Ян Паргеттер был убит первого февраля, примерно в час дня.

Я узнал о его смерти от Кальдера. В тот вечер меня что-то подтолкнуло, и я позвонил ему, чтобы запоздало поблагодарить за прием, пригласить на ответный обед в Лондон и порасспрашивать, как ему понравилось турне по Америке.

— Кто? — непонимающе отозвался он, когда я представился. — Кто?

Ах, Тим... Слушайте, я не могу сейчас говорить, я просто не в себе... Погиб мой друг, я больше ни о чем думать не могу.

— Простите, — не очень уместно сказал я.

— Да... Ян Паргеттер... но вы, наверное, его не знаете...

На этот раз я вспомнил сразу. Ветеринар. Большой, надежный; рыжеватые усы.

— Я встречался с ним, — сказал я, — у вас дома.

— Правда? Ах, да. Меня это так оглушило не могу сосредоточиться.

Слушайте, Тим, позвоните в другой раз, ладно?

— Да, конечно.

— Дело не только в том, что он много лет был моим другом, — продолжал он. — Я просто не знаю... Я правда не знаю, что будет без него с моим делом. Он посылают мне столько лошадей... такой хороший друг... я совершенно оглушен... Слушайте, позвоните потом... мне жаль, Тим. — Он дрожащей рукой положил трубку, и она тренькнула.

В тот момент мне показалось, будто он хотел сказать, что Ян Паргеттер погиб при каком-то несчастном случае, и только на следующий день, когда мне на глаза попалась заметка в газете, я осознал разницу.

"Ян Паргеттер, хорошо известный, весьма уважаемый ветеринарный хирург Ньюмаркета, вчера утром был найден мертвым в своем доме. Полиция подозревает ограбление. Утверждают, что Паргеттер получил повреждение черепа. Из дома исчезли определенные медикаменты. Тело Паргеттера было обнаружено миссис Джейн Халсон, приходящей горничной. Ветеринар проживал со своей женой и тремя маленькими дочерьми, все они отсутствовали дома во время нападения.

Миссис Паргеттер, как сообщили ночью, очень страдает, и ей прописаны седативные средства".

Сколько же таких немногословных печальных сообщений, подумал я, и сколько скорбящих, потерявших близких. Это был первый из моих знакомых, которого убили, и несмотря на то, что наше знакомство было совсем непродолжительным, меня очень расстроила его смерть. И если меня настолько выбила из колеи смерть случайного встречного, как же, подумал я, можно вообще прийти в себя, :если убьют того, кого хорошо знал и любил. Как тогда справиться с гневом? Смириться с жаждой мести?

Я, конечно же, читал высказывания мужей и жен, которые «не ожесточились» после убийства супруга, и никогда не мог этого понять. Смерть Яна Паргеттера вызвала во мне ярость по отношению к тому, кто самонадеянно решил, что имеет право убить человека.

Благодаря Аскоту и Сэнд-Кастлу мой доселе дремавший интерес к скачкам, казалось, окончательно готов был пробудиться, и этой зимой я потратил три или четыре субботы, чтобы съездить в Кемптон или Ньюбери и посмотреть скачки с препятствиями. С Урсулой Янг мы уже были в приятельских отношениях, и именно от этой бодрой, хорошо информированной лошадиной свахи я получил больше сведений о Яне Паргеттере и его смерти.

— Выпьете? — предложил я в Кемптоне, прячась в поднятый воротник от пронизывающего ветра.

Она посмотрела на часы (сколько я ее видел, она ничего не делала, не сверившись со временем) и согласилась пропустить глоток. Виски для нее, кофе для меня, как и в Донкастере.

— Теперь признайтесь, — потребовала она, крепко стиснув стакан и крича мне в ухо сквозь общий гул бара, набитого такими же продрогшими клиентами, жаждущими согреться изнутри, — когда вы задавали все те вопросы про паи на жеребцов, имелся в виду Сэнд-Кастл?

Я улыбнулся, но не сказал ни слова, усердно заслоняя свой кофе от толчков соседских локтей.

— Видимо, так, — заключила она. — Смотрите — вон столик. Быстрей за него.

Мы уселись в углу, а над нашими головами грохотал бар, и кабельное телевидение транслировало повтор решающих моментов прошлых заездов. Урсула приблизила свою голову к моей.

— Вот это выкинул номер Оливер Нолес!

— Вы одобряете? — поинтересовался я.

Она кивнула.

— Он с одного хода попал в дамки. Быстро соображает. Толковый мужик.

— Вы его знаете?

— Да. Частенько встречались на торгах. Он женат на воображале, которая бросила его ради канадского миллионера или кого-то еще, и, может быть, еще поэтому он метит в экстра-класс; просто, чтоб ей доказать. — Урсула жестко улыбнулась. — Она сделала ему по-настоящему больно. Надеюсь, у него все получится.

Она отпила половину своего виски, и я заговорил про Паргеттера. Ее лицо исказилось от гнева, такого же, какой чувствовал я сам.

— Его никогда не бывало дома по вечерам, он вечно спасал жизнь какого-нибудь средненького жеребенка с коликами. Ну что за скотство! Он домой за полночь пришел, а убийца был уже в доме, наверное, тащил все, что попадало под руку. Понимаете, жена Яна с детьми гостила у матери. Полиция считает, убийца думал, что дом опустел на всю ночь. — Ее передернуло. — Он ударил Яна по затылку медной лампой, взял ее со стола в гостиной. Схватил, что попалось. Не обдумывая заранее. Так по-дурацки... — Она разволновалась, как, наверное, каждый, кто его знал. — Вот горе-то! Он ведь был по-настоящему хорошим человеком, хорошим врачом, все его любили. И вот из-за такой ерунды, да и то впустую... Полиция нашла кучу серебра и украшений, завернутых в одеяло. Оно валялось там же, в комнате. Они считают, что вор перепугался и бросил все, когда Ян вернулся домой... пересмотрели весь дом, и пропал только его чемоданчик с инструментами и кое-какие лекарства, которые он брал с собой в тот вечер... не из-за чего убивать... даже наркоману. Ничего там такого не было. — Она замолчала и перевела взгляд на свой почти опустевший стакан, и я предложил ей повторить.

— Нет, спасибо, пожалуй, одной достаточно. А то разнюниться тянет.

Понимаете, мне нравился Ян. Он был стоящим человеком. Удавила бы эту тварь, которая его убила!

— Думаю, Кальдер Джексон разделяет ваши чувства, — сказал я.

Она подняла взгляд. Ее лицо, отлично сохранившееся для пятидесяти лет, исполнилось неподдельного участия.

— Кальдеру будет страшно недоставать Яна. Не так много вокруг ветеринаров, которые не только пускают целителя на свой порог, но и обращаются с ним как с коллегой. У Яна не было профессиональной ревности. Это большая редкость. Очень хороший человек. От этого еще хуже.

Мы вновь вышли на промозглый ветер, и я в тот день проиграл пять фунтов, о чем Лорна Шиптон обязательно наябедничала бы дядюшке Фредди, если бы узнала.

Две недели спустя по приглашению Оливера Нолеса я еще раз посетил его хозяйство в Хартфордшире, и хотя снова было воскресенье и еще стояла зима, атмосфера в поместье разительно изменилась. Там, где раньше все погружено было в тихую зимнюю спячку, теперь пробудилась недремлющая суета и рвение; где рассеянно бродили по загонам матки с жеребятами, теперь неспешно разгуливали толпы кобыл с огромными животами.

Посев приближался к жатве. Жизнь поспела, вот-вот она появится на свет, а во тьму упадут новые семена. Я не был, строго говоря, сельским ребенком (десять акров лесистого холма в Суррее), и для меня рождение животных оставалось чудом и праздником; для Оливера Нолеса, по его словам, это служило постоянным источником беспокойства, прибылей и потерь.

— Полагаю, — откровенно сказал он, сопровождая меня в первый большой двор, — что к одной вещи я мысленно не подготовился: к значению жеребят, которые должны будут здесь родиться. Я имею в виду... — Он обвел рукой терпеливые головы, выглядывающие над рядами нижних дверок. — ...Этих кобыл предназначали для лучших жеребцов. У них легендарные родословные. Они — история. — Его благоговение было почти ощутимо. — Вы понимаете, я не сознавал, сколько тревог они мне принесут. Мы всегда старались делать для жеребят все, что могли, мы ведь обязаны, но если какой-нибудь умирал, это не было трагедией. А с этими... — Он виновато улыбнулся. — Мало, оказывается, просто приобрести Сэнд-Кастла. У нас должна быть очень прочная репутация, чтобы нам доверяли содержание элитных племенных кобыл.

Мы с ним прогуливались вдоль ряда денников, и он описывал мне в деталях происхождение каждой кобылы, к которой мы подходили, и жеребенка, которого она вынашивает, и даже на мой непросвещенный взгляд это звучало так, словно все победители Дерби и Оукса за прошедшую половину столетия имели отношение к грядущему поколению.

— У меня не было сложностей с продажей номинаций Сэнд-Кастла, — говорил хозяин. — Даже по сорок тысяч фунтов. Я мог выбирать в какой-то мере, какую кобылу принять. Так странно было отказываться от кобыл, которых я считал неподходящими!

— Нет ли искушения, — ненавязчиво поинтересовался я, — продать больше сорока мест? Чтобы... э-э... принять сверх нормы взнос... не облагаемую налогом наличность... по-тихому?

Его это скорей позабавило, чем оскорбило.

— Не скажу, что такого не делают ни на одном из существующих заводов. Но я не буду делать этого с Сэнд-Кастлом, по крайней мере; в этом году. Он еще слишком молод. И еще не проверен, разумеется. Некоторые жеребцы даже и сорока кобыл не выдерживают... и осторожные заводчики имеют обыкновение заглядывать в генеалогическое древо, но в происхождении этого коня нет и намека на то, что он может оказаться бессильным и неплодовитым. Я бы не взялся за все это, если бы имел хоть какие-то сомнения.

Казалось, он больше старается подбодрить себя, чем меня; как будто размах и ответственность его обязательств только сейчас дошли до него, а дойдя, напугали. Я почувствовал легкую дрожь тревоги, но заглушил ее, успокаивая себя тем, что прошедший огонь и воду жеребец стоил продажной цены и его можно в случае чего продать вновь, не потеряв ничего. В этой мошне деньги банка хранились надежно.

Время было более раннее, чем в мой прошлый визит, — одиннадцать утра, и видно было, что прибавилось работников: они чистили денники и носили корм и воду.

— Я был вынужден дополнительно нанять людей, — сухо отчитался Оливер Нолес. — Временно, на сезон.

— Трудно вербовать рабочую силу? — спросил я.

— Да нет. Я каждую весну так делаю. Хороших оставляю на весь год, если они остаются, конечно: эти ребята приходят и уходят, когда им вздумается, — те, которые не женаты. Я придерживаю ядро, а прочих на осень и зиму посылаю красить заборы и тому подобное.

Мы не спеша прошли во второй двор, где увидели тыльную часть Найджела, который заглядывал в денник, перегнувшись через нижнюю дверцу.

— Помните Найджела? — сказал Оливер. — Моего управляющего конюшней?

Найджел, как я заметил, был надлежащим образом поощрен.

— А Джинни, — поинтересовался я, пока мы гуляли, — она сегодня дома?

— Да, она где-то тут. — Он оглянулся кругом, точно ожидая, что она материализуется при звуке своего имени, но этого не произошло. — Как там дела, Найджел? — окликнул хозяин. Кустистые брови Найджела вынырнули из денника и нацелились на нас.

— Флорадора уже ест, — сообщил он, указывая на поднадзорную леди; в голосе его слышалось облегчение. — А Паттакейк еще тужится. Я как раз туда возвращаюсь.

— Мы тоже пойдем, — сказал Оливер. — Если вам интересно, — добавил он, вопросительно обернувшись ко мне.

Я кивнул и пошел с ними по проходу в третий, меньший прямоугольный двор для жеребят.

И здесь, где когда-то было пусто, теперь решительно зашевелилась жизнь. Денник, к которому Найджел нас подвел, был больше обычного и выстелен толстым слоем соломы.

— Жеребята обычно рождаются ночью, — сказал Оливер, и Найджел кивком подтвердил. — Она начала около полуночи. Она просто лентяйка, да, девочка? — Он похлопал бурый крестец. — Всегда тянет. Каждый год та же история.

— Ее не к Сэнд-Кастлу прислали? — спросил я.

— Нет. Это одна из моих, — сказал Оливер. — Жеребенок от Летописца.

Мы покрутились рядом несколько минут, но с Паттакейк не происходило изменений. Найджел, нежно прощупывая опытными руками вздутость под ее ребрами, сказал, что она, видимо, справится через час и что он пока останется с ней. Оливер и я двинулись вперед, мимо пока еще запертого случного сарая и дальше, по тропе между двух небольших загонов ко двору жеребцов. Все, как и раньше, блистало дотошной опрятностью.

В одном из загонов высился четырехногий силуэт, смиренно опустивший голову.

— Длиннохвостый, — сказал Оливер. — Получает больше воздуха, чем травы, ясное дело. Земля еще не прогрелась, и новая трава не выросла.

Наконец мы подошли к последнему двору, и там был он, высокородный Сэнд-Кастл; он выглядывал из стойла, как обыкновенная лошадь.

«Кто знает», — подумал я. Все было здесь: и гордое спокойствие аристократической головы, и любопытный взгляд, и настороженно вставшие торчком уши, но я не узнавал в нем того удивительного создания, которое видел в Аскоте. Я вдруг понял, что больше никто и никогда не увидит этот стрелой летящий огонь, эту высокую доблесть, от которой перехватывало горло; и казалось постыдным, что его принудили отречься от своего дара в надежде, что он передаст его другим.

Парень с метлой сметал крошки торфа с бетонного порога перед шестью стойлами жеребцов, а Сэнд-Кастл, Ротабой и Летописец наблюдали за ним с одинаково глубоким интересом, точно пассажиры автобуса, которые, высунув голову из окна, любуются уличным плясуном.

— Ленни, — сказал Оливер, — можешь вывести Сэнд-Кастла в малый загон, напротив того, где Длиннохвостый. — Жеребец поднял голову к небу, точно принюхиваясь к погоде. — Отведи его обратно в стойло, когда вечером будешь разводить по конюшням.

— Да, сэр.

Ленни был средних лет, маленький, продубленный и явно видавший виды.

Он прислонил метлу и исчез в дверном проеме, чтобы немедленно появиться, неся длинную веревку.

— Ленни — один из моих доверенных помощников, — сообщил Оливер Нолес. — Он у меня несколько лет. Крепче, чем кажется, и умеет обращаться с жеребцами. С жеребцами бывает очень трудно управиться, но Ленни справляется с ними лучше, чем с кобылами. Не знаю почему.

Ленни закрепил веревку на ошейнике, который с Сэнд-Кастла, как и с любого другого постоянного обитателя конюшни, никогда не снимали. Поверх ошейника укреплялась металлическая табличка с именем лошади, совершенно необходимая для идентификации. Смешайте всех этих кобыл без ошейников, подумал я, и никто не сможет определить, кто есть кто. Я тихо поделился этой мыслью с Оливером, и того явно передернуло.

— Боже сохрани! Даже не думайте о таких вещах. Мы очень осторожны.

Это наш долг. Иначе, как вы сказали, мы можем скрестить не ту кобылу не с тем жеребцом и никогда об этом не узнаем.

Я задумался, про себя, конечно, как часто такое случается на деле и возможно ли вообще навсегда спутать двух кобыл или двух жеребят. Возможность ошибки, если не откровенного подлога, бросала тень на компьютерные расчеты.

Во дворе появился Найджел, и с его едва ли необходимой помощью Ленни отворил денник Сэнд-Кастла и вывел жеребца наружу; и показались во всей красе лоснящиеся мускулы, напряженные сухожилия, упругие пружины суставов.

Тугой комок плоти, что ценился на вес золота, встал на дыбы и с треском опустил копыта на бетонный порожек, нетерпеливо гарцуя и вскидывая великолепную голову.

— Балует, — прокомментировал Оливер. — Мы кормим его хорошо и достойно содержим, но, конечно, ему не хватает нагрузки, к которой он привык.

Мы с неприличной поспешностью отошли в сторону, избегая приближаться к неугомонному заду Сэнд-Кастла.

— Он уже начал... э-э... работать? — спросил я.

— Еще нет, — ответил Оливер. — Только одна из его кобыл пока понесла. У нее почти прошла течка, так что когда она пятнадцать или шестнадцать дней назад пришла в готовность, она была у него первой. После этого нужно сделать паузу — дадим ему время подумать! — затем он будет занят вплоть до июня.

— Как часто? — стеснительно пробормотал я. Оливер отвечал не задумываясь, точно он, как и Кальдер, вынужден был давать один и тот же ответ бесчисленное множество раз.

— Это зависит от жеребца, — сказал он. — Некоторые могут покрыть одну кобылу утром, другую вечером и продолжать в том же духе несколько дней. У других нет такой жизненной силы или такого желания. Время от времени попадаются весьма пугливые и разборчивые жеребцы. Некоторые и близко не подойдут к одним кобылам, зато охотно спариваются с другими. Тогда может оказаться, что они будут покрывать одну кобылу раз в две недели. Понимаете, жеребцы ведь не машины, они такие же личности, как и все прочие.

С Найджелом на подхвате Ленни вывел Сэнд-Кастла со двора; длинные гнедые ноги величаво вымахивали рядом с почти бегущим трусцой маленьким человеком.

— Сэнд-Кастл справится с кобылами, — решительно повторил Оливер. Большинство жеребцов справляются.

Мы задержались, чтобы Оливер раздал по две морковки и по шлепку Ротабою и Летописцу, так что своими глазами не видели катастрофу. Мы услышали отдаленный треск, и вскрик, и глухой топот быстрых копыт. Оливер побелел и кинулся к месту несчастья. Я сорвался и побежал за ним. Ленни лежал под одной из стоек крашеной белой ограды малого загона, ошарашенно пытаясь подняться. Сэнд-Кастл, свободный и возбужденный, вырвался на одну из дорожек между большими загонами и понесся со сногсшибательной скоростью, должно быть, принимая белые перекладины за ограды скакового круга.

Найджел стоял у распахнутых ворот малого загона, широко раскрыв рот, точно окаменев от потрясения. Он еще не обрел дара речи, когда мы с Оливером добежали до него, но по крайней мере начал шевелиться.

— Ради Христа! — завопил Оливер. — Беги! Возьми «Лендровер». Если он пробежит через Уотчерлеев, он выскочит на дорогу. — Оливер бросился к своему дому, оставив частично оклемавшегося Найджела, который, шатаясь, двинулся к коттеджу, наполовину скрытому за двором жеребцов.

Ленни наконец поднялся и стал оправдываться, но мне было некогда слушать. Не привыкший к таким проблемам, понятия не имея, как лучше ловить сбежавших лошадей, я просто пустился по следу Сэнд-Кастла, по его пути между загонами, и увидел, как он исчезает за изгородью далеко впереди.

Я мчался по травянистой дорожке между заборами, мимо нелюбопытных кобыл в загонах, думая, что мои короткие январские каникулы со скоростным спуском на лыжах в Гштаде должны же принести наконец практическую пользу; обнаружилось, что сейчас в моих ногах гораздо больше мышц, чем тогда, в июле.

Когда я был здесь в последний раз, изгородь между хозяйством Оливера Нолеса и пришедшей в упадок уотчерлеевской лечебницей была цельным тернистым рубежом; теперь в ней были три или четыре широких пролома, и перейти с одной стороны на другую было легко. Я продрался через первый попавшийся пролом и почти неосознанно заметил, что обветшание Уотчерлеев не только приостановилось, но даже частично пошло вспять: выросли новые ограды, по крышам прошлась рука ремонтников.

Через заросшее чертополохом поле, где не было и духу Сэнд-Кастла, через пока еще неотремонтированные ворота, настежь распахнутые и висевшие на сломанных петлях, я побежал к строениям конюшни. Пробравшись между грудами щебня и ржавого железа, я достиг собственно двора и обнаружил Джинни, которая оглядывалась с рассеянным беспокойством, и мужчину с девушкой, что вопросительно смотрели на нее.

Джинни увидала, что я бегу, и ее первое безотчетно радостное движение почти сразу сменилось тревогой.

— Что такое? — спросила она. — Кобыла сбежала?

— Сэнд-Кастл.

— Ох, нет! — Это был вопль отчаяния. — Он может выскочить на дорогу. — Она рванулась с места бегом, а я побежал за ней; из двора Уотчерлеев, в обход их полуразвалившегося дома, и дальше по короткой, заросшей бурьяном подъездной дорожке в грозный внешний мир, где любая машина без труда может убить лошадь.

— Нам его никогда не поймать, — сказала Джинни, когда мы выбрались на дорогу. — Бежать бессмысленно. Мы же даже не знаем, куда он побежал. Она была страшно расстроена, слезы наполняли глаза и текли по щекам. — Где папа?

— Скорее всего объезжает кругом в машине, смотрит. А Найджел в «Лендровере».

— Я слышала, как лошадь проскакала через Уотчерлеев, — сказала она.

— Я была в стойле с жеребенком. Даже не думала... То есть я думала, должно быть, это кобыла...

Перед нами на огромной скорости пронеслась машина, вплотную за ней еще две, по крайней мере шестьдесят миль в час, одна из них впритык обошла тяжелый грузовик с прицепом, который, должно быть, спешил на воскресенье в родное гнездо. При одной мысли о жеребце на месте такого побоища по коже буквально поползли мурашки, и тут я наконец начал верить в его неминуемую гибель. Один из этих груженых монстров наверняка его собьет. Он испугается посреди дороги, метнется в сторону, неуправляемый, безнадежно уязвимый... пять миллионов фунтов станут причиной дорожного происшествия.

— Свернем сюда, — сказал я, указывая влево. С той стороны с грохотом вынырнул мотоциклист, на лицо надвинут черный козырек, едет слишком быстро, чтобы затормозить.

Джинни резко мотнула головой.

— Папа и Найджел поедут по дороге. Но тут есть грунтовая тропа... Она махнула рукой наискось через трассу. — Он может просто наткнуться на нее. А там немного в гору, и даже если он не пойдет туда, так мы по крайней мере увидим его оттуда... оттуда видна дорога... Я там часто езжу. — Не договорив, она опять бросилась бежать, а я старался держаться за ней. Ее лицо исказилось от напряжения, и я столько же сочувствовал ей, сколько боялся за лошадь. Сэнд-Кастл был застрахован — я самолично проверил полис, — но престиж Оливера Нолеса нет. Побег и гибель первого высококлассного жеребца, появившегося на его попечении, вряд ли послужит рекламой его будущему бизнесу.

Грунтовая тропа была грязная, разъезженная и скользкая от недавнего дождя. Еще на ней было великое множество следов лошадиных копыт, одни свежие, другие старые и перекрытые поверх. На бегу я указал на них Джинни и спросил, задыхаясь, может ли она узнать среди них следы Сэнд-Кастла.

— Ох! — Она внезапно остановилась на полном ходу. — Да. Конечно.

Он Не подкован. Кузнец вчера приходил. Папа сказал... — Она с сомнением рассматривала землю. — ...Он пока оставит его без подков, потому что собирается сделать под них кожаные вкладыши... Я не прислушивалась. — Она показала пальцем. — Наверное, это он. Вот эти новые отпечатки... похоже на его следы, правда. — Она вновь бросилась бежать по тропе, теперь подстегиваемая надеждой так же, как ужасом, ладненькая в джинсах, свитере и ботинках для верховой езды, после всего этого принудительного бега трусцой.

Я бежал позади нее, думая, что грязь все равно легко отмоется с ботинок, носков и штанин. Дорога резко пошла в гору и стала сужаться, теснимая нагими колючими кустами; путаница отпечатков копыт безжалостно вела все дальше и дальше.

— Пожалуйста, будь там, — молила Джинни, — ну пожалуйста, будь там. — Ее ноги неутомимо двигались, как поршни, на лице застыло страдание.

— Ой, пожалуйста... пожалуйста...

Муки юности, подумал я. Такие настоящие, такие всепоглощающие... такие памятные. Тропа обогнула кусты и внезапно вынырнула на поляну, где по сторонам расквашенной колеи росла трава; и там стоял Сэнд-Кастл, вскинув голову, трепетными ноздрями втягивая ветер; коричневое с черным животное, олицетворение силы, и красоты, и величия.

Джинни враз замерла и неистово вцепилась в мою руку.

— Не двигайтесь, — прошептала она. — Я сама. Стойте здесь. Не шевелитесь. Пожалуйста, не шевелитесь.

Я послушно кивнул, подчиняясь ее опыту. По виду жеребца было ясно, что он сорвется с места от легчайшего неосторожного движения. Его бока мелко дрожали, ноги напряженно застыли, хвост беспокойно дергался вверх и вниз. Он перепуган, внезапно понял я. Он здесь не дома, растерян, не знает, куда бежать. Он никогда раньше не был на свободе, но его инстинкты еще дики, еще противятся поимке. Лошади никогда по-настоящему не бывают укрощены, они только приучаются к неволе.

Джинни направилась к нему, нарочно напевая вполголоса и держа руки ладонями кверху, предлагающим жестом, хотя ей нечего было предложить.

— Ко мне, мальчик мой, — приговаривала она. — Иди ко мне, хороший мальчик, все хорошо, иди сюда.

Конь наблюдал за ней, как будто никогда до этого не видел человека; его тело неуловимо вздрагивало от страха. Веревка свисала с его ошейника, ее свободный конец свернулся на земле; и я задумался, сможет ли Джинни удержать жеребца, если поймает, когда Ленни со всей своей силой его не удержал.

Джинни была уже в шаге от лошадиных ноздрей, протягивая раскрытую левую руку и медленно пододвигая правую ему под челюсть, добираясь до самого ошейника, а не до веревки; ее голос превратился в успокаивающее мурлыканье, и мои напряженные мышцы стали расслабляться.

В последнюю секунду Сэнд-Кастл свел все на нет. Он пронзительно взвизгнул, крутанулся, свалив Джинни на колени, сделал два скачка к густой полосе кустарника, вновь развернулся, прижал уши и, взяв с места в карьер, поскакал ко мне. За мной лежала открытая тропа, вниз по склону холма, назад к мясорубке большой дороги.

Боковым зрением я видел, как Джинни с безумным усилием старается подняться на ноги. Не думая особенно ни о чем, только, может быть, помня, что означает эта лошадь для ее семьи, я, вместо того чтобы отскочить, прыгнул навстречу жеребцу, попытался схватить его за ошейник, промахнулся и вцепился в веревку.

Он едва не вырвал мне руки из суставов и содрал всю кожу с ладоней.

Он рывком опрокинул меня в грязь и втоптал в нее мои ноги. Я все равно обеими руками прирос к веревке, ударился о его плечо и колено и скорее с помощью веса, чем умения, оттянул его с тропы в кусты.

Фактически кусты сработали как якорь. Он не смог бы протащить меня через них, даже если бы я не тянул за веревку; а я неуклюже пытался зацепить ее за ветви потолще, чтобы выиграть в силе, и что-то у меня получалось. Сэнд-Кастл остановился посреди кустов, раздраженно приняв неизбежное, беспокойно дергая головой, дрожа, но больше не пытаясь удариться в паническое бегство. Из-за поворота тропы выбежала Джинни, и вид у нее был, если это возможно, еще более обезумевший. Когда она увидела меня, то споткнулась, чуть не упала и бросилась ко мне, не сдержав крик.

— Господи, какое счастье, какое счастье, как же вы могли, он ведь мог убить, не надо было этого делать, спасибо, какое счастье... дорогой вы мой. — Она без сил опустилась рядом со мной и, как ребенок, утерла глаза и нос о мой рукав.

— Ну, — практично сказал я, — и что нам с ним теперь делать?

После обсуждения мы решили, что я с Сэнд-Кастлом останусь тут, а Джинни пойдет и найдет Найджела или своего отца. Ни я, ни она не были столь самонадеянны, чтобы вести нашу находку домой без подкрепления.

Когда она ушла, я составил опись повреждений. Что касается испорченной одежды, это отстирается, а кожа — до свадьбы заживет. Ноги мои хотя и покрылись синяками, но действовали, никаких переломов, ничего страшного. Я скомкал носовой платок и зажал его в правой ладони, которая слегка кровоточила, и подумал, что привычка бросаться на всяких сбежавших жеребцов и мальчишек с ножами когда-нибудь может выйти мне боком.

Оливер, Джинни, Найджел и Ленни всей толпой подъехали в «Лендровере»; мотор скрежетал, и колеса буксовали в грязи. Сэнд-Кастл, к их явному облегчению, был после проверки объявлен здоровым, и Оливер сурово сказал мне, что «никто, никогда, повторяю, никогда не должен пытаться останавливать взбесившуюся лошадь таким манером».

— Виноват, — сказал я.

— Вы могли погибнуть.

— Так и Джинни сказала.

— Неужели вам это не пришло в голову? — почти со злостью крикнул он; сказались последствия испуга. — Вы не подумали?

— Нет, — искренне сказал я. — Я просто сделал.

— Никогда больше так не делайте, — сказал он. — И спасибо. — Он остановился, проглотил невысказанное и попытался неловко пошутить:

— Спасибо, что позаботились о моем капиталовложении.

Ленни с Найджелом принесли уздечку с удилами, а также жуткого вида подгубную цепь; все это хозяйство надели на жеребца, и плененный (хоть и не усмиренный) беглец был отведен домой. Мне казалось, я видел, как протестует его вышагивающий круп, выказывая отвращение к несправедливости жизни. Я улыбнулся прихотливой мысли; трогательное заблуждение, приписывающее животным эмоции, которые ощущаешь только ты сам.

Оливер отвез Джинни и меня назад в «Лендровере», медленно следуя за конем и рассказывая, как Найджел и Ленни позволили ему освободиться.

— Вот же чертовы олухи! — прямолинейно заявил он. — Будто в первый раз лошадь видят! Знали же, что жеребец дурной, ему силу девать некуда так нет же, надо было держать коня одной рукой, а другой отворять ворота!

Ленни, видно, зазевался, а Найджел махнул рукой или что-нибудь в этом духе, и конь взвился и рванулся прочь. Только подумать! Ленни! Найджел! Как это они умудрились, столько лет работая, сотворить такую глупость?

Казалось, на этот вопрос нет ответа, так что мы просто оставили его ругаться, и он еще ворчал, как отдаленный гром, когда путешествие окончилось.

Оказавшись дома, он поспешил во двор жеребцов, и Джинни колко заметила, что, если Найджел такая же мямля с лошадьми, как с работниками, ничего удивительного, что любая лошадь с характером возьмет над ним верх.

— Всякое случается, — мягко сказал я.

— Фу. — От нее исходило презрение. — Папа прав. Надо чтобы не случалось. Абсолютное чудо, что Сэнд-Кастл вообще не получил ни царапины. Даже если б он не направился к трассе, он мог попытаться перепрыгнуть ограждение — вырвавшиеся лошади часто так делают — и сломать ногу или еще что-нибудь. — Она была так же разгневана, как и ее отец, и по той же причине: неудержимо хлынувшее облегчение после испуга. Я обнял ее за плечи и быстро прижал к себе, чем, кажется, привел ее в ужасное смущение. — Ой, вы, наверно, думаете, что я глупенькая... и так плачу... и вообще.

— Я думаю, что ты чудесная милая девочка, которой испортили утро, сказал я. — Но теперь все хорошо, ты же знаешь.

Разумеется, я и сам верил своим словам. Но я ошибался.