Следующий день шайка провела в страхе и душевных муках. Двери и окна дома были накрепко заперты. Разбойники вздрагивали от малейшего уличного шума, а приближающиеся шаги приводили их в трепет.

Тем временем во дворце дожа царили великолепие и радость. Хозяин готовился отмечать день рождения своей племянницы. Самые достойные вельможи, посланники и иноземцы, находившиеся в Республике, — все спешили на этот славный праздник.

Дож ничего не пожалел, чтобы придать торжеству блеска. Каких только развлечений здесь не было. Лучшие поэты воспели этот день, и стихи их, вдохновленные красотою Розамунды, были под стать имениннице. Виртуозы музыканты старались превзойти друг друга, желая заслужить ее похвалу. Все веселились, даже лица стариков озаряла юношеская радость.

Редко бывал так весел и дож. Добрая улыбка не сходила с его уст. Предупредительный и ласковый с каждым, Андреа не давал повода вспомнить, что он — правитель Венеции. То говорил он приятные слова девушкам, украсившим собою праздник, то появлялся между масками, чьи смешные наряды веселили зрителей, то рассуждал о важных материях с главными лицами Республики; а потом забывал все, глядя, как танцует Розамунда, и слушая, как она поет. Сильвио, Канари и Дондоли, эти трое друзей и советников дожа, невзирая на свои седины, находились в кругу молодых людей и блистали остротой ума, которая сквозила во всех их речах.

Канари отделился от компании, чтобы подойти к дожу, который беседовал с племянницей в смежной зале. В комнате больше никого не было, и Андреа Гритти завел с ним разговор:

— Канари, на моей памяти ты так не веселился даже в день, когда мы брали Скардону[308][309] и победа доставила нам столь великое наслаждение.

Канари. О да, дож! Всегда помню и радость, и страх той ночи. Мы взяли город и сбросили полумесяц, его защищавший. Венецианцы дрались как львы[310].

Гритти. Мы обязаны чтить их память! А ты разделил с ними победу; покой, которым мы теперь наслаждаемся, — это плод и твоей храбрости.

Канари. Ах! Приятно, конечно, почивать на лаврах, но не вам ли обязан я своей славой! Никто бы и не знал, что я есть на земле, если бы в Далмации и на Сицилии не сражался я под знаменами великого Андреа Гритти и не помогал всеми силами созидать вечный монумент во славу Республики.

Гритти. Дорогой Канари, у тебя слишком пылкое воображение!

Канари. Знаю, что эти хвалы и слово «великий», произнесенное в вашем присутствии, обидны для вашей скромности, но я слишком стар, чтобы остаток дней посвящать лести. Оставим сей труд молодым придворным, которые не сражались еще за Венецию и за вас.

Гритти. Умерь свой пыл!

Канари. Я горжусь тем, что живу в правление государя справедливого, а для врагов отечества — страшного. Венеции нечего их опасаться, пока Андреа управляет ею. Однако если вы и герои, воспитанные на вашем примере, будете оставаться в бездействии, то, боюсь, как бы благоденствию Венеции не пришел конец.

Гритти. К чему эти страхи! Разве нет у нас хороших молодых офицеров, подающих самые счастливые надежды?

Канари. Да кто они такие? По большей части «герои» своих канцелярий — люди изнеженные, обжоры и распутники! Простите моим летам эти бесполезные сетования! Когда говоришь с Андреа, невольно думается, что на свете существует только добродетель! Государь, у меня есть к вам просьба!

Гритти. Какая же?

Канари. Вот уже неделя, как прибыл сюда один молодой человек знатного рода из Флоренции. Его зовут Флодоардо, и все в нем говорит о благородном происхождении и храбрости. Отец его был моим искренним другом, но, увы! этого великодушнейшего из людей уже нет среди нас. Мы с ним вместе начали службу и несли ее на одном корабле. Не раз бивали мы турок — он не ведал страха.

Гритти. Выхваляя доблести отца, ты забываешь рассказать мне о сыне.

Канари. Сын приехал в Венецию и желал бы служить Республике. Прошу вас дать ему хорошее и выгодное место. Сей молодой человек еще прославит наше отечество — смею вас уверить!

Гритти. Тебе известны его дарования и ум?

Канари. Известны, государь! Он храбр и великодушен, как его отец. Угодно ли вам будет видеть его и беседовать с ним? Он здесь, хотя и под маской. Дабы показать вам его намерения, сообщу, что, услыхав о разбойниках, которые беспокоят Венецию, он задумал освободить ее от них и передать в руки правительства всех злодеев, которым удавалось пока избежать наказания. Это первая служба, какую он хотел бы сослужить Республике.

Гритти. Не думаю, чтобы такое было ему под силу. Однако ж передай, что я хочу с ним поговорить.

Канари. Вижу, просьба моя почти уже выполнена, ибо, увидев Флодоардо, нельзя не полюбить его. Наружность его привлекательна, и он расположит вас так же, как и меня.

Гритти. Сколько тебя знаю, Канари, никогда еще не видел, чтоб ты был так воодушевлен. Найди и приведи ко мне этого необыкновенного человека.

Канари. Спешу повиноваться! А вам, сударыня, придется остерегаться; вы слышали похвалы, которые я ему расточал.

Розамунда. Вы пробудили во мне любопытство. Ведите же поскорее вашего героя.

Канари ушел.

Гритти. Миленькая, отчего бы тебе не пойти в танцевальную залу?

Розамунда. Усталость и любопытство заставляют меня остаться с вами. Мне хочется увидеть этого молодого Флодоардо, которого Канари так превозносит; но, по правде сказать, любезный дядюшка, мне кажется, я его уже видела. На балу я заметила одну маску в греческом наряде[311], такого прекрасного сложения, что самые равнодушные взоры не могли ее пропустить. Эта маска — высокого роста, чрезвычайно ловка и прекрасно танцует.

Гритти (улыбаясь). Розамунда!

Розамунда. Все сущая правда! Невозможно, чтоб этот грек не был графом Флодоардо! Но как его описал Канари... Вот он, любезный дядюшка! Вот тот, про кого я говорила.

Гритти. Он идет к нам — и с ним Канари. Розамунда, ты угадала!

Едва дож произнес эти слова, как в залу вошел Канари, держа за руку статного молодого человека, одетого в расшитое греческое платье.

— Государь, — произнес Канари, — позвольте представить вам графа Флодоардо, который покорнейше просит вашего покровительства!

Флодоардо в знак уважения снял головной убор и маску и низко склонился перед дожем.

Гритти. Я слышал, вы хотите служить Республике.

Флодоардо. Да, государь! Этого желает мое честолюбие, если ваша светлость сочтет меня достойным сей награды.

Гритти. Сильвио отзывается о вас очень хорошо. Если слова его справедливы, то отчего вы лишаете свое отечество достойного сына?

Флодоардо. Оттого, что им правит не Андреа.

Гритти. Мне сказали, вы собираетесь отыскать логово разбойников, заставляющих Венецию с некоторых пор проливать столько слез!

Флодоардо. Если соблаговолит ваша светлость поручить мне это, то отвечаю головой, что в скором времени передам их всех в руки правосудия.

Гритти. Дело это трудное, к тому же вы — иностранец[312]. И все-таки я предоставляю вам свободу действий.

Флодоардо. Вашего доверия для меня достаточно. Через два дня я выполню свое обещание!

Гритти. Вы меня удивляете! Разве вы не знаете, молодой человек, как опасны эти злодеи? Они рассеяны повсюду и обычно появляются там, где их меньше всего ожидают. Нет уголка в Венеции, который бы не был известен нашим шпионам, однако стражники тщетно искали, где прячется шайка.

Флодоардо. Знаю это и радуюсь! Я отыщу логово и так докажу вашей светлости, что мне можно доверять важные дела.

Гритти. Положитесь на мое покровительство и выполняйте свое обещание! А сейчас довольно об этом — ибо я не хочу, чтобы печальная мысль омрачала радость нынешнего дня. Розамунда, собери танцующих! Граф, препоручаю ее вам!

Флодоардо. Государь, это самое драгоценное сокровище!

В продолжение всего разговора Розамунда стояла облокотясь о кресло своего дяди. Она повторяла про себя слова Канари: нельзя, увидев Флодоардо, не полюбить его. Глаза ее, устремленные на графа, убедились, что Канари сказал правду. Когда дож препоручил ее Флодоардо, легкий румянец покрыл щеки девушки, и она смешалась — принять или нет поданную графом руку.

Но какая бы тут не смешалась! Прекрасен был облик Флодоардо; кротость его лица запечатлевалась в сердце каждого, кто ни взглянет, а сам его лик мог служить образцом для живописца; горделивая походка свидетельствовала о героической душе. Ах, и меньшего довольно, чтобы лишить покоя нежное и неопытное сердце!

Флодоардо подал руку Розамунде и повел ее в танцевальную залу. Там все дышало радостью и удовольствием, пол дрожал под ногами танцующих. Молодые люди дошли до конца залы и остановились у открытого окна. Несколько минут прошло в полном молчании. Иногда взоры их встречались, иногда танцующие пары отвлекали на себя их внимание, иногда они, казалось, забывали обо всем вокруг и погружались в глубокую задумчивость.

— Есть ли большее несчастье?! — воскликнул наконец Флодоардо.

— Какое несчастье? — переспросила Розамунда смущенно, словно пробудившись ото сна. — Кто несчастлив, граф?

— Тот, кто осужден смотреть на благо, которого он никогда получить не сможет; тот, кто томим жаждой и видит бокал с водой, предназначенный другому!

— Не вы ли тот несчастный, лишенный блага, по которому он томится, — не в этом ли смысл ваших слов?

— Положим, вы угадали. Судите, не обделен ли я счастьем, любезная Розамунда?

— Что же это за благо, которое для вас недоступно?

— Есть ли на земле благо, равное с благом владеть Розамундой?!

Девушка покраснела и потупила взор.

— Не оскорбил ли я вас, сударыня? — спросил Флодоардо, взяв ее почтительно за руку. — Не рассердились ли вы на меня?

— Вы из Флоренции, граф, и, может быть, не знаете, что в Венеции не любят таких комплиментов. Мне, по крайней мере, они не могут быть приятны.

— Извините меня, сударыня! Однако я выразил искреннейшее свое желание, а никак не говорил комплимент.

— Дож входит в залу вместе с Канари и Сильвио — они будут искать нас среди танцующих, пойдемте!

Флодоардо последовал за ней в молчании. Они начали танцевать, и Розамунда была прелестна. С какою легкостью летала она по паркету! Грация и благородство проявлялись во всех ее движениях. Флодоардо не сводил с нее глаз. Он снял уже маску и шлем, но черные его кудри, вившиеся по воздуху, привлекали больше внимания, чем великолепные перья, украшавшие шлемы других мужчин. Все восхищались Флодоардо и Розамундой, но они не замечали этого, поглощенные только одним — желанием понравиться друг другу.