспокоен. Я хочу с вами поговорить.

— Что ж... Воскресенье вас устроит?

— Вы можете приехать сегодня? Или завтра?

Я мысленно прикинул объем работ и число деловых встреч.

— Давайте тогда завтра вечером. Если дело касается банка.

— Дело касается банка. — Тревога в его голосе была слышна совершенно отчетливо и с легкостью сообщалась мне.

— Вы не можете сказать, в чем проблема? — спросил я. — Сэнд-Кастл в порядке?

— Не знаю, — был ответ. — Поговорю с вами, когда вы приедете.

— Но, Оливер...

— Слушайте, — прервал он. — Сэнд-Кастл в добром здравии, он не сбежал и ничего не натворил. Сложно объяснить по телефону. Мне нужен ; ваш совет, вот и все.

Больше он ничего не сказал и оставил меня с заглохшей трубкой в руке и мерзким осадком неопределенности в душе.

— Сэнд-Кастл? — спросил Гордон.

— Оливер говорит, что он в добром здравии.

— Эта лошадь застрахована от всего — и на чудовищную сумму, так что особо не тревожьтесь, — отмахнулся Гордон. — Это что-нибудь малозначительное.

По голосу судя, это отнюдь не было малозначительно, и когда я на следующий день оказался на конном заводе, выяснилось, что значило это много.

Оливер выскочил навстречу мне, когда я только подрулил к стоянке перед фасадом, и на его лице были явственно видны глубокие морщины, которых я не помнил.

— Заходите, — сказал он, стиснув мою руку. — Я серьезно боюсь. Я не знаю, что мне делать.

Мы прошли в дом, в контору-гостиную, и он указал мне на кресло.

— Сядьте и прочтите. — Он подал мне письмо. Никаких «прекрасная погода» и «как поживает Джинни»; только эта отрывистая команда. Письмо было датировано 21-м апреля.

"Дорогой Оливер!

Я не выражаю недовольства, поскольку, заплатив взнос, получаешь всего лишь шанс, но вынуждена сообщить вам, что жеребенок Сэнд-Кастла у моей кобылы Стальной Пружины родился с половиной уха. Это самочка, кстати говоря, и, полагаю, на ее скорости это не скажется, но ее внешний вид безнадежно испорчен. Очень печально.

Надеюсь увидеть вас в ближайшее время на торгах. Ваша Джейн".

— Это очень плохо? — хмуро спросил я. Вместо ответа он молча подал мне второе письмо. Оно гласило:

"Уважаемый м-р Нолес!

Вы просили сообщить вам, как пройдут роды у моей кобылы Жирандетты, которая вам так пришлась по душе. Она благополучно произвела на свет чудесного жеребенка мужского пола, но, к несчастью, он умер через шесть дней. Мы сделали вскрытие, и выяснилось, что у него были деформированы сердечные клапаны, что-то наподобие врожденного порока сердца.

Это большой удар для меня, в денежном смысле тоже, но что поделаешь, такова жизнь. Искренне ваш, Джордж Пейдж".

— А теперь это, — сказал Оливер и подал мне третье письмо.

Бланк со штампом хорошо известного и весьма уважаемого конного завода; само письмо короткое, бесстрастное.

"Уважаемый сэр!

Жеребенок женского пола рожден 31 марта от Корн.

Производитель: Сэнд-Кастл. Деформированы передние ноги. Уничтожен".

Я вернул Оливеру письма и с растущим предчувствием спросил:

— Насколько часты вообще такие уродства?

Оливер сдавленно произнес:

— Случаются. Иногда случаются. Но эти письма — еще не все. Было два телефонных звонка — один этой ночью. Еще два жеребенка погибли от порока сердца. Еще два! Всего пятеро с отклонениями. — Черные зрачки-впадины уставились на меня. — Это уже слишком. — Его передернуло. — А что же другие тридцать пять? Надеюсь... надеюсь, им больше...

— Если вы ничего не слышали, значит, они определенно в порядке.

Он безнадежно покрутил головой.

— Кобылы разбросаны по всей стране. Они приносят жеребят там, где им предстоит следующее спаривание. Никакой обязательной причины нет, чтоб управляющие конными заводами сообщали мне, когда родился жеребенок и как он выглядит. То есть некоторые поступают так из любезности, но они не обязаны, как и я. В смысле как владелец кобылы, а не менеджер жеребца.

— Да, понимаю.

— Так что могут быть и другие жеребята с деформациями... просто я о них не слышал.

Последовала долгая напряженная пауза; в мои банковские мозги медленно закрадываются холодный ужас. На лбу Оливера выступила испарина, угол рта задергался: он попытался разделить свою тревогу на двоих и вместо того удвоил ее.

Телефон внезапно зазвонил, заставив нас обоих подпрыгнуть.

— Ответьте, — попросил хозяин. — Пожалуйста.

Я открыл было рот, желая возразить, что это всего лишь обычный звонок, звонить могут по любому поводу; потом просто поднял трубку.

— Оливер Нолес? — спросила трубка.

— Нет... Это его помощник.

— Ага. Так вы передадите ему сообщение?

— Да, конечно.

— Скажите ему, что Патрик О'Марр ему звонил, из Лимбэллоу, Ирландия.

Уловили?

— Да, — сказал я. — Продолжайте.

— Это про жеребенка, что у нас родился три или четыре недели тому.

Наверное, лучше будет мистеру Нолесу узнать, что нам пришлось его уничтожить, и я прошу прощения за скверные новости. Вы слушаете?

— Да, — сказал я, чувствуя пустоту в животе.

— Бедняга малыш родился вроде как со свернутым копытом. Ветеринар сказал, что оно может выпрямиться через неделькудругую, но оно не выпрямилось. Мы сделали рентген, оказалось, что путовая кость и роговой башмак сросшиеся и недоразвитые. Ветеринар сказал, что им уже не развиться правильно и малыш ходить не сможет, что уж говорить о скачках. А так был чудный пацан, по всем прочим статьям. В общем, я звоню потому, что мистеру Нолесу, ясное дело, хочется, чтобы первый приплод от Сэнд-Кастла принес ему славу, так я объясняю, что наш малыш не годится. Пинк Родес, так кобылу зовут. Скажете ему, ладно? Пинк Родес. Ее здесь будут случать с Даллатоном.

Чудная кобылка. У нее все прекрасно, передайте мистеру Нолесу.

— Да, — сказал я. — Мне очень жаль.

— Ну, дело такое. — Окультуренный ирландский акцент не выдавал особого отчаяния. — Хозяин кобылы убивается, это уж точно, да ведь у него наверняка есть страховка на случай рождения мертвого или уродца, так что всего и делов — подождать год и попытать счастья еще разок.

— Я передам мистеру Нолесу, — сказал я. — И спасибо, что дали нам знать.

— Сожалею и вообще, — откликнулся голос. — Ну, всякое бывает.

Я медленно положил трубку, а Оливер тупо сказал:

— Еще один? Только не еще один.

Я кивнул и пересказал ему все, что сообщил Патрик О'Марр.

— Значит, шесть, — отрывисто буркнул Оливер. — А Пинк Родес... это та кобыла, которую вы видели с Сэнд-Кастлом ровно год назад.

— Да? — Я мысленно вернулся к тому величественному бракосочетанию, обещавшему так много. Несчастный маленький жеребенок, зачатый в радости и родившийся со сросшимся копытом.

— Что же мне делать? — пробормотал Оливер.

— Достаньте страховой полис Сэнд-Кастла.

Он смотрел на меня, не видя.

— Нет, с кобылами. У нас здесь сейчас все кобылы, которые в этом году намечены для Сэнд-Кастла. Они все ожеребились, кроме одной, и почти все уже покрыты. То есть... уже на подходе второй приплод, и если они... если все они... — Он остановился, точно язык отказывался ему повиноваться. — Я не спал ночь.

— В первую очередь, — повторил я, — надо просмотреть полис.

Он протянул руку к шкафу и безошибочно выдернул из плотного ряда скоросшивателей нужный документ, многостраничное дело, отпечатанное частью типографским способом, частью на машинке. Я раскрыл его и обратился к Оливеру:

— Как насчет кофе? Это затянется надолго.

— Ох. Да, конечно. — Он неуверенно огляделся кругом. — Где-то тут что-то было к обеду. Пойду воткну вилку. — Он помолчал, затем добавил для ясности:

— Кофеварка.

Я знал состояние, когда язык говорит одно, а мысли прикованы к другому.

— Хорошо, — сказал я. — Отлично.

Он кивнул; его мыслительный механизм давал перебои, и я догадывался, что, когда он доберется до кухни, ему придется долго вспоминать, зачем он туда шел.

Страховой полис был составлен на профессиональном жаргоне, непонятном клиенту, и до отказа напичкан труднопроизносимыми словами и предложениями, чей смысл был ясен лишь тому, кто посвятил этому жизнь. По этой причине я читал его с большой осторожностью, медленно, внимательно, от слова до слова.

Там было множество определений «несчастного случая» и оговорено число ветеринарных врачей, с которыми необходимо проконсультироваться, дабы они в письменном виде представили свои заключения, прежде чем Сэнд-Кастл (в дальнейшем именуемый «жеребец») по необходимости должен будет подвергнуться гуманной ликвидации по той или иной причине. Были оговорены виды переломов, отдельно поименованы кости, которые не поддавались заживлению, а также упомянуты возможные повреждения мышц, нервов и сухожилий, не дающие основания для ликвидации, исключая те степени сложности, при которых жеребец в действительности не может стоять.

Помимо вышеозначенных оговорок жеребец считался застрахованным на случай смерти от любых естественных причин, на случай гибели в аварии, если произойдет непредвиденный побег (эту возможность следовало всемерно предотвращать, грубая небрежность служила основанием для отказа), на случай смерти в огне при пожаре конюшни, на случай смерти, умышленно причиненной человеком. Он был полностью застрахован на случай умышленной или случайной кастрации, на случай этого же повреждения, причиненного ветеринаром, действующим из лучших побуждений. Он был застрахован по скользящей шкале на случай бесплодия, вопрос о его полной стоимости мог встать, если он на сто процентов оказывался бесплодным (результаты лабораторных тестов не считались достаточно убедительными).

Он был застрахован против случайного или умышленного отравления, против импотенции, наступившей в результате перенесенного несмертельного заболевания, против недееспособности или фатальных телесных повреждений, причиненных ему другой лошадью.

Он был застрахован против объектов, падающих с неба, против механических объектов, могущих наехать на него на земле, против деревьев, могущих на него свалиться, против скрытых ям, могущих оказаться у него под копытом.

Он был застрахован против любого мыслимого несчастья, кроме одного.

Он не был застрахован против выхода из бизнеса из-за появления у его потомства врожденных аномалий.

Появился Оливер, неся на подносе две кухонные кружки, в которых был чай, не кофе. Он поставил поднос на стол и взглянул на мое лицо, но, похоже, его отчаяние уже трудно было усугубить.

— Итак, — сказал он, я не застрахован на случай владения здоровым сильным жеребцом, к которому никто не будет посылать своих кобыл.

— Не знаю.

— Да... Я уже вижу. — Он слегка вздрогнул. — Когда составлялся полис, шесть человек — я, двое ветеринаров, помимо самих страхователей, пытались учесть любую случайность... предохраниться от нее. Мы внесли туда все, что могло прийти в голову. — Он сглотнул. — Никто... никто и подумать не мог о целом поколении жеребят-уродцев.

— Верно, — сказал я.

— То есть заводчики по желанию обычно страхуют своих кобыл и жеребят, чтобы возместить взнос за жеребца, но не всегда — это дорого. А я... я заплатил громадные деньги... и одно-единственное... только одно, чего мы не могли предусмотреть... не могли представить... оно и случилось.

Полис, на мой взгляд, был чересчур детализирован. Можно было написать что-то вроде: «любой фактор, ведущий к тому, что конь не может быть использован в целях племенного разведения»; но, видимо, у страхователей не поднялась бы рука подписать бумагу, дающую возможность для разночтений и интерпретаций. В любом случае вред был причинен. Всеохватывающие полисы слишком часто не имеют в виду того, что в них написано, и никакая страховая компания не выплатит страховку, если сможет этого избежать.

Моя кожа стала липкой на ощупь. Три миллиона фунтов, принадлежащих банку, и два миллиона, собранных по подписке у частных лиц, завязаны были на лошадь, и если Оливер не сможет расплатиться, именно мы потеряем все.

Я рекомендовал эту ссуду. Генри ввязался в авантюру, Вэл и Гордон выразили желание, но именно мой доклад дал ход делу. Я мог предвидеть обстоятельства не больше, чем Оливер, но давило жуткое ощущение личной ответственности за беду.

— Что мне делать? — повторил он.

— С кобылами?

— Со всем вместе.

Я не смотрел на него. Несчастье, которое для банка означало потерю лица и глубокую прореху в прибылях, а для частных вкладчиков — болезненную финансовую неудачу, для Оливера Нолеса было тотальным крушением.

Если Сэнд-Кастл не сможет оправдать расходы; Оливер станет банкротом.

Его дело не было компанией с ограниченной ответственностью, а значит, он потеряет свой завод, своих лошадей, свой дом; все, чем владел. К нему, как и к моей матери, придут судебные исполнители, вынесут мебель, и все нажитое, и книги, и игрушки Джинни... Я мысленно встряхнулся и сказал:

— Во-первых, не надо суетиться. Сохраняйте спокойствие и никому не говорите того, что сказали мне. Дождитесь новых известий о жеребятах... с изъянами. Я проконсультируюсь с другими директорами «Эктрина», и посмотрим, можно ли будет потянуть время. В смысле... Я ничего не обещаю, но мы, наверное, попробуем приостановить выплату ссуды, пока не рассмотрим другие возможности.

Оливер растерялся.

— Какие возможности?

— Ну... скажем, новые анализы. К примеру, если первоначальный анализ семени Сэнд-Кастла был проведен небрежно, можно будет доказать, что его сперма всегда была в некотором смысле неполноценной, и тогда страховой полис вас прикроет. По крайней мере, есть хороший шанс.

Страхователи, подумалось мне, в этом случае предъявят иск той лаборатории, где первоначальные анализы были признаны безупречными, но это была проблема Оливера, а не моя. Главное, что он слегка приободрился и рассеянно отхлебнул чаю.

— А кобылы? — спросил он.

Я покачал головой.

— Вы должны честно сказать их владельцам, что Сэнд-Кастл непригоден к делу.

— И вернуть взносы, — уныло сказал он.

— Хм.

— Сегодня он покрыл двух, — вздохнул Оливер. — Я ни о чем не сказал Найджелу. Понимаете, это он занимается расписанием случек. Он большой специалист насчет кобыл, он знает, когда они восприимчивей всего. Я полагаюсь на его суждение, а сегодня утром он доложил мне, что две кобылы готовы для Сэнд-Кастла. Я просто кивнул. Чувствовал себя мерзко. Но ничего ему не сказал.

— И сколько еще осталось, э-э... непокрытых?

Он сверился со списком, слегка шевеля губами.

— Та, которая еще не ожеребилась, и... еще четыре.

Я оцепенел. Тридцать пять кобыл несли это семя.

— Кобылу, которая должна ожеребиться, — безжизненно произнес Оливер, — в прошлом году случили с Сэнд-Кастлом.

Я вытаращился на него.

— Вы хотите сказать... что один из его жеребят родится здесь?

— Да. — Он потер лицо рукой. — Со дня на день.

За дверью послышались шаги, и влетела Джинни с вопросительным: «Па?»

Тут же она заметила меня, и ее лицо осветилось.

— Привет! Ой, как здорово. Я и не знала, что вы приедете.

Я поднялся, чтобы тепло поприветствовать ее, как обычно, но она сразу почувствовала что-то не то.

— В чем дело? — Она посмотрела мне в глаза, перевела взгляд на отца. — Что произошло?

— Ничего, — сказал он.

— Папа, ты врешь. — Она вновь повернулась ко мне. — Объясните мне.

Я ведь вижу, случилось что-то плохое. Я больше не ребенок. Мне уже семнадцать.

— Я думал, что ты в школе, — сказал я.

— Я оттуда ушла. В конце прошлого семестра. Никакого смысла возвращаться туда на лето, если все, что меня интересует, здесь.

Она выглядела гораздо увереннее, как будто школьница была куколкой, а теперь из нее вылупилась бабочка и расправила крылья. Красоты, по которой она так страдала, пока не прибавилось, но в ее лице чувствовался характер, и оно отнюдь не было невыразительным. Она всю жизнь будет привлекать внимание, подумалось мне.

— Так что? — повторила Джинни. — Что произошло?

Оливер с отчаянием махнул рукой и сдался.

— Рано или поздно ты все равно узнаешь. — Он сглотнул. — Некоторые жеребята от Сэнд-Кастла... небезупречны.

— Как это — небезупречны?

Он рассказал ей про всех шестерых и показал письма. От лица Джинни медленно отливала кровь.

— Ох, папа, нет! Нет. Не может быть. Только не Сэнд-Кастл. Не это чудо!

— Сядь, — предложил я, но она вместо этого бросилась ко мне, уткнулась лицом в мою грудь и отчаянно прижалась. Я обнял ее, поцеловал в макушку и утешил, как мог, на время.

На следующее утро, в пятницу, я вернулся в офис и, слегка скрипя зубами, доложил Гордону о результатах моего визита к Оливеру. Он несколько раз повторил «Бог мой!», и Алек оторвался от своего стола и тоже слушал, и глаза его за стеклами золотой оправы на этот раз были серьезны, светлые ресницы медленно мигали, смешливые губы жестко сжались.

— Что ты будешь делать? — спросил он, когда я закончил.

— Честно говоря, не знаю.

Гордон пошевелятся, его рука еле заметно вздрогнула на бумагах; признак подавляемой тревоги.

— Полагаю, в первую очередь, — сказал он, — следует известить Вэла и Генри. Хотя остается загадкой, чем может тут помочь любой из нас. Как вы говорите, Тим, нам не следует пока что признавать ситуацию непоправимой, но я не могу представить, чтобы в будущем какой-нибудь владелец элитной племенной кобылы решился послать ее к Сэнд-Кастлу. А вы, Тим? Вы можете?

Я покачал головой.

— Нет.

— Вы правы, — заключил Гордон. — Никто не пошлет.

Генри и Вэл пришли от новостей в непритворное смятение и за обедом пересказали все остальным директорам. Тот, который с самого начала был против, разразился подлинным гневом и устроил мне яростную выволочку над тарелкой с жареным палтусом.

— Такого никто не мог предвидеть, — защищал меня Генри.

— Кто угодно мог предвидеть, — язвительно уколол несогласный директор, — что такой легкомысленный проект ударит по нашей репутации. Тим в одночасье получил слишком много власти, и только Иго суждение виной происшедшему, только его. Если б ему хватило здравомыслия указать на опасность, мы бы выслушали его и отвергли заявку. Только из-за его бестолковости и незрелости банк оказался под угрозой убытков, и я требую занести мою точку зрения в протокол следующего заседания правления.

За столом взвинченно перешептывались, но Генри с непоколебимой добросердечностью произнес:

— Мы все опозорены, если это позор, и нечестно называть Тима бестолковым, если он не предвидел того, что не пришло в голову ни одному из экспертов, составлявших страховой полис.

Несогласный, однако, без устали твердил свое «Я вам говорил!» за сыром и кофе, и я, опустив глаза, терпел его тычки, потому что не мог доставить ему удовольствие увидеть, как я выхожу раньше него.

— Что вы собираетесь предпринять? — спросил меня Генри, когда наконец все молча поднялись и разошлись по своим местам. — Каковы ваши предложения?

Подразумевалось, что он оставляет меня на том уровне, которого я достиг, и не отнимает у меня право на решения. Я был ему благодарен.

— Завтра я вернусь туда, — сказал я, — и разберусь в финансовой ситуации. Подобью цифры. Скорее всего будет полный кошмар.

Генри удрученно кивнул.

— Такой чудесный конь. Но никому, Тим, что бы там ни говорили, не пришло бы в голову, что у него такой изъян.

Я вздохнул.

— Оливер просил меня остаться на завтрашнюю ночь и на воскресную.

Мне не слишком хочется, но им нужна поддержка.

— Им?

— С ним Джинни, его дочь. Ей всего семнадцать. Оба страшно переживают. Это их подкосило.

Генри похлопал меня по руке и проводил до лифта.

— Сделайте, что сможете, — напоследок сказал он. — В понедельник доложите нам о состоянии дел.

В субботу утром, перед тем, как я вышел из дому, позвонила Джудит.

— Гордон рассказал мне о Сэнд-Кастле. Тим, это ужасно. Бедные, бедные люди.

— Паршивое дело, — сказал я.

— Тим, передай Джинни, что я очень сожалею. Сожалею... дурацкое слово, толкнешь кого-нибудь в магазине и тоже говоришь «сожалею». Милая девочка... она писала мне пару раз из школы, просто советовалась по-женски, я ее просила.

— Она тебе писала?

— Да. Такая прелестная девочка. Такая умная. Но это... это чересчур.

Гордон сказал, что им грозит опасность потерять все.

— Я собираюсь сегодня к ним, посмотрю, в каком он состоянии.

— Гордон мне сказал. Пожалуйста, передай им, что я их люблю.

— Передам. — Я чуть помолчал. — Я тебя тоже люблю.

— Тим...

— Я просто хотел сказать тебе. Ничего не изменилось.

— Мы не виделись с вами несколько недель. То есть... я не виделась.

— Гордон вошел в комнату? — догадался я.

— Именно так.

Я улыбнулся дрожащими губами.

— Понимаешь, я о тебе все время слышу. Он о тебе постоянно упоминает, а я переспрашиваю... от этого кажется, что ты поблизости.

— Да, — сказала она совершенно нейтральным голосом. — Я в точности понимаю, что вы хотите сказать. Я чувствую в точности то же самое.

— Джудит... — Я резко вздохнул и постарался, чтоб мой голос звучал спокойно, под стать ей. — Передай Гордону, что я позвоню ему домой, с его разрешения, если там что-нибудь случится и потребуется его консультация до понедельника.

— Я передам. Подождите у телефона. — Я услышал, как она повторяет просьбу, и отдаленный голос Гордона рокочет в ответ, и наконец она сказала:

— Да, он говорит, пожалуйста, сегодня вечером мы будем дома, и завтра большей частью тоже.

— Может быть, когда телефон зазвонит, ты возьмешь трубку.

— Может быть.

Короткое молчание, и я сказал:

— Пожалуй, я пойду.

— Так до свидания, Тим, — откликнулась она. — Дайте нам знать. Мы оба будем думать о вас весь день, я уж знаю.

— Я позвоню, — сказал я. — Можешь не сомневаться.

День прошел в целом скверно, как я и ожидал, а в некоторых отношениях и еще хуже. Оливер и Джинни двигались как бледные автоматы, издавали несвязные восклицания и забывали, куда клали вещи. Обед, в версии Джинни, состоял из переваренных яиц и пакетов картофельных чипсов.

— Мы не говорили о том, что произошло, ни Найджелу, ни работникам, — сообщил Оливер. — К счастью, в расписании Сэнд-Кастла временное затишье.

Он был очень занят, потому что почти все его кобылы ожеребились в середине марта, друг за другом, кроме четырех и той, что все еще не разродилась. Он дернул щекой. — А что до других жеребцов, то все их кобылы, разумеется, тоже здесь, и мы принимаем их жеребят и наблюдаем за их случением. То есть... мы должны продолжать. Мы должны.

К четырем часам они вдвоем отправились по дворам для вечернего обхода конюшен, старательно распрямив плечи, чтобы предстать перед обслуживающим персоналом в обычном виде, а я приступил к подсчету цифр, выписанных из документов Оливера.

Когда я закончил, итог оказался устрашающим, он означал, что Оливер может до конца жизни остаться банкротом, не восстановленным в правах. Я сложил бумаги в свой портфель и попытался придумать что-нибудь более конструктивное; тут телефон Оливера зазвонил.

— Оливер? — Голос показался мне смутно знакомым.

— Он вышел, — ответил я. — Нужно что-нибудь передать?

— Попросите его перезвонить Урсуле Янг. Я продиктую вам номер.

— Урсула! — удивленно воскликнул я. — Это Тим Эктрин.

— Правда? — Для нее это тоже было неожиданностью. — Что вы там делаете?

— Просто провожу уик-энд. Могу я помочь?

Она слегка поколебалась, но затем сказала:

— Да, видимо, вы можете. Боюсь, правда, что для Оливера это плохие новости. Большое огорчение, можно сказать. — Она помолчала. — У меня есть подруга, которая держит небольшой конный завод, всего один жеребец, но довольно неплохой, и она пришла в восторг, когда узнала, что одна из кобыл, записанных на него в этом году, носит жеребенка от Сэнд-Кастла. Она была так возбуждена, понимаете, жеребенок такого калибра должен был появиться на свет в ее хозяйстве.

— Да, — сказал я.

— Ну вот, она позвонила мне сегодня утром и расплакалась. — Урсула и сама всхлипнула: она могла казаться грубой, но чужие слезы всегда ее расстраивали. — Она сказала, что кобыла ожеребилась сегодня ночью, когда хозяйка не могла присутствовать. Она сказала, что вчера вечером кобыла не подавала признаков, роды, должно быть, прошли легко и быстро, кобыла в порядке, но...

— Но что? — поторопил я, едва дыша. — Она сказала, что жеребенок — кобылка — уже стоял на ножках и сосал, когда она сегодня утром пришла к деннику кобылы, и сначала она была вне себя от радости, но потом... потом...

— Продолжайте, — убито сказал я. — Потом она увидела. Говорит, это было ужасно.

— Урсула...

— У жеребенка был только один глаз.

«Боже! — подумал я. — Боже милостивый!»

— Она сказала, что на другой стороне ничего не было. Даже углубления. — Урсула опять всхлипнула. — Вы передадите Оливеру? Я считаю, ему лучше знать. Он расстроится, конечно. Мне так жаль!

— Я передам.

— Такое случается, я знаю, — сказала она. — Но так погано на душе, когда это случается с твоими друзьями.

— Вы правы.

— Что ж, до свиданья, Тим. Надеюсь, скоро увидимся на скачках.

Я положил трубку и задумался, как же им сказать об этом. Джинни я так и не сказал, только Оливеру, который сел и спрятал лицо в ладонях, живая статуя отчаяния.

— Это безнадежно, — выговорил он.

— Еще нет. — Я старался его подбодрить, но сам не верил в то, что говорил. — Еще остаются анализы Сэнд-Кастла.

Оливер тяжело осел на стуле.

— Их уже сделали, они ничем не помогут. Должно быть, неправильные гены очень уж малы. Никто их не увидел, несмотря на мощный микроскоп.

— Что вы такое говорите. Они могут разглядеть ДНК, а не только лошадиные хромосомы!

Он с трудом поднял голову.

— Даже если и так... гадать придется долго. — Он глубоко вздохнул.

— Я думаю запросить Центр Исследований лошадей в Ньюмаркете, пусть они заберут его и выяснят, можно ли что-нибудь найти. Позвоню им в понедельник.

— Есть идея, — осторожно сказал я. — В общем, это звучит глупо, но не могло ли быть такого, что он просто что-то не то съел? В прошлом году, то есть.

Оливер покачал головой.

— Я думал об этом. Я, черт возьми, обо всем думал, уж поверьте. Всем жеребцам дают один и тот же корм, и ни один жеребенок от остальных не получил повреждений, по крайней мере, мы об этом не слышали. Найджел сам кормит жеребцов, фураж хранится в том же дворе, и мы всегда внимательно следим за тем, что им дается, поскольку они должны поддерживать форму.

— А морковь? — спросят я. — Я даю морковь всем лошадям в поместье.

Здесь все так делают. Морковь — хорошая пища. Я покупаю ее центнерами и храню в первом большом дворе, где основное кормохранилище. Каждый день набираю полные карманы. Да вы видели. Ротабой, Летописец и Длиннохвостый тоже ее едят. Морковь ничем не может повредить.

— А краска, что-нибудь такое? Что-нибудь новое в стойле, что вы устроили ради безопасности? Что-нибудь, что он мог сжевать?

Оливер все качал и качал головой.

— Я прикидывал и так, и эдак. Стойла все абсолютно одинаковые. В деннике Сэнд-Кастла нет ничего, чего не было бы в других. Они ничем не отличаются. — Он беспокойно вздрогнул. — Я ходил туда и проверял, не мог ли жеребец лизнуть что-нибудь, если вытянет шею во всю длину над нижней дверцей. Там ничего нет, вообще нет.

— Ведра для воды?

— Нет. Ведра не всегда используются одни и те же. То есть, когда Ленни их наполняет, он не обязательно несет их именно в те стойла, откуда забрал. На ведрах не написаны имена жеребцов, если вы это имели в виду.

Я ничего не имел в виду, просто искал иголку в стоге сена.

— Сено... — сказал я. — Как насчет аллергии? Может, у него аллергия к чему-то? Может аллергия дать такой эффект?

— Никогда ни о чем подобном не слышал. В понедельник спрошу у людей из Центра.

Оливер поднялся, чтобы плеснуть нам чего-нибудь выпить.

— Хорошо, что вы здесь, — заметил он. — Вроде как бездонную яму прикрыли сетью. — Он со слабой полуулыбкой подал мне стакан, и у меня создалось определенное впечатление, что он еще не окончательно сломался.

Потом я позвонил в дом Майклзов, и на первый же звонок снял трубку Гордон, точно сидел у телефона. Ничего хорошего, доложил я, только вот Джинни передает Джудит, что любит ее. Гордон сказал, что Джудит в саду, рвет петрушку на ужин и он ей передаст.

— Позвоните завтра, — сказал он, — если мы можем помочь.

Наш здешний ужин, приготовленный и оставленный в холодильнике приходящей домохозяйкой Оливера, заполнил пустоту, оставшуюся от обеда, и Джинни после него прямиком отправилась спать, сказав, что в два поднимется и пойдет с Найджелом во двор жеребят.

— Она дежурит ночами, — сказал Оливер. — Они с Найджелом — хорошая команда. Он говорит, но Джинни здорово ему помогает, особенно когда три или четыре кобылы жеребятся одновременно. Я и сам частенько выхожу, но столько всего приходится решать за день, столько бумажной работы, что устаю зверски. Поем и валюсь спать без задних ног.

Мы тоже пошли спать довольно рано, и я проснулся в просторной гостевой комнате с высоким потолком, когда еще стояла глухая тьма. Это было одно из тех мгновенных пробуждении, когда нечего и надеяться быстро заснуть опять, и я вылез из постели и подошел к окну, которое выходило на конюшенный двор.

Я видел только крыши, и сторожевые огни, и маленький участок первого двора. Видимой суеты не было, часы мои показывали половину пятого.

Я прикинул, как отнесется Джинни к тому, что я присоединюсь к ней во дворе жеребят; затем оделся и вышел.

Они все были там: Найджел, Оливер и Джинни, все в одном стойле с распахнутой дверью, где на боку, на соломе, лежала кобыла. При моем приближении все повернули головы, но особенно не удивились и не стали приветствовать.

— Это Плюс Фактор, — сказал Оливер. — Жеребенок будет от Сэнд-Кастла.

Голос его был спокойным; так же держалась и Джинни, и я догадался, что они еще ничего не сказали Найджелу об уродствах. На их лицах еще была надежда, точно им верилось, что вот этот наконец будет такой как надо.

— Она на подходе, — тихо сказал Найджел. — Приготовьтесь.

Кобыла издала хрюкающий звук, и ее вздувшиеся бока напряглись. Мы стояли молча, наблюдали и не вмешивались. Показалось копытце, обтянутое поблескивающей полупрозрачной пленкой, за ним очертания длинной, узкой головы, потом очень быстро последовал весь жеребенок, шлепнулся на солому, окутанный испарениями, пленка разорвалась, свежий воздух проник в легкие, и новая жизнь началась вместе с первой трепетной судорогой вздоха.

«Изумительно!» — подумал я.

— Он в порядке? — нагибаясь, спросил Оливер, уже не в силах сдержать откровенную тревогу.

— Само собой. — Найджел пригляделся. — Чудесный жеребеночек. Только передняя ножка согнута...

Он встал на колени рядом с жеребенком, который уже неловко силился приподнять голову, и нежно подставил руки, чтобы помочь высвободить согнутую ножку из пленки и распрямить ее. Он коснулся ее... и замер. Мы увидели все.

Нога не была согнута. Она кончалась культей у колена. Дальше не было кости, не было щетки, не было копыта.

Джинни рядом со мной всхлипнула, захлебнулась и резко выскочила в открытую дверь, во тьму. Сделала неуверенный шаг, второй — и бросилась бежать, бежать в никуда, бежать от настоящего, от будущего, от непредставимого. От беспомощного маленького создания, лежащего на соломе.

Я бежал за ней, прислушиваясь к ее шагам, шуршащим по гравию, потом перестал их слышать и понял, что она свернула на траву. Я побежал медленнее, следуя за ней по дорожке к выгульному дворику, не видя ее, но зная, что она где-то на тропе между загонами. Глаза мои медленно привыкали к темноте, и наконец я увидел ее неподалеку: она стояла на коленях у одного из столбов и глухо рыдала в полном, недетском отчаянии.

— Джинни, — шепнул я.

Она вскочила и бросилась ко мне, точно к спасителю, с силой вцепилась в меня, ее тело содрогалось от плача, лицом она зарылась в мое плечо, и я крепко ее обнял. Мы стояли так, пока не прошел приступ, пока, вытащив платок из кармана джинсов, она не смогла заговорить.

— Одно дело знать теоретически, — выдавила она голосом, полным слез; ее тело все еще судорожно вздрагивало. — Я читала те письма. Я знала. Но видеть... это другое дело.

— Да, — сказал я.

— И это значит... — Она несколько раз вздохнула, пытаясь взять себя в руки. — Это значит, что мы потеряем наш завод. Так ведь? Потеряем все?

— Я еще не знаю. Слишком рано что-то утверждать.

— Бедный папа. — Слезы медленно текли по ее щекам, но это был безобидный дождь после урагана. — Не знаю, как он сможет это перенести.

— Не впадай в отчаяние. Если есть способ спасти вас, мы его найдем.

— Вы имеете в виду... банк?

— Я всех имею в виду.

Она вытерла глаза, высморкалась и наконец, сделав шаг назад, высвободилась из моих рук, достаточно сильная, чтоб покинуть убежище. Мы не спеша вернулись во двор жеребят и не нашли там никого, кроме лошадей. Я отпер закрытую верхнюю дверцу стойла Плюс Фактора и заглянул внутрь; увидел, что кобыла безропотно стоит там, а жеребенка нет, и задумался, чувствует ли она грызущую тоску потери.

— Папа и Найджел забрали его, так? — спросила Джинни.

— Да.

Она кивнула, довольно легко это приняв. Смерть для нее была частью жизни, как для всякого ребенка, который рос рядом с животными. Я закрыл дверь стойла Плюс Фактора, и мы с Джинни пошли обратно в дом, а небо на востоке светлело, и занимался новый день, воскресенье.

Работа в поместье продолжалась. Оливер звонил различным владельцам кобыл, присланных для случения с другими тремя жеребцами, сообщал, что жеребята родились живыми и здоровыми, кроме одного, который умер в утробе, весьма сожалею. Голос его звучал твердо, ровно, властно; многоопытный капитан вернулся на мостик, и видно было, как в его истерзанную душу час за часом возвращается твердость. Я восхищался им; я собирался всеми силами биться за то, чтобы дать уйму время, чтобы достичь компромисса и предотвратить окончательный крах.

Джинни, приняв душ и позавтракав, облачилась в юбку и свитер и отправилась с утренним визитом к Уотчерлеям. Вернулась она, улыбаясь; такова упругость юности.

— Обе их кобылы чувствуют себя лучше, — доложила она, — и Мэгги говорит, ходят слухи, будто у Кальдера Джексона дела пошли хуже, его двор наполовину пуст. Радости Мэгги нет предела, по ее словам.

У меня мелькнула мысль, что и для Уотчерлеев крах Оливера будет означать возвращение к ржавчине и сорнякам, но вслух я заметил:

— Должно быть, мало сейчас больных лошадей.

— Мэгги говорит, мало больных лошадей с богатыми хозяевами.

После обеда Джинни заснула на диване и выглядела такой по-детски безмятежной, а когда проснулась, на нее накатила ночная боль.

— Ой, вы знаете... — По ее лицу поползли слезы. — Мне снилось, что ничего не было. И что этот жеребенок — только сон, всего лишь сон...

— Ты и твой отец, — сказал я, — вы оба храбрые люди.

Она шмыгнула и утерла нос тыльной стороной ладони.

— Вы хотите сказать, — задумалась она, — что бы ни случилось, мы не потерпим поражение?

— Угу.

Она всмотрелась в меня и чуть погодя кивнула.

— Если даже и так, мы начнем сначала. Мы будем работать. Он уже поступал так раньше, вы знаете.

— У вас обоих есть этот дар.

— Хорошо, что вы приехали. — Она смахнула подсыхающие слезы со щек.

— Бог знает, что бы тут было без вас.

Я пошел с ней по дворам с вечерним обходом; уборка и кормление шли своим чередом. Джинни, как обычно, сходила на склад, набила карманы морковью и то и дело совала ее кобылам, весело переговариваясь с парнями, прилежно выполнявшими поденную работу. Никто из них, видя и слыша ее, не мог и представить, что на нее рушатся небеса.

— Вечер добрый, Крис, как сегодня ее копыто?

— Здравствуй, Денни. Ты его что, утром завел?

— Привет, Пит. У нее такой вид, будто она со дня на день ожеребится.

— Добрый вечер, Шон. Как у нее дела?

— Эй, Сэмми, она сегодня хорошо ест?

Парни отвечали ей так, будто говорили с самим Оливером, открыто и с уважением, и по большей части не прерывали своего занятия. Когда мы покидали первый двор, я на мгновение оглянулся, и мне вдруг показалось, что один из работников был Рикки Барнет.

— Кто это? — спросил я Джинни.

Она проследила за моим взглядом и увидела парня, который спешил к крану, размахивая пустым ведром в одной руке, а в другой держа полуобгрызенное яблоко.

— Шон. А что?

— Он кого-то мне напоминает.

Джинни пожала плечами.

— Нормальный парень. Они все нормальные, пока Найджел за ними смотрит, только он это не слишком часто делает.

— Он работал всю ночь, — мягко сказал я.

— Ну, наверное.

Кобылы во втором дворе большей частью уже разродились, и Джинни этим вечером особенно приглядывалась к жеребятам. Работники до их денников еще не добрались, и Джинни внутрь не заходила, предупредив меня, что кобылы могут очень энергично защищать новорожденных жеребят.

— Не угадаешь, когда она лягнет тебя или укусит. Папа не любит, чтоб я входила к ним одна. — Она засмеялась. — Он все еще считает меня маленькой.

Мы прошли во двор жеребят, где работник, отзывавшийся на имя Дэйв, водворял разбухшую, тяжело ступающую кобылу в стойло.

— Найджел сказал, что она нынче ночью родит, — сообщил он Джинни.

— Он обычно не ошибается.

Мы прошли мимо случной площадки и попали к жеребцам, где Ларри и Рон в центре двора купали Летописца (который стояло таким видом, будто перетрудился), не жалея воды, энергии и проклятий.

— Берегись ног, — предупредил Ларри. — На него опять наехало.

Джинни наделила морковками Ротабоя и Длиннохвостого, и под конец мы подошли к Сэнд-Кастлу. В нем было то же величие, та же харизма, что и всегда, но Джинни протянула ему причитающийся лакомый кусочек, поджав губы.

— Он здесь ни при чем, — со вздохом сказала она. — Но я хотела бы, чтобы он никогда не выигрывал скачек.

— Или чтобы мы позволили ему погибнуть на дороге?

— Ох, нет! — Она вздрогнула. — Мы не могли, даже если б знали...

Милая девочка, подумал я; многие люди лично переехали бы его грузовиком.

Мы вернулись домой через загоны, и Джинни ласкала каждую морду, что вытягивалась поверх брусьев, и раздавала остатки хрустящего оранжевого лакомства.

— Не могу поверить, что всему этому придет конец, — сказала она, оглядывая испещренные конскими силуэтами просторы. — Просто не могу поверить.

Я попробовал было намекнуть, что им с Оливером, возможно, было бы удобнее, если я уеду сегодня вечером, но они дружно запротестовали.

— Не надо, — с тревогой сказала Джинни, а Оливер утвердительно кивнул. — Пожалуйста, Тим, останьтесь, если можете.

Я согласился и позвонил Майклзам, и на этот раз ответила Джудит.

— Дайте я с ней поговорю. — Джинни вырвала трубку из моих рук. Мне очень нужно.

А мне, печально подумал я, мне ведь тоже очень нужно поговорить с ней, услышать ее голос, омыть свою душу ее душой. Я не могу вечно быть чьей-то бессменной опорой, мне тоже нужно утешение.

Мне достались крохи после Джинни. Банальные слова и что-то, что скрывайтесь за ними; все как всегда.

— Береги себя, — сказала она под конец.

— Ты тоже.

— Да. — Слово было выдохом, слабым, отдаленным, точно она произнесла его, отведя трубку от губ. Щелкнула, разъединившись, связь, и Оливер оживленно известил нас, что наступило время для виски, время для ужина; время для чего угодно, что отвлекло бы от дум.

После ужина Джинни решила, что спать ей совсем не хочется, и вместо этого она пойдет погуляет.

— Хочешь, я провожу тебя? — спросил я.

— Нет. Я в порядке. Просто захотелось пройтись. Полюбоваться на звезды.

Она поцеловала отца в лоб и закуталась в толстый, теплый кардиган.

— Я не буду выходить из поместья. Если понадоблюсь, найдешь меня скорее всего на дворе жеребят.

Он ласково и рассеянно кивнул ей, она помахала мне рукой и вышла на воздух. И, как будто он дожидался, пока мы останемся одни, Оливер хмуро спросил меня, как скоро, по моему мнению, банк решит его судьбу. Мы вкратце прикинули его устрашающие перспективы и часа два обсуждали возможные выходы.

Где-то около десяти, когда мы по крайней мере дважды повторили все сказанное и зашли на третий круг, в заднюю дверь замолотили кулаками.

— Что там еще? — нахмурился Оливер, поднялся и вышел.

Я не разобрал торопливых слов, только крайнюю срочность в возбужденном голосе, от которой вдруг пошли мурашки по коже.

— Она где? — громко и отчетливо спросил Оливер. — Где?

Я пулей вылетел в прихожую. Какой-то парень стоял в дверном проеме, тяжело дыша, вытаращив глаза, испуганный до крайности. Оливер уже на ходу бросил мне через плечо:

— Он говорит, Джинни лежит на земле без сознания.

Парень повернулся и побежал, за ним Оливер и я, наступая ему на пятки, и по тому, как пыхтел парень, я сообразил, что Джинни находилась в дальнем конце поместья, далеко за коттеджем Найджела и общежитием конюхов, скорее всего у ворот, выходящих на нижнюю дорогу.

Мы добежали туда без передышки, парень уже вдвое складывался на каждом вдохе, и нашли Джинни: она лежала на боку на твердом асфальте, сбоку стоял на коленях другой конюх, в тусклом лунном свете были видны лишь силуэты, размытые, смутные очертания.

Оливер, за ним я рухнули на колени, и Оливер спросил парней:

— Что случилось, что случилось? Она упала?

— Мы только нашли ее, — отвечал второй конюх. — Мы возвращались из паба. Но она повернулась, сэр, она что-то говорила.

Джинни и правда слегка дернулась и сказала:

— Папа.

— Да, Джинни, я здесь. — Он протянул руку и погладил ее. — Сейчас мы тебе поможем. — В его голосе прозвучало облегчение, но ненадолго.

— Папа, — пробормотала Джинни, — папа.

— Да, милая, я здесь.

— Папа...

— Она вас не слышит, — озабоченно сказал я.

Он повернул ко мне лицо; во тьме блеснули его глаза.

— Вызовите «скорую». Телефон у Найджела в доме. Скажите, чтоб гнали машину как можно быстрей. Боюсь, ее нельзя двигать... Вызовите «скорую».

Я сорвался было выполнять поручение, но одышливый конюх сказал:

— Найджела нет. Я туда стучал. Там никого, и все заперто.

— Я вернусь обратно.

Я ворвался в дом и постарался угомонить свое хриплое дыхание, чтобы мои слова прозвучали разборчиво.

— Скажите им, чтоб подъезжали снизу, от деревни... маленькое ответвление справа... там, где развилка. Оттуда миля... широкие железные ворота, слева.

— Понятно, — бесстрастно сказал голос. — Уже выезжают.

Я стащил со своей постели стеганое ватное одеяло, бросился бегом через поместье и нашел все, как было.

— Они едут, — сказал я. — Как она?

Оливер как мог тщательно подоткнул одеяло вокруг своей дочери.

— Она все время что-то говорит. Только звуки, не слова.

— Па... — сказала Джинни. Веки ее дрогнули и слегка приоткрылись.

— Джинни, — настойчиво повторил Оливер. — Папа здесь.

Ее губы пошевелились и что-то неразборчиво прошептали. Глаза смотрели в никуда, поблескивали, но это отражался в них лунный свет, и ни признака сознания.

— О Господи, — пробормотал Оливер. — Что с ней случилось? Что могло случиться?

Два конюха стояли рядом и неловко переминались, не зная, что ответить.

— Пойдите откройте ворота, — приказал им Оливер. — Встаньте на дороге. Просигнальте «скорой», когда она подъедет.

Они побежали будто с облегчением; подъехала «скорая», вспыхнули огни, два человека в спецодежде проворно подхватили Джинни и осторожно уложили на носилки. Оливер попросил их дождаться, пока он выкатит «Лендровер» из гаража Найджела, и через короткое время «скорая» рванула в больницу, а мы с Оливером поехали следом.

— Как удачно, что у вас есть ключ, — пришло мне в голову. Надо было что-то говорить, хоть что-нибудь.

— Мы всегда держим его в той банке на полке.

На банке было написано: «Черная Смородина. Таблетки от кашля. Принимать по назначению».

Оливер вел машину как автомат, держась позади фонарей «скорой».

— Почему они не едут быстрей? — спрашивал он, хотя они ехали с приличной скоростью.

— Наверное, не хотят ее трясти.

— Думаете, у нее удар?

— Она слишком молода.

— Нет. У меня была двоюродная сестра... Аневризма аорты, когда ей было шестнадцать.

Я покосился на его лицо: жесткое, суровое, сосредоточенное.

Путь казался бесконечным, но вот он кончился у огромной, сияющей огнями больницы, растянувшейся на целый городок. Люди в спецодежде открыли задние дверцы машины, Оливер припарковал «Лендровер», и мы вошли в ярко освещенный приемный покой и увидели, как они вносят Джинни в занавешенный бокс и как потом выходят со своими носилками; мы поблагодарили их, и они ушли.

Медсестра указала нам на стулья и велела посидеть, пока она сходит за доктором. Помещение было пустым, тихим; все наготове без суеты. Десять часов, воскресная ночь.

Пришел доктор в белом халате, с болтающимся стетоскопом. Индиец, молодой, черноволосый, потирающий глаза большим и указательным пальцами. Он прошел за занавеску вместе с сестрой, и около минуты Оливер стискивал и разжимал кулаки, не в силах сдержать тревогу.

Голос доктора слышался очень ясно, индийский акцент не мешал.

— Не было смысла везти ее сюда. Она мертва.

Оливер вскочил на ноги, одним прыжком пересек сияющий чистотой пол и лихорадочно отдернул занавеску.

— Она не мертва. Она говорила. Двигалась. Она не мертва.

Я в ужасе рванулся за ним. Она не могла умереть, никак не могла, вот так скоро, и больница даже не будет пытаться ее спасти. Она не могла.

Доктор, нагнувшийся над Джинни, выпрямился, отнял руку от ее головы и посмотрел на нас.

— Это моя дочь, — сказал Оливер. — Она не мертва.

Что-то вроде утомленного сострадания выразилось в плечах доктора.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Она умерла.

— Нет! — Слово мучительно сорвалось с губ Оливера. — Вы ошиблись.

Позовите кого-нибудь еще.

Медсестра всплеснула руками, но молодой доктор мягко сказал:

— Пульса нет. Сердце не бьется. Зрачки не реагируют. Она умерла минут десять назад, может быть, двадцать. Я могу позвать кого-нибудь еще, но тут ничего не поделаешь.

— Но почему? — не мог понять Оливер. — Она разговаривала.

Темный доктор взглянул туда, где Джинни лежала на спине с закрытыми глазами, каштановые волосы обрамляли очень бледное лицо. Ее одежда была расстегнута для удобства прослушивания, виден был белый бюстгальтер, и медсестра также распустила посвободнее корсаж ее юбки. Джинни выглядела такой юной, такой беззащитной, она лежала немо, недвижимо, и я оцепенел, неспособный поверить, как и Оливер, неспособный принять то, что так чудовищно изменилось.

— У нее череп разбит, — сказал доктор. — Если она разговаривала, значит, она умерла по дороге, в машине. Когда поврежден череп, такое бывает. Мне очень жаль.

Снаружи взвыла сирена «скорой помощи», и за дверьми, через которые мы входили, вдруг возник шум, засуетились люди, возбужденные голоса отдавали несвязные распоряжения.

— Автомобильная авария, — выкрикнул кто-то, и глаза доктора скользнули мимо нас к новой нужде, к будущему, а не к прошлому.

— Я должен идти, — проговорил он, и медсестра, закивав, сунула мне в руку то, что держала: белый плоский пластиковый флакон.

— Это вы можете забрать, — сказала она. — Это было заткнуто у нее за корсажем, на животе.

Она собралась было прикрыть Джинни простыней, но Оливер остановил ее.

— Я сам это сделаю. Я хочу побыть с ней.

Молодой доктор кивнул, и мы с ним и медсестрой покинули бокс и задернули за собой занавеску. Наступила недолгая тишина, и доктор окинул взглядом три или четыре штуки носилок, прибывших ко входу, и глубоко вздохнул, как будто выбирая остатки энергии из дальних резервов.

— Я на дежурстве тридцать часов, — сообщил он мне. — А сейчас пабы открыты. Десять часов, воскресенье. Пьяные водители, пьяные пешеходы. Всегда одна и та же история.

Я сумрачно сидел на стуле и поджидал Оливера. Белый пластиковый флакон оклеен был фабричной этикеткой, гласившей: «Шампунь». Я засунул его в карман куртки и задумался, только ли из-за перегруженности доктор не спросил, как был пробит череп Джинни, не спросил, упала ли она на камень, на бордюр тротуара или... ее ударили.

Остаток ночи и весь следующий день шли своим жутким чередом, поистине омерзительная монотонность вопросов, ответов, формальностей и бюрократизма, и место больничных чиновников постепенно заняла полиция, и Оливер пытался пересилить горе, мглой застлавшее его разум.

Мне казалось, что ему причиняют зло, не позволяя остаться одному. Для них он был всего лишь один из многих и многих людей, потерявших близких, и хотя они внешне обходились с ним сочувственно, все эти подписи, сведения и домыслы нужны были для их бумаг, а вовсе не для его блага.

С раннего утра поместье наводнила толпа полисменов, и мало-помалу выяснилось, что весь здешний край облюбовал маньяк, который выпрыгивал из кустов на юных девушек, оглушал их до потери сознания и затем насиловал.

— Только не Джинни... — потрясенно возразил Оливер.

Старший полицейский чин покачал головой.

— В этом случае нет. Ее одежда еще была на ней. Однако мы не можем не принять в расчет, что это мог быть именно тот преступник и что его спугнули ваши конюхи. Когда молодых девушек бьют по голове среди ночи, это чаще всего сексуальное нападение.

— Но она была на моей земле, — не поверил Оливер.

Полицейский пожал плечами.

— Можно подобраться через окрестные насаждения.

Это был светловолосый человек, чье поведение свидетельствовало не столько о природной грубости, сколько о том, что за долгие годы он привык видеть ужасное. Детектива звали старший инспектор Вайфолд, как он представился. Был он примерно сорока пяти лет, с виду казался суровым, и за день я убедился, что он скорее упрям, нежели проницателен, судя по результатам, а не по тому, сколько он вкалывал.

Он утвердился в мысли, что нападение на Джинни имело сексуальные цели, и почти не слушал, когда выдвигали другие версии, упирал на то, что у нее не было с собой денег, и подчеркивал, что она не покидала территории поместья.

— Она могла разговаривать с кем-то у ворот, — сказал он, покрутившись какое-то время у нижнего подъезда. — Кто-то шел по дороге. А детальные показания мы должны получить от ваших конюхов, хотя, по их предварительным утверждениям, они были не в общежитии, а внизу, в деревне, в пабе.

Он приходил и уходил, появляясь время от времени с новыми вопросами в течение всего дня, и я скоро потерял счет часам. Я пытался — Оливер, наверное, тоже — в его присутствии как можно меньше думать о самой Джинни.

Если бы не это, я, наверное, расплакался бы, безо всякой пользы для других.

Я оттолкнул мысль о ней, отгородился от нее, зная, что позже, наедине с собой, я ее впущу.

С утра несколько раз кто-нибудь из конюхов заходил в дом спросить, что делать с такой-то кобылой, у которой трудные роды; явился Ленни, которому надо было узнать, когда вести Ротабоя на случную площадку. Они переминались с ноги на ногу, не знали, куда девать руки, говорили, что так потрясены, так сожалеют...

— Где Найджел? — спросил Оливер.

Его не видать, отвечали они. Он этим утром не показывался на дворе.

— Вы не искали у него в доме? — Оливер был скорее раздражен, чем обеспокоен: еще одно бремя на сломанную спину.

— Его там нет. Дверь заперта, и он не отвечает.

Оливер нахмурился, потянулся к телефону и набрал номер. Длинные гудки. Он обратился ко мне:

— Вон на доске ключ от его коттеджа, третий крючок слева. Сходите и посмотрите... если можно.

— Конечно.

Я вышел вместе с Ленни, который без устали твердил мне, как все это огорчило ребят, особенно Дэйва и Сэмми, которые ее нашли. Они все ее любили, говорил он. Все конюхи, живущие в общежитии, говорят, что, если бы эти вернулись домой пораньше, ее вообще бы не тронули.

— А вы что же, не в общежитии живете? — поинтересовался я.

— Нет. Внизу, в деревне. У меня там дом. Сезонные работники, вот кто живет в общежитии. Понимаете, зимой оно закрыто.

Тем временем мы добрались до коттеджа, и я стал звонить в дверной колокольчик, но молоточек звякал безрезультатно. Тряхнув головой, я вставил ключ в замок, отпер дверь и вошел.

Занавески на окнах были задернуты, закрывая путь дневному свету. Я включил свет и прошел в гостиную, где повсюду в беспорядке валялись бумаги, тряпки, грязная посуда и слегка смердило лошадью.

Найджела не было видно. Я заглянул в такую же грязную кухню и открыл дверь, за которой, как выяснилось, была ванная, и еще одну, за которой обнаружилась пустая комната с двуспальной кроватью, ничем не застеленной.

Последняя дверь из коридора вела в спальню Найджела... и там он лежал, лицом вниз, полностью одетый, поперек стеганого покрывала.

Ленни, наступавший мне на пятки, шарахнулся назад.

Я подошел к кровати и пощупал шею Найджела за ухом. Ощутил пульс, колотивший как паровой молот. Услышал, как клокочет воздух в его глотке. Его дыхание могло бы усыпить крокодила, а на полу рядом с ним валялась пустая бутыль из-под джина. Я бесцеремонно потряс его за плечо, с полным отсутствием результата.

— Он пьян, — сказал я Ленни. — Попросту пьян.

По лицу Ленни шла зелень, точно его вот-вот стошнит.

— Я думал... я думал...

— Я знаю. — Я тоже инстинктивно испугался этого: беда не ходит в одиночку.

— А что же мы скажем во дворе? — спросил Ленни. — Посмотрим.

Мы вернулись в гостиную, где я воспользовался телефоном Найджела и доложил Оливеру:

— Он в доску пьян. Не могу его растолкать. Ленни просит инструкций.

После краткого молчания Оливер тускло сказал:

— Передайте Ленни, пусть ведет Ротабоя на случную площадку в полпервого. Я пригляжу за дворами. И еще, Тим...

— Да?

— Могу я просить вас... если вы не возражаете, помочь мне здесь с делами?

— Сию минуту иду.

Бессвязный, жуткий день потянулся дальше. Я позвонил Гордону в банк, чтобы объяснить свое отсутствие, и с его позволения Джудит, чтобы поделиться горем. Я отвечал на бесчисленные звонки, выражающие соболезнование, по мере того как новость распространялась. Снаружи, в поместье, почти две сотни кобыл хотели есть, пить и рожать, и круговорот воспроизведения безжалостно продолжался.

Где-то в два пополудни, шатаясь от усталости, вернулся Оливер, и мы с ним поели на кухне яичницу, не ощутив вкуса. Какое-то время он смотрел на часы и наконец спросил:

— Сколько это времени, если отнять восемь часов? Не могу сообразить.

— Шесть утра, — сказал я.

— Ага. — Он потер лоб. — Наверное, я должен был еще ночью сообщить матери Джинни. — Его лицо исказилось. — Моей жене... в Канаду... — Он дернул кадыком. — Ладно, пусть спит. В два часа ей позвоню.

Я оставил его наедине с этой гнусной задачей и поднялся наверх умыться, побриться и полежать хоть немного в кровати. Для этих целей пришлось снять куртку, и я, ненароком задев карман, вытащил оттуда пластмассовую бутылочку и поставил на полку в ванной, где я брился.

Довольно странно, подумал я, что Джинни таскала ее, заткнув за пояс.

Пластмассовый флакон с шампунем: дюймов шесть высотой, четыре в ширину, один в толщину, на одном из сужающихся концов отвинчивающаяся крышка. Белый ярлычок с надписью вручную «Шампунь» был налеплен поверх первоначальной коричневой с белым этикетки, часть которой виднелась еще по краям.

«Инструкция», — гласила эта часть. «Хорошо встряхните. Будьте осторожны, следите, чтобы шампунь не попал в глаза собаки. Тщательно вотрите в шерсть и оставьте на десять-пятнадцать минут, потом смойте».

Внизу, под налепленным ярлычком, были еще слова, напечатанные шрифтом помельче: «Изготовлено в Игл Инк., Мичиган, США, а/я. 29931».

Закончив бриться, я отвернул крышечку и осторожно наклонил бутылку над тазиком.

Потекла густая зеленоватая жидкость, сильно отдающая мылом. Шампунь, что же еще.

Флакончик был полон до краев. Я завернул крышку и поставил его на полку и, уже лежа в постели, подложив руки под затылок, задумался. Шампунь для собак.

Чуть погодя я встал, спустился в кухню и в высоком буфете обнаружил небольшую коллекцию пустых, отмытых, завинчивающихся стеклянных баночек, типа тех, которые моя мать всегда приберегает для пряностей и пикников. Я взял одну, в которой поместилось бы примерно с чашку жидкости, и вернулся наверх; хорошенько встряхнул бутылку над тазиком, отвернул крышку и осторожно вылил больше половины шампуня в банку.

Тщательно закрутив обе крышки, я списал то, что виднелось на оригинальной этикетке, в маленькую записную книжечку, которую всегда таскал с собой, и запихнул наполовину заполненную стеклянную баночку в свою сумку для умывальных принадлежностей. Когда я вновь спустился вниз, у меня в руке был пластмассовый флакон.

— Джинни это носила? — тупо сказал Оливер, оглядев бутылочку со всех сторон. — Для чего?

— Сестра в больнице сказала, что это было заткнуто у нее за пояс юбки.

Он слабо улыбнулся.

— Она так всегда делала, когда была маленькой. Тапочки, книжки, обрывки ленточек, что угодно. Чтобы руки оставались свободными, так она объясняла. И все это выскальзывало ей в штанишки, и там скапливалась целая куча всего, когда мы ее раздевали. — Он потемнел лицом при воспоминании. Нет, не могу поверить. Мне все время кажется, что она вот-вот войдет в дверь. — Он остановился. — Моя жена вылетела сюда. Сказала, что будет завтра утром. — По его голосу нельзя было понять, хорошая это новость или дурная. — Останетесь на ночь?

— Если хотите.

— Да.

Тут опять вернулся старший инспектор Вайфолд, и мы отдали ему бутылку с шампунем, и Оливер объяснил насчет привычки Джинни прятать вещи в одежде.

— Почему вы мне раньше ее не отдали? — спросил меня инспектор.

— Забыл про нее. Такая ерунда по сравнению со смертью Джинни.

Старший инспектор Вайфолд вперил козырек кепки в бутылочку, прочитал, что виднелось на этикетке, и обратился к Оливеру:

— У вас есть собака?

— Да.

— Это то, чем вы обычно пользуетесь, когда ее купаете?

— Не знаю, правда. Я сам его не купаю. Кто-нибудь из парней этим занимается.

— Парни — это что, конюхи?

— Вот именно.

— Кто из парней купает вашего пса?

— Ну... любой, кого я попрошу.

Старший инспектор сунул руку в один из своих карманов, извлек оттуда сложенный бумажный пакетик и поместил в него бутылочку.

— Кто, насколько вам известно, мог браться за нее, кроме вас? спросил он. — Ну, медсестра в больнице... и Джинни.

— И эта штука пробыла с прошлой ночи в вашем кармане? — Он пожал плечами. — Вряд ли остались отпечатки, но мы попробуем. — Он быстро свернул пакетик и шариковой ручкой надписал что-то на уголке. И, почти не оборачиваясь к Оливеру, сказал ему:

— Мне придется попросить вас рассказать об отношениях вашей дочери с мужчинами.

Оливер устало проговорил:

— Никаких отношений. Она только что окончила школу.

По легким движениям головы и рук Вайфолда можно было понять, что он поражается наивности родителей.

— Насколько вам известно, у нее не было сексуальных отношений?

Оливер был слишком измучен, чтобы злиться.

— Не было.

— А вы, сэр? — Инспектор повернулся ко мне. — Каковы были ваши отношения с Вирджинией Нолес?

— Дружеские.

— Включая сексуальную связь?

— Нет.

Вайфолд взглянул на Оливера, который утомленно сказал:

— Тим — мой деловой партнер. Финансовый советник, проводит здесь уик-энд, вот и все.

Полицейский разочарованно насупился, не веря ни единому слову. Я не стал объясняться с ним подробней, меня сейчас трудно было задеть, да и что я мог сказать? Что я с дружеской привязанностью наблюдал за тем, как ребенок превращается в привлекательную молодую женщину, и вовсе не хотел с ней спать? Его мысли вращались в плотском кругу, все иное не принималось в расчет.

Наконец он ушел и унес с собой шампунь, и Оливер с безмерной силой духа собрался выйти, захватить конец вечернего обхода.

— Эти кобылы... — сказал он. — Эти жеребята... о них все равно нужно заботиться.

— Я хотел бы помочь. — Я чувствовал свою бесполезность.

— Помогите.

Я прошел с ним по всем кругам, и когда мы добрались до двора жеребят, воскресший Найджел был уже там.

Его коренастая фигура опиралась о дверной косяк открытого стойла, точно без поддержки он мог рухнуть, и лицо его, которое медленно повернулось к нам, казалось постаревшим лет на десять. Кустистые брови торчком торчали над заплывшими глазами, обведенными угольной тенью, веки одутловато вспухли, и под глазами свисали мешки. Он был небрит, нечесан и имел явно больной вид.

— Простите, — сказал он. — Я знаю про Джинни. Мне так жаль. — Я не понял, было ли это сочувствием Оливеру или он просил прощения за пьянство. — Эта полицейская шишка приставала ко мне, не я ли ее убил. Как будто я мог. — Он подпер голову дрожащей рукой, точно она падала с плеч. Хреново мне. Сам виноват. Заслужил. Эта кобыла ночью разродится. Это полицейское дерьмо желало знать, не спал ли я с Джинни. Я же говорю вам... я не мог.

Вайфолд, отметил я, задавал каждому из работников индивидуально один и тот же вопрос. Недалек тот час, когда он задаст его самому Оливеру; хотя он, должно быть, допускал, что мы с Оливером обеспечим друг другу железное алиби. Мы прошли дальше, во двор жеребцов, и я спросил Оливера, часто ли пьет Найджел; Оливер, похоже, не выказал особого удивления.

— Очень редко. Раз или два он впадал в запой, но мы из-за этого не потеряли ни единого жеребенка. Мне это не по душе, но он умеет обращаться с кобылами. — Он пожал плечами. — Я смотрю сквозь пальцы.

Он дал по моркови каждому из четырех жеребцов, но отвернулся от Сэнд-Кастла, точно видеть его больше не мог.

— Завтра потереблю ребят из Центра, — вздохнул он. — Сегодня забыл.

От жеребцов он, вопреки обыкновению, пошел к нижним воротам, мимо коттеджа Найджела, мимо общежития и остановился на том месте, где прошлой ночью лежала во тьме Джинни. На асфальтовой подъездной дорожке не было никаких следов. Оливер посмотрел на закрытые ворота в шести футах отсюда, ведущие к дороге, и глухо спросил:

— Вы думаете, она могла с кем-нибудь разговаривать, стоя здесь?

— Все может быть.

— Да. — Он повернулся и пошел прочь. — Все так бессмысленно. Нереально. Ничего не чувствую.

Истощение духа и тела наконец взяло над ним верх, и после еды он, совершенно серый, отправился спать, а я в первую за долгий день минуту тишины вышел на улицу восстановить силы, полюбоваться на звезды, как сказала тогда Джинни.

Думая только о ней, я медленно брел по дорожкам меж загонов, и серп луны, по которому проплывали легкие облака, освещал мне путь. Наконец я остановился там, где накануне утром утешал ее в ее мучительном горе, крепко сжимая в объятиях. Уродливый жеребенок, казалось, родился так давно, хотя это было лишь вчера: утром последнего дня жизни Джинни.

Я подумал про вчера, про отчаяние рассвета и дневную решительность. Я думал о ее слезах, о ее храбрости и о том, сколько утрачено. Всепоглощающее, оглушительное ощущение потери, что весь день нависало надо мной, затопило мой мозг, не вмещалось в моем теле, искало выход, и я чувствовал, что могу взорваться.

Когда был убит Ян Паргеттер, я негодовал за него и думал, что чем больше любишь человека, тем сильнее твоя ненависть к его убийце. Но теперь я понял, что гнев может быть попросту вытеснен другим чувством, более подавляющим. Что до Оливера, потрясенного, оцепеневшего, опустошенного и потерявшего веру, — им владело безысходное отчаяние, в котором пробивались лишь мимолетные искры гнева.

Слишком рано еще было заботиться об убийце. Слишком еще болела душа.

Ненависть была неуместна, и никакая месть не могла вернуть Джинни к жизни.

Я любил ее сильнее, чем сам подозревал. Но не той любовью, что Джудит; я не хотел ее, не страдал по ней, не стремился к ней. Я любил Джинни как друг, как брат. Я любил ее, вдруг понял я, с того дня, когда подвез ее в школу и выслушал ее детские печали. Я любил ее тогда на холме, когда пытался поймать Сэнд-Кастла; я любил ее за уверенность мастера, за взрослую убежденность в том, что здесь, в этих полях, лежит ее будущее.

Однажды я подумал о ее юной жизни, как о чистой полосе песка в ожидании следов, и вот их нет, только чистый лист, оборванный конец всего, что она могла сделать и чем могла стать, всей ясной любви, что она распространяла вокруг себя.

— Джинни... — сказал я вслух, бессмысленно взывая к ней, сотрясаясь всем телом от горя. — Джинни... Малышка Джинни... вернись.

Но она была далеко отсюда. Мой голос канул во тьму, и ответа я не услышал.