Два диких клана северян
Стояли в полумгле,
И внятно слышал каждый клан
Далекий, тяжкий шаг:
То Рим живой стеною спряг
Народы на земле.
Солнце клонилось к западу. На долину незримым туманом опустилась тишина. Кормак подобрал повод, оглядывая кручи, вздымавшиеся по обе стороны. Они густо заросли пышным вереском, и там, под надежной защитой, сотнями скрывались дикие воины; заподозрить их присутствие было не в человеческих силах. А в самом узком месте долины, выстроенные сплоченным клином, стояли несокрушимые северяне. И острием этому клину служил человек, называвший себя Куллом, королем Валузии. Шлема он так и не надел, решив ограничиться широким, странной работы головным обручем из необычно твердого золота, но на левой руке у него висел широкий щит, принадлежавший покойному Рогнару. А в правой руке Кулл держал железную булаву, позаимствованную у него же. Викинги, стоявшие по сторонам, поглядывали на нового предводителя с обожанием — благоговейным и свирепым одновременно. Они не понимали его языка, а он — их. Но в дальнейших командах никакой надобности уже не было. Бран поставил их здесь, в горловине ущелья, с единственным наказом — держаться!
Бран Мак Морн немного помешкал рядом с Куллом… Они стояли друг против друга — король, чье королевство еще не родилось на свет, и другой король, чья держава давным-давно сокрылась в бездне дальних эпох. Два короля тьмы, подумалось Кормаку. Безымянные короли ночи, чьи владения подернула тень…
Вождь пиктов протянул руку.
— Король Кулл, — сказал он. — Ты гораздо больше, чем просто король. Ты — мужчина! Возможно, обоих нас не станет уже через час. Но если мы выживем — проси у меня, чего ни пожелаешь…
Кулл ответил крепким рукопожатием и улыбнулся.
— Ты тоже мне как раз по сердцу, король теней. Я, конечно, сплю, но ты — не просто игра моего сонного воображения! Надеюсь, мы с тобой когда-нибудь повстречаемся наяву…
Ничего не поняв, Бран тряхнул головой, вскочил в седло и поехал прочь, взбираясь по восточному склону долины. Когда он скрылся из виду, Кормак, помедлив, все же спросил:
— Скажи, удивительный человек, ты вправду из плоти и крови или ты все-таки призрак?..
Кулл ответил:
— Когда мы спим, мы все из плоти и крови… По крайней мере — доколе длится сон. Сейчас я переживаю сновидческое приключение, каких у меня еще не бывало. Но ты, обреченный рассеяться в ничто с моим пробуждением, покамест кажешься мне таким же вещественным и живым, как Брул, или Канану, или Ту, или Келькор…
Кормак затряс головой в точности как Бран прежде него и, отсалютовав напоследок — на что Кулл ответил со всей варварской царственностью, — повернул коня и рысью поехал прочь.
Забравшись на западный кряж, он остановился… Южнее колебалось легкое облачко пыли и уже была видна голова движущейся колонны. Кормаку даже показалось, будто земля доносила размеренное содрогание — там, вдалеке, ее попирали слитно шагавшие ноги тысячи с лишком латников. Кормак спешился, и один из его вождей, Домнейл, взял коня и повел его по склону прочь от долины, туда, где стояла тенистая роща. Лишь случайные малозаметные движения выдавали тому, кто знал, что там притаились пять сотен всадников. Сейчас они держали своих лошадей под уздцы, чтобы не дать ни одной из них случайно заржать.
Кормак подумал о том, что не иначе Боги сотворили эту долину нарочно затем, чтобы Бран сегодня устроил римлянам здесь засаду. В ней совсем не росли деревья, да и склоны были совсем голыми, если не считать вереска человеку по пояс. Но по внешним, обращенным прочь от долины, сторонам обоих кряжей, там, где собралась почка, смытая дождями с каменных скал, росло довольно леса, чтобы укрыть полтысячи всадников и пятьдесят колесниц…
Кулл стоял во главе своих викингов в северном конце долины, на виду, и с каждой стороны его прикрывало полсотни стрелков-пиктов. По ту сторону западного кряжа засели конные гэлы. По верху склонов, прячась в густом вереске, залегла сотня пиктов, и каждый держал на тетиве стрелу. Остальные пикты таились по восточному склону, а за ними наготове стояли бриттские колесницы. Ни они, ни гэлы на западе не смогут видеть, что будет твориться в долине, но, когда придет время, им подадут заранее оговоренный сигнал…
Длинная воинская колонна уже втягивалась в устье долины. Передовые разъезды — легковооруженные всадники на быстрых конях — веером рассыпались между склонами. Они подскакали галопом почти на расстояние выстрела к отряду, молчаливо перегородившему ущелье, и здесь помедлили. Одни развернули коней и помчались назад, к своим основным силам, другие, разделившись, начали взбираться по склонам, желая взглянуть, что же там, дальше.
Это был очень важный момент… Если они заподозрят неладное — считай, все пропало! Кормак распластался в вереске и только изумлялся про себя умению пиктов буквально становиться невидимыми. Вот прямо у него на глазах всадник проехал не далее чем в трех футах от того места, где, как было известно гэлу, таился пиктский стрелок. Тем не менее римлянин ничего не заметил…
Вот разведчики поднялись на вершины обоих кряжей и принялись озираться. Потом большая их часть развернула коней и без особой спешки поехала обратно. Кормак только головой покачал — такой способ разведки показался ему уж очень бездарным. Ему никогда прежде не доводилось драться с римлянами, и он не успел познакомиться с их беспредельной самоуверенностью, не имел возможности убедиться, что в одних случаях они были невероятно проницательны и хитры, а в других — столь же невероятно тупы. Ну а вступавший в долину отряд имел все основания для беспечности, по крайней мере военачальники были в этом уверены. Вот уже много лет каледонцы не отваживались поднимать против Рима оружие. Опять-таки, значительная часть воинов были в Британии новичками, они принадлежали к легиону, недавно размещавшемуся в Египте. Они презирали возможных врагов и не видели для себя сколько-нибудь серьезной опасности.
Хотя… погодите-ка… На противоположной стороне долины три всадника скрылись за гребнем. А по эту сторону один разведчик, сидя в седле не более чем в ста футах от залегшего Кормака, как-то очень уж долго и пристально вглядывался в сумрак под деревьями, росшими ниже по склону… Кормак увидел тень подозрения на загорелом ястребином лице. Вот всадник даже повернулся, словно желая окликнуть товарищей… Однако потом повернул коня и, пригнувшись в седле, поехал по склону вниз. Сердце Кормака заколотилось о ребра. Вот сейчас этот человек ударит коня пятками и галопом помчится обратно — поднимать переполох! Гэла страшно подмывало вскочить и броситься на римлянина как был — пешим. Надо думать, тот явственно ощущал в воздухе некое напряжение — еще бы, ведь его буквально сверлили со всех сторон сотни свирепых пристальных глаз. Теперь он находился примерно на середине склона, то есть люди в долине уже не могли видеть его. И вот напряженную тишину нарушил звон невидимой тетивы… Римлянин придушенно ахнул, высоко вскинул руки… Его конь вскинулся на дыбы, и всадник полетел наземь, пронзенный черной стрелой, прилетевшей из вереска. Точно сгустившись из воздуха, рядом с конем возник приземистый карлик и схватил животное под уздцы. Живо успокоив храпящего скакуна, он повел его к подножию склона. Кругом упавшего римлянина заволновалась растительность, появилось еще несколько пиктов, мелькнул чей-то нож… И, точно по мановению руки, все с неестественной быстротой растворилось и стихло. Убитый и убийцы исчезли, словно и вовсе не бывали, и даже вереск больше не подрагивал там, где все произошло…
Гэл снова посмотрел в сторону долины. Трое скрывшихся за восточной грядой так и не вернулись, и Кормак знал, что их уже не дождутся. Ну а прочие разведчики явно успели передать начальству, что путь легионерам заступал всего лишь небольшой отряд в узкой теснине. Теперь голова колонны почти поравнялась с тем местом, где лежал Кормак. Вид обреченного воинства, шагавшего вперед с великолепной самоуверенностью привыкших побеждать, поистине завораживал… Отличные доспехи, ястребиные лица, прекрасная выучка и жесткая дисциплина — все это поражало настолько, насколько вообще что-либо может поразить гэла.
Двенадцать сотен тяжеловооруженных латников, шагавших в ногу до того слитно, что содрогалась земля! В большинстве своем они были среднего роста, широкоплечие, загорелые — испытанные ветераны множества битв. Кормак отмечал для себя их дротики, остро отточенные мечи, начищенные доспехи и гребнистые шлемы… знамена с орлами… Вот они, воины, чья поступь сотрясала мир и повергала в прах могущественные империи!.. Кстати, не все они выглядели природными латинянами. Кормак наметанным глазом отметил романизированных бриттов, а одна центурия, то бишь сотня, и вовсе состояла из светловолосых здоровяков — галлов не то германцев. Эти сражались за Рим так же яростно, как и его коренные жители, и ненавидели своих соплеменников, оставшихся по ту сторону, особо лютой ненавистью, возникающей только между своими.
С обеих сторон пешей колонны мелькали конные разъезды и поспешало прикрытие — стрелки из луков и пращники. Тяжело катились повозки, нагруженные припасами, необходимыми войску. Увидел Кормак и самого предводителя, ехавшего на своем месте. Это был рослый мужчина с худым и властным — этого не скрадывало даже расстояние — лицом. Марк Силий! Гэл был о нем премного наслышан…
Приближаясь к запершим ущелье врагам, легионеры разразились низким глухим ревом. Судя по всему, они собирались с ходу прорубиться сквозь выставленный заслон и шагать дальше, не особенно замедлив движение. По крайней мере, колонна не прибавила и не убавила шагу.
Кого Боги надумали погубить, тех они для начала лишают рассудка! Кормак никогда не слыхал этой римской пословицы, но его посетила мысль, что великий Силий был, не иначе, безумен. Ох, эта римская самонадеянность!.. Марк привык одним пинком расправляться с трепещущими племенами изнеженного Востока. У людей Запада железо начиналось прямо под кожей, а он не сумел этого распознать…
Вот от колонны отделилась стайка всадников и поскакала прямо в теснину, но это был лишь дразнящий маневр. С громкими насмешливыми криками они развернули коней в трех длинах копья и метнули свои дротики, простучавшие безвредным дождиком по сомкнутым щитам молчаливых северян. Предводителю всадников показалось этого мало; дерзость подвигла его снова выслать коня и ткнуть копьем Куллу прямо в лицо. Широкий щит отвел наконечник в сторону, и Кулл с быстротой змеи ударил в ответ. Тяжелая булава разнесла и шлем, и череп под ним, словно яичную скорлупу. Удар был до того страшен, что даже конь упал на колени. Норманны отозвались коротким яростным вскриком, а стрелки-пикты восторженно взвыли и осыпали удалявшихся всадников меткими стрелами. Люди вереска добыли первую кровь! Добрая примета!
Надвигавшиеся римляне закричали в ответ, грозя жестоко отомстить за этот урон, и прибавили шагу. Напуганный конь пронесся мимо; с седла, застряв ногой в стремени, свисало жуткое нечто, совсем недавно бывшее человеком…
И вот самая первая шеренга легионеров, стиснутая в узком ущелье, врезалась в стену щитов… Врезалась, громыхнула — и откачнулась назад! Щиты же северян не сдвинулись ни на дюйм. Это, между прочим, был самый первый раз, когда римские легионы столкнулись с подобным воинским строем, — древнейшим и непреодолимым строем воинов-ариев, предшественником спартанского полка, фиванской фаланги, македонского строя и, наконец, каре англичан.
Щиты грохали о щиты, короткий римский меч искал щелку в сплошной железной стене. Копья викингов торчали густой щетиной, они мелькали, кололи и обагрялись. Тяжелые секиры ходили вверх-вниз, врубаясь в железо, круша кости и плоть. Кормак видел, как на самом острие клина рубился Кулл. Атлант возвышался над коренастыми римлянами, каждый его удар обрушивался разящей молнией. Вот на него кинулся могучий центурион и, прикрывшись щитом, попытался пырнуть снизу вверх… Страшная булава сломала меч, разнесла вдребезги щит, смяла шлем и вогнала пробитую голову в плечи — и все это с одного замаха.
Передовые шеренги римлян прогибались, как железная полоса, угодившая на стальной клин, легионеры силились оттереть защитников теснины от каменных стен и окружить. Однако горло было слишком узким, к тому же по стенам засели пикты, и их черные стрелы смертоносным дождем сыпались на врага. На таком близком расстоянии они пробивали щиты и нагрудники, насквозь пронзая тела. Наконец первая волна римлян отхлынула прочь — разбитая и в крови. Северяне переступили через немногих своих павших, смыкая прорехи в стене. Против них осталась лежать на земле цепочка мертвых окровавленных тел — багровая пена прилива, что разбился о стоявших в горловине и был вынужден отступить.
Тут Кормак вскочил, размахивая руками. Это был условленный сигнал, и, заметив его, Домнейл с остальными гэлами выскочили из укрытия и погнали коней вверх по внешнему склону. Когда они выстроились на самом верху, Кормак вскочил на свою лошадь и нетерпеливо глянул на противоположный кряж. На восточной стороне долины покамест не было видно никаких признаков жизни…
Где же Бран? Где бритты?
А внизу, в ущелье, легионеры, взбешенные нешуточным сопротивлением плевого с виду отряда, но по-прежнему не подозревая о западне, перестраивались для нового удара. Повозки, замедлившие было ход, снова катились, и было похоже, что колонна изготовилась попросту смести числом и затоптать вставших у нее на дороге. Выставив вперед центурию галлов, она снова пошла в наступление. На Кулла и его людей двигался живой таран, разгоняемый всей массой многосотенного войска. Сейчас он проломит стену щитов, опрокинет северян и прокатится по их залитым кровью останкам…
Люди Кормака так и дрожали от нетерпения. И вдруг Марк Силий повернулся и посмотрел на запад, прямо туда, где на фоне неба четко виднелась цепочка всадников. Расстояние было порядочное, но Кормак вполне рассмотрел, какой бледностью покрылось его лицо. Римский полководец наконец-то понял, что здешний народ пинком не разгонишь. И еще он понял, что как раз поставил ногу в капкан. Можно было спорить на что угодно, что как раз сейчас воображение рисовало ему ужасающие картины. Поражение — бесчестье — кровавая смерть!
Самое страшное, что отступать было слишком поздно. Слишком поздно прикрываться повозками и перестраиваться в каре для обороны. Оставался только один путь к спасению — и Марк, которого одна допущенная ошибка не делала менее искусным и опытным полководцем, его разглядел. Кормак услышал его голос, прозвучавший сквозь шум битвы, как зычная боевая труба. Гэл не понял слов, однако догадался, что римлянин призывал своих людей умножить усилия и вышибить из теснины загородившую ее пробку. Сломить северян, прорубить дорогу и убраться из ловушки прежде, чем та успеет захлопнуться!
Теперь и легионеры осознали грозившую им опасность — и что было сил обрушились на врага. Их натиск был страшен. Стена щитов закачалась… но и в этот раз выстояла. Перекошенные лица галлов, смуглые итальянские лица — и по другую сторону — горящие глаза северян… Сомкнув щиты, они рубили и убивали и сами умирали в багровом вихре сражения. Вздымались и падали окровавленные секиры, наконечники копий роняли алые капли и ломались об иззубренные мечи…
Но где же, где, во имя всех Богов, застрял Бран с колесницами? Еще несколько минут, и удерживать горловину станет попросту некому! Их потери и так были очень заметны, и это при том, что они всякий раз заново смыкали щиты и стояли, как выкованные из железа. Свирепые северяне умирали, ни на шаг не сходя с места. И среди золотоволосых голов металась черная львиная грива — это Кулл без устали орудовал окровавленной булавой, только дождем разлетались по сторонам брызги крови и чьих-то мозгов…
Пора было принимать решение, и Кормак принял его.
— Их там всех перебьют, пока мы ждем сигнал Брана! — закричал он. — Вперед! За мной, сыны гэлов! За мной — в преисподнюю!
Безумный рев был ему ответом. Дав повод скакуну, Кормак первым понесся вниз по склону, и за ним орущим потоком хлынули все пять сотен наездников.
В это самое мгновение с противоположного склона в долину ударил шквал черных стрел, такой плотный, что казалось — с вершины сорвалось облако; вслед ему полетел жуткий крик пиктов. Через восточный кряж, грохоча, словно громы Судного Дня, помчались боевые колесницы Брана. Взмыленные кони летели прямо вниз, кажется, еле поспевая задевать копытами землю, и хлещущий вереск не мог их задержать.
И в самой первой колеснице, низко пригнувшись и сверкая темными угольями глаз, несся Бран Мак Морн. А в остальных вопили, точно одержимые, и нахлестывали коней голые бритты.
Позади колесниц, стреляя на ходу и завывая по-волчьи, бежали пикты. Заросли вереска исторгали их волну за волной…
Вот такая картина складывалась из мгновенных обрывков, которые Кормак успевал рассмотреть, летя сумасшедшим галопом по склону. Ему навстречу уже разворачивалась римская конница. Гэльский князь, опередивший своих людей на три конских скачка, первым сшибся с врагами. Его щит отвел выставленное копье, и, поднявшись на стременах, он ударил сверху вниз, развалив неприятеля от плеча до грудины. Следующий римлянин метнул дротик и убил Домнейла, но в этот же миг Кормак протаранил его конем, грудь в грудь, и более легкая лошадь римлянина полетела кувырком, швырнув всадника прямо под несущиеся копыта.
А в следующий миг римские конники ощутили всю силу удара добротно разогнавшихся гэлов. Их строй был сломан, люди и лошади буквально разлетались, скатываясь вниз. Пронесшись над остатками конницы, вопящие демоны Кормака обрушились на тяжелую римскую пехоту, да так, что боевые порядки сдвинулись и смешались. Отчаянно работая топорами и мечами, гэлы глубоко врубились в неприятельские ряды. Здесь, исчерпав свой разгон, они постепенно увязли. Их постепенно находили брошенные дротики и мечи, бившие снизу. Храбрые гэлы оказались, по сути, окружены, а поскольку они намного уступали числом, то здесь им и настал бы конец — но в это время с другой стороны в ряды римлян врезались страшные бриттские колесницы.
Подлетев развернутым строем, они вступили в бой практически одновременно. В самый миг столкновения опытные возничие разом повернули коней и рванулись вдоль римского строя — крылатые лезвия, укрепленные на повозках, собирали кровавую жатву.
Ущерб, нанесенный римлянам, нельзя описать, казалось, в эти короткие мгновения пали вырезанными целые сотни. А бритты уже соскакивали с колесниц, завывая, точно дикие коты, почуявшие кровь, и, размахивая двуручными мечами, бросались на ощетинившихся копьями легионеров. Пикты стелились по земле, их стрелы били в упор. Когда же стрелы кончались, они бросались врукопашную. Близость победы превращала их в раненых тигров — они дрались, не замечая боли, и умирали стоя, и яростное рычание заменяло им последний стон.
Но битва была еще далеко не окончена. Потрясенные, утратившие строй, перебитые едва не наполовину, — римляне продолжали отбиваться с мужеством обреченных. Обложенные со всех сторон, они вставали спиной к спине и дрались за свою жизнь, и уже не было различия, кто тут стрелок, кто пращник, кто конник, кто пеший легионер. Хаос в долине воцарился полнейший, но победа еще не стала окончательной. Часть римского войска, успевшая втянуться в теснину, еще пыталась пробиться насквозь, еще бросалась на окровавленные секиры выживших северян, — а за плечами у них вовсю шла резня.
С одной стороны рубились отчаянные гэлы Кормака. С другой — раз за разом проносились колесницы, выкашивая, перемалывая врагов. И отступать римлянам стало совсем уже некуда — путь назад прочно загородили пикты. Они уже перерезали всех обозников и захватили повозки, а теперь расстреливали римлян с тыла. Длинные черные стрелы пронизывали кость и доспех, пригвождая людей друг к дружке…
Но не одни только римляне умирали в долине. Пикты попадали под меткие дротики, под разящие удары коротких римских мечей. Гэлов, прижатых к земле упавшими конями, рубили на мелкие части. А колесницы, чья упряжь оказывалась перебита, мгновенно омывались кровью возничих…
А в узком горле теснины все так же кипела яростная и неравная схватка. «Великие Боги! — всякий раз думалось Кормаку, когда в горячке боя он улучал мгновение глянуть в ту сторону. — Неужели они там еще держатся?..»
Они еще держались. Из каждых десяти северян остался хорошо если один, уцелевшие были изранены, но, едва стоя на ногах, они по-прежнему раз за разом отшвыривали легионеров прочь…
По всему полю гремело оружие и слышался рев множества глоток. В небесах уже кружились стервятники, налетевшие со стороны заката. Кормак все пытался пробиться к Марку Силию — и увидел, как под римлянином убили коня, но полководец поднялся на ноги. Он был один, его окружили со всех сторон. Трижды взвился его меч, и каждый удар унес жизнь, но потом нападавшие расступились, пропустив кого-то неописуемо жуткого с виду. Это был Бран Мак Морн — с головы до пяток в крови. На бегу отшвырнув сломанный меч, король пиктов рванул из ножен кинжал. Римлянин ударил, но Бран двигался слишком быстро. Нырнув под удар, он перехватил вооруженную руку врага, и его кинжал вспорол сверкающие доспехи Марка Силия — и еще раз, и еще…
Смерть полководца сопроводил неистовый рев. Закричал и Кормак. И, собрав к себе остатки своей конницы, дал шпоры коню, торопясь в другой конец долины.
Увы! Подскакав туда, он увидел, что опоздал. Яростные волки морей умерли так, как и жили, — лицами к врагу. Их мертвые руки еще сжимали сломанное, окровавленное оружие. Они лежали все в ряд, словно продолжая даже в смерти удерживать стену щитов. А перед ними, среди них и по сторонам целыми холмами громоздились тела врагов — пытавшихся, но так и не смогших прорубить эту стену. Северяне не отступили ни на единую пядь! И умерли все, до последнего человека, там, где стояли!
Теперь их мертвые тела можно было перешагнуть, но перешагивать стало некому. Римлян, не попавших под топоры викингов, скосили пиктские стрелы и мечи гэлов.
И все-таки даже здесь еще не все было завершено. Высоко на западной круче можно было наблюдать последний акт кровавой драмы. Группа галлов в римских доспехах наседала на одного-единственного человека — черноволосого гиганта в золотой короне, ярко сверкавшей на голове. Кормак понял — нашла коса на камень, железо встретилось с железом! Галлы были обречены, их товарищей почти всех уже перебили внизу, но прежде, чем самим умереть, галлы желали во что бы то ни стало забрать жизнь черноволосого вождя, возглавившего золотобородых волков Севера.
Они нападали на него с трех сторон, вынуждая медленно пятиться все выше по круче, и окровавленные тела, усеявшие этот путь отступления, свидетельствовали, каким страшным усилием давался нападавшим каждый фут. На отвесном склоне не так-то просто было даже устоять, но галлы и Кулл умудрялись еще и сражаться. Атлант успел потерять и щит, и железную булаву, огромный меч в его правой руке был в крови по самую рукоять. Кольчуга, выплетенная с забытым ныне искусством, висела лохмотьями, из доброй сотни ран густо текла кровь… Но глаза Кулла все так же светились упоением битвы, и натруженная рука не устала раздавать грозящие смертью удары…
Кормак понял с первого взгляда, что конец наступит скорей, чем они смогут добраться атланту на выручку. Кулла загнали на самый верх кряжа, снизу ему грозил целый лес острых клинков, и даже его железной силе был положен предел. Вот он разрубил череп здоровенному галлу, и возвратное движение меча резануло шейные жилы еще одному. Шатаясь под градом ударов, Кулл вновь замахнулся — и его жертва свалилась, рассеченная до середины груди. И вот над головой атланта взвилась целая дюжина клинков, сделав гибель неминуемой…
И тут произошло нечто странное.
Солнце уходило в море на западе, превращая вересковые пустоши в сплошной океан крови. Кулл стоял на фоне закатного солнца, такого же огромного и красного, как то утреннее, из которого он появился… И внезапно позади покачнувшегося короля словно распахнулся туманный занавес, открыв глазам потрясенного Кормака невероятное зрелище. На краткий миг вместо вересковых полей там, вдали, показалась неведомая страна по ту сторону времен и пространств. Синие горы, дремотные озера… золотые, пурпурные, сапфировые башни… могучие стены великого города, равного которому вот уже много веков не было на земле…
А потом все это развеялось, точно морок. Только галлы на круче вдруг побросали оружие, дико озираясь вокруг. Ибо человек по имени Кулл просто взял и исчез без следа!
Не зная, что и думать, Кормак развернул коня и поехал обратно через побоище. Копыта его скакуна то расплескивали лужи крови, то звякали о шлемы павших бойцов. По всей долине отзывались эхом победные клики, но на душе Кормака лежала странная тень.
Перешагивая убитых, ему навстречу шел человек, и Кормак тупо кивнул, узнав Брана. Гэл спрыгнул с коня и подошел к королю. Бран был без оружия и сплошь залит кровью, своей и чужой. На его теле не осталось места, где бы не было ран. Битва оставила его совсем без доспехов, и даже корона — железный обруч, украшенный самоцветом — была разрублена почти пополам.
Только красный камень по-прежнему сверкал, точно алое око битвы.
— Убить тебя охота, — тяжело проговорил гэл. — На тебе кровь всех тех храбрецов! Если бы ты дал сигнал хоть чуть пораньше, кто-нибудь из них мог бы и выжить…
Бран сложил на груди руки, в его глазах плескалась боль.
— Бей, если хочешь, — сказал он. — Меня и так тошнит от всей этой кровавой резни. Кормак, какая же это страшная работа — быть королем! У королей игральные фишки — жизни человеческие да острые мечи… А ставкой в игре сегодня была участь всего моего племени. Вот я и принес северян в жертву, чтобы выжили мои пикты. А теперь сердце болит, потому что это были — мужи из мужей… И, дай я сигнал тогда, когда тебе бы хотелось, все могло полететь кувырком. Римляне еще не успели набиться в горло ущелья, чего доброго, им хватило бы времени и простора для разворота — и тогда солоно бы нам пришлось! Вот я и выжидал до последнего… за что морские бродяги и поплатились. Король живет не сам по себе, он принадлежит своим людям. Он не может поступать так, как подсказывает ему его чувство, его не должна толкать под руку жалость к гибнущим. Сегодня я спас свой народ… Вот только в груди вместо сердца — камень холодный…
Кормак устало опустил руку с мечом.
— Ты — прирожденный король, Бран, — проговорил гэльский князь.
Бран обвел взглядом побоище. В холодном вечернем воздухе над ним колебался туман, казавшийся кровавым. Победоносные варвары обирали убитых. Римляне, сдавшиеся в плен и тем избегшие гибели, стояли под охраной и следили за этим с бессильной злобой в глазах…
— Мой народ… мое королевство… они спасены, — тяжело вздохнул Бран. — Дети вереска поднимутся тысячами, и, если Рим двинется на нас снова, они отразят его единой рукой. Но как же я устал… Погоди, а что с Куллом?
— Я, похоже, совсем спятил в горячке боя, — ответствовал Кормак. — Ибо мне показалось, будто он растворился в огне заката, как призрак. Надо будет поискать его тело…
— Не ищи его, — покачал головой Бран. — Из рассвета он вышел, чтобы уйти в закат… Он явился к нам из туманов минувшего, а теперь вернулся туда, сквозь эпохи, в свое королевство.
Что-то привлекло внимание Кормака, он оглянулся и увидел Гонара, стоявшего в сгущавшихся сумерках, точно белая тень.
— Да, в свое собственное королевство, — эхом повторил слова короля старый колдун. — Время и Пространство суть ничто. Кулл вернулся в свое королевство, к своей короне, в свое время…
— Так он все-таки был призраком?
— Призраком? Но разве ты забыл пожатие его твердой ладони? Разве ты не слыхал, как звучит его голос, разве он не ел и не пил с тобой, не смеялся, не убивал, не истекал кровью?
И все же Кормак не мог избавиться от наваждения, не мог понять, где правда.
— Значит, если для человека возможно перенестись из своей эпохи в иную, еще не изведавшую рождения… выйти из давно умерших дней, похороненных и забытых… во плоти, да еще и с оружием… Получается, в нашем времени он был так же смертен, как и в своем родном! Значит, Кулл мертв?
— Согласно человеческому счету времени, он умер сто тысяч лет назад, — ответил колдун. — Но не здесь, а у себя дома. И вовсе не мечи нынешних галлов забрали его жизнь. Или мы не слышали туманных легенд про то, как славный король Валузии отправился в неведомый край, затерянный во мраке грядущего, и там бился в великом сражении? Мы живые свидетели — именно так все и произошло! Сто тысяч лет назад — и в то же время сегодня!
Знайте же, что сто тысяч лет назад — а может, всего мгновение тому назад, — Кулл, король Валузии, пробудился на шелковом ложе в своем тайном покое и, смеясь, поведал первому Гонару: «Слышь, колдун! Что за странный сон мне привиделся! Я будто бы отправился в незнакомый край, в неведомые времена, и там бился ради короля народа теней!» А могущественный маг улыбнулся ему и указал на обагренный иззубренный меч, на порванную кольчугу — не говоря уже о множестве ран, которые король не заметил спросонья. И тогда Кулл, окончательно пробудившись, ощутил слабость и боль и умолк, ибо от изумления не находил слов. Вся жизнь, все пространства и времена вдруг показались ему населенным призраками сновидением, и он знал, что будет гадать о случившемся до конца своих дней. Ибо высшая мудрость Вселенной сокрыта от простых смертных, будь они хоть короли, и Кулл так же тщился понять слова первого Гонара, как и вы не понимаете моих нынешних речей.
— Значит, страшно израненный Кулл все-таки выжил, — с облегчением проговорил Кормак, — и благополучно вернулся в тишину давно минувших столетий! Ну что ж! Он думал — мы ему снимся; мы принимали его за призрака. И — вот тут ты, волшебник, в точку попал — жизнь все равно что паутина, сотканная из видений, снов и всякого морока. И, надобно думать, королевство, огнем и мечом рожденное нынче в этой кровавой долине, — такая же пыль на ветру, как и все сущее…
Перевод М. Семеновой