Кальдер Джексон наконец-то собрался отобедать со мной. Он находился в Лондоне по случаю международной конференции специалистов-травников. Он был бы счастлив, сказал он мне, провести хоть вечер вдали от своих коллег, и я назначил встречу в ресторане на том основании, что квартира моя несла на себе печать цивилизации, а вот кухня — нет. В первое же мгновение я почувствовал, что в нем что-то изменилось, хотя трудно было определить, что именно; словно он стал портретом самого себя крупнее натуральной величины.

Видно было, как поворачиваются головы, и слышно, как перешептываются голоса, когда мы пробирались по битком набитому залу к своему столику; но благодаря телевидению это уже не удивляло. Однако еще и сейчас, подумал я, Кальдеру это доставляло удовольствие. В нем еще не было открытого высокомерия, еще держалась подобающая скромность манер, но что-то внутри него усилилось, кристаллизовалось, стало решающим фактором. Теперь даже для самого себя, подумал я, он стал Великим Человеком.

Что же, гадал я — если и вправду было что-то, — так своеобразно преобразило его? Мне взбрело на ум только одно, чего я менее всего ожидал: смерть Яна Паргеттера.

Над полной тарелкой сочной копченой лососины Кальдер извинился за резкость, с которой он отмахнулся от моего звонка в тот ужасный вечер, и я сказал, что это совершенно понятно.

— Надо признаться, — говорил Кальдер, выдавливая лимонный сок, — я перепугался, что рухнет весь мой бизнес. Товарищи Яна, вы же понимаете, никогда меня не одобряли. Я боялся, что они восстановят всех против меня, раз Яна больше нет.

— Но этого не произошло?

Он покачал головой, накалывая вилкой кусок нежного мяса.

— Удивительно, но нет. Поразительно. — Он положил копченую лососину в рот и оценивающие промычал, пережевывая. Я отдавал себе отчет — и он, конечно, тоже, — что уши людей за соседними столиками явственно настраиваются на характерный голос, на ясную, звучную дикцию с ее простонародной резкостью.

— Мой двор по-прежнему полон. Люди в меня верят, понимаете ли. Может быть, мне чуть реже стали посылать скаковых лошадей, но их еще хватает.

— А слышали вы еще что-нибудь про смерть Яна Паргеттера? Нашли убийцу В его взгляде выразилось сожаление.

— Уверен, что нет. На днях я спрашивал одного его друга, и он сказал, что, по-видимому, никто больше ничего не выясняет. Он был совершенно подавлен. Я тоже. Конечно, если убийцу найдут, это не вернет Яна, но все равно хочется знать.

Я сочувственно покивал и сменил тему.

— Расскажите мне о ваших последних успехах, — сказал я, беря бумажной толщины ломтик поджаренного хлеба с маслом. — Я считаю, что ваша работа чрезвычайно интересна. — Я также считал, что это единственная тема, на которую можно поговорить, поскольку нас, похоже, мало что связывало. Может быть, я и сожалел об этом, но пока не стремился к более близкой дружбе.

Кальдер задумчиво проглотил еще один кусочек копченой лососины.

— Я получил жеребенка, — сказал он наконец, — тренированного двухлетку. За ним ухаживал Ян, и он, казалось, уже пришел в норму. Потом, через три недели после смерти Яна, у жеребенка пошла кровь изо рта и из носа и все никак не останавливалась, и так как заместитель Яна не мог выяснить, в чем беда, тренер уговорил владельца отослать лошадь ко мне.

— И вы разобрались, что с ним не так? — спросил я.

— Да нет. — Он покачал головой. — В этом не было необходимости.

Три дня подряд я возлагал на него руки, и кровотечение вскоре прекратилось.

Я продержал его у себя в поместье еще две недели и возвратил хозяину в добром здравии.

Смежные столы завороженно слушали; честно говоря, я тоже.

— Вы давали ему травы? — поинтересовался я.

— Конечно. Непременно. И добавлял люцерну в его сено. Эта штука здорово помогает при всяких болезнях, люцерна то есть.

Я весьма смутно представлял, на что похожа люцерна; кажется, какой-то сорняк.

— Единственное, чего вы не сможете сделать с помощью трав, — уверенно заявил Кальдер, — это причинить вред.

Поскольку рот мой был полон, я вопросительно поднял брови.

Довольно усмехнувшись, он объяснил:

— Обыкновенные медикаменты из-за их сильного действия и побочных эффектов надо применять очень осторожно, но если я точно не знаю, что с лошадью, я могу дать ей любое травяное снадобье, хоть все сразу, в надежде, что одно из них попадет в цель, и чаще всего так и случается. Может быть, это антинаучно, но если ученый ветеринар не может точно сказать, что с лошадью, как я-то могу?

Я от души рассмеялся и предложил ему вина. Кудрявый шлем склонился, моя рука направилась было к бутылке, стоящей в ведерке со льдом, но движение было немедленно предупреждено бдительным официантом, который почти благоговейно наполнил бокал целителя.

— Как прошло в январе американское турне? — спросил я.

— Мм. — Он попробовал вино. — Интересно. — Он слегка нахмурился и занялся оставшейся лососиной, оставив меня гадать, был ли это весь его ответ. Однако, положив нож и вилку, он откинулся на стуле и поведал мне, что наиболее увлекательной частью американского путешествия были, как он и ожидал, несколько дней катания на горных лыжах; и за ростбифом и бургундским, которые появились на столе, мы обсудили места лыжных катаний. За блинчиками-сюзетт я вспомнил про Дисдэйла и Беттину и услышал, что Дисдэйл был по делам ; в Нью-Йорке, а Беттина получила небольшую роль в каком-то английском фильме и Дисдэйл не знает, радоваться этому или огорчаться.

— Там полно шикарных молодых жеребцов, — ухмыльнулся Кальдер. Дисдэйлу так и так пришлось бы понервничать, а тут еще пришлось отлучиться на десять дней.

Невольно мне пришло в голову, что сам Кальдер, похоже, обходился без личной жизни; с другой стороны, он тоже никогда не видел меня с девушками, а на гомика он никак не походил.

За кофе, истощив запас тем, я спросил его, как поживает его хозяйство вообще и Джейсон Правая Рука в частности. Кальдер пожал плечами.

— Ушел. Они приходят и уходят, вы же понимаете. В наши дни нет верности.

— А вы не боитесь... ну, что он прихватил с собой ваши секреты?

Кальдера, похоже, это позабавило.

— Он мало знал. То есть я выдавал ему таблетки и говорил, какой лошади их дать. Таким вот образом.

Мы завершили вечер весьма мило — по порции бренди на брата и сигара для Кальдера, — и я постарался не вздрогнуть при виде счета.

— Было очень приятно, — сказал Кальдер. — Вы должны как-нибудь вновь приехать к обеду.

— С удовольствием.

Под занавес возникла пауза; мы посидели несколько минут, обоюдно оценивая друг друга: два совершенно различных человека, которых связала десятая доля секунды на тротуаре Аскота. Спасенный и спаситель, нечаянно заинтересовавшиеся друг другом; привычное любопытство, которое не очень хотелось удовлетворять. Подумав, я улыбнулся ему и получил в ответ такую же улыбку, поверхностную, неглубокую, точное отражение моих чувств.

Положение дел в офисе потихоньку менялось. Джон слишком часто похвалялся своими сексуальными завоеваниями и слишком часто выражал недовольство моим директорством, так что Почти-Равный Гордону устал от подобной зряшной траты времени. Я услышал от Вэла Фишера (возможно, в отредактированной версии), что в избранном кругу вышестоящих, на совещании, проведенном в мое отсутствие и без моего ведома, Почти-Равный Гордону сказал, что был бы рад вышвырнуть Джона к св. Павлу. Его мнение было уважено. Как-то я попросту услышал от Алека, что комара, так долго мне надоедавшего, наконец прихлопнули, и, пройдя по коридору в поисках подтверждения, обнаружил, что стол Джона пуст и сам склочный жеребец испарился.

— Поехал продавать кондиционеры эскимосам, — заявил Алек, а Почти-Равный Гордону, вполне возможно, с любезной улыбкой повторил это в компании нескольких брокеров Фондовой Биржи.

Сам Алек последнее время выглядел неспокойным, точно его больше не занимала так увлекавшая прежде работа.

— С тобой все в порядке, — сказал он однажды. — У тебя дар. У тебя чутье. А я с пяти шагов не отличу золотого прииска от помидора, и за все эти годы едва этому научился.

— Но ты же волшебник, — сказал я. — Ты быстрей любого из нас вытрясешь деньги хоть из воздуха.

— Болтать умею, только и всего. — На него нашло несвойственное ему уныние. — Мозги запудрить — дело нехитрое. — Он махнул рукой на столы двух новых старших коллег, которые ушли обедать. — Я закончу как они, буду сидеть здесь, гладко говорить, стану частью мебели и доживу до шестидесяти.

— Судя по голосу, он не верил, что до этого можно дожить. — И это жизнь?

И это все?

Я сказал, что этого может хватить.

— Да, когда тебя это возбуждает! — буркнул он. — Я имею в виду, что ты это дело любишь. У тебя глаза горят. Ты здесь просто кайф ловишь. Но я-то никогда не выйду в директора, взглянем правде в лицо; и у меня такое дерьмовое чувство, будто время летит мимо, и скоро будет слишком поздно начинать заново.

— Что начинать?

— Ну, стать актером. Или врачом. Или акробатом.

— Это было поздно уже тогда, когда тебе исполнилось шесть.

— Ну да, — сказал он. — Это-то и паршиво.

Через десять минут он с головой ушел в охоту за сотней тысяч, чтоб ссудить их какому-то дельцу на несколько лет под выгодный процент, и весь остаток дня усердно и успешно увязывал и улаживал сделки.

Я надеялся, что он не уйдет. В нашем офисе он был изюминкой, закваской, пузырьком в тесте. Что до меня, я основательно привык сидеть в правлении и обнаружил, хоть и не сразу, что достиг нового уровня доверия. Гордон вроде бы ничего от меня не скрывал, как от равного, хотя прошло немало времени, пока я это осознал.

В волосах Гордона, до сей поры безупречно черных, появились две-три белые прожилки. Правая рука снова тряслась, и почерк стал мельче из-за того, что он силился контролировать пальцы. Я видел, как героически он сражается с недугом, и уважал его тайну, не позволяя себе даже лишнего взгляда: я приучил себя глядеть куда угодно, но только не прямо на его руки. По части ума он был все так же энергичен, но физически медленно сдавал.

С Джудит после Рождества я виделся только однажды, в офисе, на приеме по случаю ухода на пенсию главы Общих Финансов, куда собрались обменяться положенными рукопожатиями все большие шишки и куда были приглашены все жены управляющих.

— Как вы? — спросила она посреди толчеи, держа бокал вина и неопознанный бутерброд-канапе и благоухая фиалками.

— Прекрасно. А вы?

— Прекрасно.

На ней было голубое платье, в ушах бриллианты. Я взглянул на нее с безграничной и безнадежной любовью и увидел, как застыло ее лицо.

— Простите, — сказал я.

Она покачала головой и вздохнула.

— Я думала... этого не будет... здесь, в банке.

— Нет.

Она опустила взгляд на канапе, который держала в руке. Что-то желтое и мягкое.

— Если я не съем эту дрянь, я скоро уроню ее на платье.

Я взял эту штуку из ее пальцев и разместил в пепельнице.

— Их надо вкладывать в фунтик из салями. Они здесь каменные.

— Куда Тим советует вкладывать? — Это Генри Шиптон обратил к нам свое сияющее лицо.

— В салями.

— На него похоже. На прошлой неделе он ссудил деньги в переработку морских водорослей. Джудит, дорогая, позвольте мне освежить ваш бокал.

Он понес бокал к бутылкам и оставил нас наедине в окружении сотни глаз.

— Я тут подумал, — сказал я. — Когда потеплеет, могу я свозить вас с Гордоном и Пен, если ей будет угодно, куда-нибудь на воскресенье? Куда-нибудь в необычное место. На весь день.

Она не отвечала дольше, чем требует обычная вежливость, и я понимал все, чего она не говорила, но тут показался Генри с бокалом, и она наконец отцветила:

— Да. Нам всем будет угодно. Мне... будет угодно. Очень.

— Вот и вы, — сказал Генри. — Тим, пойдите сами наполните свой бокал и оставьте меня поболтать с этой шикарной девушкой. — Он обнял Джудит за плечи и увлек в сторону, и хотя я весь вечер живо ощущал ее присутствие, мы больше ни минуты не оставались наедине.

В те дни, когда ее не было рядом, я не страдал в точном смысле слова: ее отсутствие скорее ослабляло подспудную ноющую боль. Каждый день я видел в офисе Гордона, но не чувствовал ни постоянной зависти, ни ненависти, ни даже особенно не задумываются о том, где он спит. Он был добрым и умным человеком, он мне нравился, и наши служебные взаимоотношения протекали без треволнений и сбоев. Но любить Джудит было наслаждением и несчастьем, наградой и наказанием, неутолимым томлением, невоплотимой мечтой. Пожалуй, легче и разумнее было бы до смерти влюбиться в юную, прекрасную и незамужнюю незнакомку; но менее всего свойственна любви именно логика.

— Пасха на носу, — как-то сказал я Гордону в офисе. — Вы с Джудит куда-нибудь собираетесь?

— У нас были планы, но расстроились.

— Джудит упоминала, что я хотел бы куда-нибудь пригласить вас вместе с Пен Уорнер — в благодарность за Рождество?

— Да, по-моему, упоминала.

— Тогда в понедельник после Пасхи?

Ему, похоже, понравилась идея, и на следующий день он доложил, что Джудит передала приглашение Пен и все уладилось.

— Пен захватит своего змея, — сказал Гордон. — Если только не поедем на весь день в Манчестер.

— Что-то подобное я предчувствовал, — рассмеялся я. — Скажите ей, что дождя не будет.

Я долго размышлял над тем, как доставить компании наибольшее удовольствие, не напрягая излишне тех, кого мы собирались навестить, и в итоге в восемь тридцать утра забрал из Клэфема Гордона, Джудит и Пен (без змея). В банке по случаю Пасхи был выходной. Джудит и Пен искрились, как шампанское, а Гордон выглядел уже уставшим. Я предложил было отменить поездку, ведь ему предстоял довольно утомительный день, но он и слышать об этом не хотел.

— Я хочу поехать, — заявил он. — Предвкушал всю неделю. Просто я сяду на заднее сиденье и в дороге посплю.

И потому, когда я вел машину, со мной рядом сидела Джудит и время от времени касалась моей руки; мы мало говорили, но я был полон до краев одним ее присутствием. Дорога до Ньюмаркета заняла два с половиной часа, а я бы предпочел, чтобы она никогда не кончалась.

Я вез их в поместье Кальдера, к полному восторгу Пен.

— Только не говорите ему, что я фармацевт, — предупредила она. Узнав, что у него осведомленная аудитория, он может прикусить язык.

Бедный Кальдер, подумал я; впрочем, я и не собирался облегчать ему жизнь.

Он радушно приветствовал нас (отчего я почувствовал себя виноватым) и предложил всем кофе в громадной гостиной с дубовыми балками под потолком, где еще витала у очага тень Яна Паргеттера.

— Счастлив увидеться с вами вновь. — Кальдер вглядывался в Гордона, Джудит и Пен, точно пытаясь сообразить, что ему напоминают их лица. Он знал, разумеется, как кого зовут, но после Аскота прошло десять месяцев, и хотя тот день был для него по-особому памятен, между тем днем и этим он общался с великим множеством людей.

— Ах, да, — облегченно вздохнул он, и морщинка над бровями разгладилась. — Желтая шляпка с розами.

Джудит рассмеялась.

— Вы запомнили.

— Такую прелесть нельзя забыть. Она выслушала это, как выслушивают комплименты, но он и вправду не мог забыть ее: такие люди, напоенные солнцем, с трудом забываются.

— Я частенько вижусь с Дисдэйлом и Беттиной, — дал затравку разговору Кальдер, и Гордон подхватил, что они с Джудит тоже видятся с Дисдэйлом, хотя и не так часто. Тема была притянута за уши, но тем не менее послужила приемлемым переходом и связью между долгой поездкой в машине и Grand Tour.

Пациенты в стойлах были другие, но страдали вроде бы теми же недугами; допускаю, что можно простить хирургам, обезличенно обсуждающим «аппендицит с 14-й койки», ведь постояльцы меняются, а операции — нет.

— Звезда трехдневных соревнований поступил пять недель назад с жестоким мышечным бессилием и отсутствием аппетита. Есть не мог. Ходить под седлом не мог. Завтра отправится домой, сильный и цветущий. Неплохо выглядит, а? — Кальдер протянул руку над полуоткрытой дверью стойла и потрепал лоснящуюся бурую шею. — Его хозяйка, бедняжка, ожидала, что конь умрет.

Плакала, когда привезла его сюда. Истинное удовольствие испытываешь, знаете ли, когда можешь помочь.

Гордон учтиво согласился.

— Двухлетка, его только недавно начали тренировать. Поступил с серьезной инфицированной раной над копытом, на щетке. Провел здесь неделю, и вот он здоров. К великому счастью, тренер отослал его без промедления, поскольку я в прошлом пользовал некоторых его лошадей. Эта кобыла, — продолжал Кальдер, увлекая нас собой, — поступила два или три дня назад в скверном состоянии, в моче была кровь. Рад сообщить, что она хорошо реагирует.

— Эту он тоже похлопал, как и прочих.

— В чем причина кровотечения? — поинтересовалась Пен, придерживаясь, однако, тона любопытствующей-невежды-из-публики. Кальдер покачал головой.

— Не знаю. Ее ветеринар определил почечную инфекцию, осложненную кристаллурией, что и означает кристаллы в урине; но он не определил вид микробов, и какой бы антибиотик ни пробовал, ничего не действовало. Так что кобыла оказалась здесь. Последняя надежда. — Он подмигнул мне. — Я подумываю просто переименовать все поместье в «Последнюю Надежду».

— И чем вы ее лечите, — спросил Гордон, — травами?

— Любыми, какие могу придумать, — ответил Хальдер. — И, разумеется... руками.

— Наверное, — застенчиво спросила Джудит, — вы никому не позволяете смотреть?

— Дорогая леди, вам я позволю все, что угодно, — заверил Кальдер.

— Только вы ничего не увидите. Можете простоять полчаса, и ничего не произойдет. Это ужасно скучный процесс. А еще я, возможно, не буду способен, понимаете, если кто-нибудь будет стоять рядом и ждать.

Джудит понимающе улыбнулась, и обход продолжился, закончившись, как и в прошлый раз, в приемной.

Пен постояла, светски оглядываясь кругом, затем медленно пошла вдоль застекленных шкафчиков, близоруко всматриваясь в их содержимое.

Кальдер, к счастью, игнорировавший ее ради Джудит, в это время вытягивал свою древнюю форму для таблеток и с гордостью ее демонстрировал.

— Какое чудо, — искренне сказала Джудит. — Вы часто этим пользуетесь?

— Постоянно, — отвечал хозяин. — Любой травник с именем сам делает свои пилюли и микстуры.

— Тим говорил, что вы прячете в холодильнике универсальную волшебную микстуру.

Кальдер улыбнулся и услужливо распахнул дверцу холодильника, явив пластиковые сосуды, как и прежде, наполненные чем-то коричневым.

— Что в них? — полюбопытствовала Джудит.

— Профессиональная тайна, — улыбаясь, ответил Кальдер. — Отвар хмеля и всякое прочее.

— Вроде пива? — предположила Джудит.

— Ну, возможно.

— Лошади пиво пьют, — сказал Гордон. — Я что-то такое слышал.

Пен нагнулась, подобрала маленькую персикового цвета пилюлю, скромно лежавшую на полу под одним из буфетов, и без единого слова положила ее на рабочий стол.

— Это все так увлекательно, — сказала Джудит. — Страшно мило с вашей стороны все нам показать. Я теперь буду смотреть все ваши программы, ни одной не пропущу.

Кальдер охотно ей откликнулся, как делали все мужчины, и пригласил нас в дом выпить перед отъездом. Однако Гордон выказывал признаки усталости и все прятал обе руки в карманы, видимо, чувствуя, что они сильно дрожат; так что мы все с энтузиазмом поблагодарили Кальдера за гостеприимство, обменялись восхищенными замечаниями его лечебнице и забрались в машину, разместившись на прежних местах.

— Приезжайте, когда захотите, Тим, — сказал Кальдер; я поблагодарил и ответил, что, наверное приеду. Мы пожали руки и улыбнулись друг другу: равно увязшие в наших странных взаимоотношениях и равно неспособные развить их глубже. Он помахал мне, я помахал ему и тронул машину с места.

— Ну, разве он не прелесть? — заявила Джудит. — Нет, Тим, теперь я правда понимаю, чем он вас так восхитил.

Гордон фыркнул и сказал, что хорошие аптекари вовсе не лучшие врачи; но Кальдер действительно производит впечатление.

И только Пен, через несколько миль, высказалась в ином смысле.

— Не хочу говорить, что он плохо помогает лошадям. Должно быть, хорошо, иначе бы ему не приобрести такой репутации. Но, честно говоря, я не думаю, что он пользуется только травами.

— А как ты считаешь? — заинтересовалась Джудит, поворачиваясь так, чтобы видеть подругу. Пен подалась вперед.

— Я нашла на полу таблетку. Вряд ли вы заметили.

— Я заметил, — сказал я. — Вы положили ее на стол.

— Правильно. Так вот, это никакая не трава, а самый что ни на есть обыкновенный варфарин.

— Это для тебя самый обыкновенный вар-вар-что-то, — сказала Джудит.

— А не для меня.

В голосе Пен послышалась улыбка.

— Варфарин — средство, полезное для людей, — полагаю, и для лошадей тоже, — в случае, например, сердечного приступа. Это кумарин, антикоагулянт. Разжижает кровь, предотвращает образование тромбов в венах и артериях. Широко используется во всем мире.

Милю или две мы переваривали информацию в молчании. Наконец Гордон спросил:

— Откуда вы узнали, что это варфарин? Я имею в виду — по каким признакам?

— Я каждый день держу его в руках, — объяснила Пен. — Я знаю дозировку, размеры, цвета, фабричные марки. Если постоянно этим заниматься, можно узнать с первого взгляда.

— Вы хотите сказать, — с интересом спросил я, — что, если перед вами в ряд положить пятьдесят таблеток, вы сможете определить, где какая?

— Возможно. Если это сплошь будут таблетки ведущих фармацевтических фирм, причем не самые новейшие — смогу, конечно.

— Как дегустатор, — заметила Джудит.

— Умница, — сказал Гордон, имея в виду Пен.

— Просто привычка. — Она задумалась. — И в этих буфетах наверняка найдется еще что-нибудь, строго говоря, нетравяное. У него там пара мешков сульфата калия, приобретены в Гудисон Гарден Центре, не знаю, где это.

— Но для чего? — удивилась Джудит. — Ведь сульфат калия — это удобрение!

— Калий так же необходим животным, как и растениям, — сказала Пен.

— Я не удивлюсь, если это один из ингредиентов его секретного варева.

— А что еще вы бы положили туда, если б готовили сами? — полюбопытствовал я.

— О Господи. — Она поразмыслила. — Любой тоник. Может быть, лакричный корень, о котором он как-то упоминал. Наверное, кофеин. Всевозможные витамины. Такой стимулирующий коктейль.

Самой утомительной частью поездки оказался поиск пристойного местечка, где можно было бы отобедать. Я перерыл множество ресторанных справочников и выбрал одно, но его пришлось отвергнуть: как частенько случается, заведение перешло в другие руки, и там сменились повара, а внести сведения в путеводитель еще не успели. Что-то мы в результате нашли; трапеза подавалась медленно и поглощалась с трудом, но мои гости великодушно прощали все.

— Помните, — задумчиво рассуждал Гордон над чашкой кофе, — вы говорили нам по пути в Ньюмаркет, что Кальдер тревожился за свой бизнес, когда убили того ветеринара?

— Да, — подтвердил я. — В то время тревожился.

— Разве не могло быть, — продолжал Гордон, — что ветеринар помогал Кальдеру доставать легальные медикаменты, типа варфарина, и когда его убили. Кальдер испугался, что останется без поставок?

— Гордон! — воскликнула Джудит. — Милый, ты заблуждаешься.

Однако все мы обдумали этот вариант, и Пен кивнула.

— Мне кажется, он нашел другой источник.

— Но, — попытался я возразить, — действительно ли ветеринар так поступал?

— Им не слишком-то роскошно платят, — объяснила Пен. — По моим меркам, достаточно, но богатыми они не бывают.

— А Ян Паргеггер, похоже, был, — сказал я.

— И что ему для этого требовалось? — хмыкнула Пен. — Что могло помешать ему дать Кальдеру несколько таблеток и пару советов в обмен на жирный кусочек, не облагаемый налогом?

— К обоюдной выгоде, — проворчал Гордон.

— Целитель на глиняных ногах, — сказала Джудит. — Фу, стыд какой.

Из нашего утреннего веселого настроения слегка выпустили дух. Но послеполуденный визит вновь и окончательно зарядил всех положительными эмоциями.

На этот раз мы отправились на конный завод к Оливеру Нолесу и увидели, что все поместье кишит кобылами, жеребятами и бурной деятельностью.

— Как чудесно, — вздохнула Джудит, озирая простирающиеся вдаль белые ограды загонов, где гуляли матери с детьми. — Слов нет, до чего хорошо.

Оливер Нолес после представления оказался таким же гостеприимным, как и Кальдер, и несколько раз повторил Гордону, что он навсегда, навечно останется благодарен банку «Поль Эктрин», хотя ссуду вскоре выплатит.

Тревога и дурные предчувствия, не оставлявшие его в прошлый мой февральский приезд, исчезли без следа: Оливер вновь был тем же умелым и решительным руководителем, каким я увидел его впервые, и даже более того. Я сделал вывод, что производство жеребят наладилось. Ни одна случка Сэнд-Кастла не пропала даром, ни одна из кобыл не подхватила инфекцию, к торжеству попечителя. Он выложил мне все это в первые десять минут и добавил, что жеребец основательно доказал свою потенцию и производительную силу.

— Он неутомим, — сказал Оливер. — Сорок кобыл для него не предел.

— Рад слышать. — В глубине моего банкирского сердца я действительно был рад.

В сопровождении пса Сквибса, наступавшего ему на пятки, хозяин повел нас через последовательную цепь конюшенных дворов, где был в полном разгаре начавшийся где-то в четыре пополудни ритуал чистки и кормления.

— Конный завод не похож на конюшню, где стоят скаковые лошади, объяснил Оливер Гордону. — Один работник может обслуживать не трех лошадей, а гораздо больше, потому что их не нужно выезжать, тренировать и тому подобное. И здесь у нас более гибкая система: кобылы находятся то в стойлах, то в загонах, и закрепить определенных кобыл за определенными работниками невозможно. Так что работник присматривает за отдельной секцией конюшни, независимо от того, какие в ней лошади.

Гордон кивнул с благодушным интересом.

— Почему одни жеребята в стойлах, а другие — в загонах? — спросила Джудит, и Оливер, не раздумывая, принялся объяснять, что жеребята должны оставаться со своими матками, а у кобыл, что с жеребятами в стойлах, должна вскоре начаться течка или уже началась, и стойла они покидают только для встреч с жеребцом. Когда у них пройдет течка, их выпустят в загоны вместе с их жеребятами.

— О, — сказала Джудит, слегка шокированная фабричным аспектом. Да, я понимаю.

Во дворике жеребят мы наткнулись на Найджела и Джинни, которая бросилась ко мне, едва увидев, крепко стиснула в объятиях и звонко чмокнула куда-то в левый угол губ. «Надо же, как меня зауважали!» — подумал я, обнял ее в ответ, приподнял над землей и разок крутанул вокруг себя. Когда я поставил ее на ноги, она хохотала, а Оливер наблюдал с некоторым изумлением.

— Никогда не замечал за ней такой порывистости, — сказал он.

Джинни опасливо покосилась на него и вцепилась в мой рукав.

— Вы же не против, правда? — обеспокоенно спросила она.

— Я польщен, — сказал я, нисколько не кривя душой, и подумал, что ее отец может вообще убить в ней непосредственность, если не будет осторожен.

Воспрянувшая духом Джинни всунула ладошку мне под руку и сказала:

— Пойдем посмотрим на нового жеребенка. Он только двадцать минут назад родился. Мальчик. Такой миленький. — И она потащила меня за собой, а я перехватил мельком взгляд Джудит, на лице которой отразились самые разнообразные и трудноопределимые чувства.

— Дочка Оливера, — объяснил я через плечо и услышал, как Оливер запоздало представляет Найджела.

Они все пошли смотреть на жеребенка через полуоткрытую дверь; крохотное поблескивающее существо полулежало, полусидело на толстом слое соломы: длинная мордочка, огромные глаза и сложенные ножки, новая жизнь, уже прилагающая усилия, чтобы удержать равновесие и подняться. Мать, стоя на ногах, ответным движением потянулась губами к жеребенку и бдительно взглянула на нас исподлобья.

— Легко вышел, — сказала Джинни. — Мы с Найджелом просто наблюдали.

— Вы много раз видели, как рождаются жеребята? — спросила Пен.

— Ой, сотни. Всю жизнь смотрю. Чаще всего это ночью бывает.

Пен смотрела на нее с таким выражением, будто ее фантазию, как и мою, взбудоражило такое необыкновенное детство; будто она, как и я, ни единого раза не видела, как рождаются животные, не говоря уже о том, чтобы в возрасте пятнадцати лет наблюдать это день за днем.

— Эту кобылу будут случать с Сэнд-Кастлом, — сказал Оливер.

— И ее жеребенок выиграет Дерби? — с улыбкой спросил Гордон.

Оливер улыбнулся в ответ.

— Неизвестно. Но к тому все задатки. — Он глубоко вздохнул, набрав полную грудь воздуха. — Никогда ничего подобного я не мог сказать до этого года. Ни один жеребенок, рожденный или зачатый здесь, в прошлом не побеждал в классических соревнованиях, но теперь... — Он широко повел рукой...Однажды отсюда... — Он помолчал. — Это целый новый мир. Даже страшно.

— Так что ваши надежды оправдались? — спросил я.

— Более чем.

В конце концов, подумал я, под всей этой строгой воинской деловитостью скрывалась душа. Видение высот, которых он достигнет в реальности. И я не мог предполагать, много ли пройдет времени, прежде чем блеск станет банальностью, победители — установившейся практикой, аристократы — общим стадом. Это то, к чему он стремился, но по достижении цели чувства его притупятся.

Мы оставили жеребенка и прошли дальше по дорожке мимо случного сарая; ворота нынче были широко распахнуты, открывая пол, плотно выстеленный рыхлым бурым торфом. Оливер немногословно объяснил, что происходит внутри, когда сарай занят. Больше комментариев не последовало, и мы все без остановки прошли мимо в святая святых, во двор жеребцов.

Там был Ленни, вываживал одного из жеребцов вокруг маленького дворика; он шаркал, понурив голову, точно занимался этой работой уже долгое время. Конь был усеян мелкими каплями пота, и по расположению открытого пустого стойла я догадался, что это был Ротабой.

— Он только что покрыл кобылу, — бесстрастно сказал Оливер. — После этого он всегда так выглядит.

Джудит, Гордон и Пен сообща выглядели так, будто здешний неприкрытый секс был более приземленным, чем они ожидали, хотя им не довелось услышать, как мне однажды, спокойную дискуссию Оливера с Найджелом о процессе обеззараживания вагины. Однако они мужественно овладели собой и с должным благоговением устремили взоры на голову Сэнд-Кастла, которая выплыла на свет из полумрака денника.

Он держался почти повелительно, точно его новая роль коренным образом изменила его характер; возможно, так оно и было. Удовлетворяя свой возобновившийся интерес к скачкам, я сам не раз наблюдал, как постоянный успех наделяет некоторых лошадей определенной «осанкой», а Сэнд-Кастл всегда, даже заблудившийся и испуганный на вершине холма, ощутимо ею обладал; но теперь, всего два месяца спустя, в нем проявилось новое качество, которое почти можно было назвать заносчивостью; новообретенная уверенность в своем превосходстве.

— Он великолепен, — не удержался Гордон. — Рад, что вижу его вновь после того великого дня в Аскоте.

Оливер предложил жеребцу привычные две морковки и пару шлепков, обращаясь с Его Величеством фамильярно. Ни Джудит, ни Пен, ни тем более Гордон или я не пытались даже коснуться чувствительных ноздрей: боялись, что наши пальцы будут, без сомнения, откушены до запястья. Восхищение принималось как должное, но расстояние разумнее было соблюдать.

Ленни завел умиротворенного Ротабоя в его стойло и принялся чистить соседнее, принадлежащее Летописцу.

— За двором жеребцов постоянно присматривают два работника, — сказал Оливер. — Ленни, вот он, и еще Дон, ему тоже можно доверять. А Найджел лошадей кормит.

Пен уловила в его словах недоговоренную мысль и спросила:

— Вам необходимо больше заботиться о безопасности?

— До некоторой степени, — кивнул он. — У нас между дворами протянуты провода связи, так что либо Найджел, либо я, когда мы у себя дома, услышим, если будет какой-нибудь необычный шум.

— Например, стук копыт по дорожке? — предположила Джудит.

— Точно. — Он улыбнулся ей. — У нас также есть дымовые сигналы тревоги и большие огнетушители.

— И кирпичные стойла, и на ночь на дверные задвижки вешаются комбинированные замки, и ворота на всех подходах к трассе запираются, — затараторила Джинни. — Папа и в самом деле расстарался для безопасности.

— Рад слышать, — сказал Гордон. Я улыбнулся про себя классическому случаю запирания конюшни после того, как лошадь удрала, но в самом деле видно было, что Оливер усвоил суровый урок и знал, что счастливо отделался, получив второй шанс.

Немного погодя мы отправились к дому, задержавшись во дворе жеребят полюбоваться на новорожденного, который теперь уже стоял на трясущихся ножках и оглядывался в поисках ужина.

Оливер отвел меня в сторону и спросил, интересно ли мне посмотреть, как Сэнд-Кастл будет покрывать кобылу; очевидно, это событие намечалось в скором времени.

— Да, конечно, — сказал я.

— Остальных я не приглашаю — там нет места, — объяснил Оливер. Я велел Джинни показать им кобыл и жеребят в загонах, а потом отвести в дом и напоить чаем.

Никто не возразил против предложенной программы, особенно потому, что Оливер не сказал, куда мы направляемся: Джудит наверняка предпочла бы присоединиться к нам. Джинни повела их и Сквибса прочь, и я услышал, как она говорит:

— Дальше отсюда, по соседству, есть еще один двор. Можем пройти там, если хотите.

Оливер, глядя им вслед, пока они неторопливо шли по дорожке, которую Сэнд-Кастл пролетел бешеным галопом, а я спринтерским броском, сказал:

— Уотчерлеи ухаживают за всеми слабенькими жеребятами и кобылами, подхватившими инфекцию. В результате оказалось, что это всех устраивает. Я арендовал их хозяйство, и они работают на меня, и их компетентность по части больных животных оказалась весьма кстати.

— Так значит, это вы чинили у них заборы в тот мой февральский приезд?

— Правильно. — Он сокрушенно вздохнул. — Еще неделя — и были бы доделаны ворота в живой изгороди и в подъездной аллее, и Сэнд-Кастл ни за что бы там не проскочил.

— Ничего страшного не случилось.

— Да, благодаря вам.

Мы неспешным шагом возвращались к случному сараю.

— Вы когда-нибудь прежде видели жеребца за работой? — спросил хозяин.

— Не довелось.

Помолчав, он предупредил:

— Вам может показаться, что это грубая сила. Насилие. Но для них это нормально, помните. Он скорее всего укусит ее за шею, но это для того, чтоб удержаться в позиции и вместе с тем выразить свою страсть.

— Угу.

— Эта кобыла, которую мы будем случать, — она отзывчива, так что никаких проблем не возникнет. Бывают кобылы пугливые, бывают такие, что медленно возбуждаются, бывают раздражительные — все как у людей. — Он слабо улыбнулся. — Эта маленькая леди создана для ночей любви.

Я впервые слышал, как он пытается подшучивать над своей профессией, и был почти что потрясен. Но и сам он удивился собственным словам и сказал уже более сдержанно:

— Мы сводили ее с Сэнд-Кастлом вчера утром, и все прошло хорошо.

— Значит, кобылу не один раз сводят с жеребцом?

Он кивнул.

— Зависит, конечно, от порядков на конном заводе, но я очень забочусь, как вы можете догадаться, чтобы кобылы использовали все возможные шансы для зачатия. Я свожу их с жеребцом по крайней мере дважды за время течки, затем мы отводим их в загон и ждем, и если у них опять начинается течка, значит, они не зачали, так что мы повторяем процедуру.

— И как долго это может продолжаться?

— До конца июля. По-хорошему жеребята должны появляться на свет самое позднее в июне, дальше уже поздно для скаковых лошадей. Иначе они окажутся в невыгодном положении, соревнуясь с двухлетками, рожденными в марте-апреле, которые к тому времени успеют больше подрасти. — Он улыбнулся.

— Так или иначе, у Сэнд-Кастла не будет поздних, июньских жеребят. Рано еще почивать на лаврах, но из тех кобыл, которых он покрывал три недели назад или раньше, ни одну не пришлось случать повторно.

Путь был закончен, и мы вошли в случный сарай, где уже стояла кобыла, и один работник прилаживал болтающуюся ременную петлю вокруг ее морды, а второй заботливо ее обтирал.

— Ей уже невтерпеж, сэр, — сказал второй работник, указывая на хвост, который кобыла задрала кверху, и Оливер откликнулся, точно сам сдерживая возбуждение:

— Хорошо.

Найджел и Ленни привели жеребца, который решительно сознавал, где и для чего находится. Найджел закрыл дверь, храня тайну обряда; и последовало бракосочетание, молниеносное, уверенное и совершенно первобытное. Совокупление напора и величия, мощи и наслаждения, не лишенное нежности; в высшей степени трогательно.

— Не всегда так бывает, — прозаически отметил Оливер, когда Сэнд-Кастл соскользнул с кобылы и подался назад, со стуком поставив наземь копыта. — Вам выпало хорошее зрелище.

Я был благодарен ему за приглашение и, правду говоря, чувствовал, что знаю теперь о лошадях гораздо больше, чем мог себе раньше представить.

По дороге к дому Оливер рассказывал мне, что с четырьмя жеребцами выходит по шесть-восемь случек в день, включая воскресенье. Когда я представил себе все это буйство плоти, ум немного зашел за разум, но в конце концов именно для этого предназначались банковские пять миллионов фунтов. Редко кому, подумал я, приходилось в такой непосредственной близости наблюдать, как работают деньги «Эктрина».

Мы отправились домой, подкрепленные чаем, булочками и виски, причем Гордон с Оливером под конец принялись состязаться, кто кого горячей поблагодарит. Джинни вновь стиснула меня в объятиях, хотя и не так бурно, и все просила приезжать еще, а Джудит поцеловала ее и предложила обращаться к ней, если понадобится женская помощь.

— Чудесный ребенок, — вспоминала она в машине. — Быстро взрослеет.

— Ей пятнадцать, — сказал я.

— Шестнадцать. На прошлой неделе у нее был день рождения.

— Вы с ней близко сошлись.

— Да. — Она оглянулась на Пен и Гордона, которые опять расположились на заднем сиденье. — Она рассказала нам про вашу маленькую эскападу два месяца тому назад.

— Как она могла!

— Очень даже могла, — весело заявила Пен. — Почему бы и нет?

— Я знаю почему, — сухо вмешался Гордон. — Он не хотел, чтобы в офисе узнали, что рекомендованная им ссуда могла очень просто попасть под грузовик.

— Это верно? — спросила Джудит.

— В основном да, — покривил я душой. — Кое-кто в правлении был вообще против этой сделки, и я бы не хотел, чтобы эта история получила огласку.

— Какой трус, — хихикнула Пен. Мы потихоньку пробирались в Клэфем, тормозя у светофоров и лавируя в толчее под названием «конец каникул». Джудит и Пен единодушно признали, что это их лучший день, считая с того памятного дня в Аскоте. Гордон дремал, а я отдыхал за рулем, и общими усилиями мы наконец достигли высоких ворот.

Я остался у них на ужин, который как раз подоспел, но все, не только Гордон, за длинный день устали, и я не стал задерживаться надолго. Джудит вышла к машине проводить меня и закрыть ворота, когда я уеду.

Мы не сказали друг другу ни слова. Она оказалась в моих объятиях, голова ее покоилась на моем плече, мы были так близко в темной ночи... далекие, как планеты.

Мы отодвинулись, но я держал ее за руку и все не мог отпустить, не хотел, чтоб разорвалась связь.

— Что за день, — прошептала она, и я промычал что-то и быстро ее поцеловал. Сел в машину и поехал прочь.