Им Цезарь прикажет с высокого трона —
И шагом железным идут легионы
Вождей сокрушать и сметать племена,
Чтоб стерлись из памяти их имена…
Сверкнул, опускаясь, кинжал, и резкий крик оборвался стонущим вздохом. Человек, лежавший на грубо вытесанном алтаре, еще немного подергался и затих. Иззубренное кремневое лезвие вспороло окровавленную грудь, и костлявые пальцы, окрашенные мертвенно-синим, вырвали сердце, еще продолжавшее судорожно сокращаться. Под спутанными седыми бровями жреца яростным огнем горели пристальные глаза.
Помимо старика, у груды камней, подпиравшей алтарь Бога Теней, стояли еще четверо мужчин. Один был среднего роста, гибкий, почти не прикрытый одеждой, на черных волосах лежал узкий железный обруч, посередине которого сверкал один-единственный алый самоцвет. Что до остальных, двое были такими же темноволосыми, как и первый. Но если его отличала великолепная хищная стать, то они выглядели коренастыми и неуклюжими — узловатые руки и ноги и нечесаные космы над покатыми низкими лбами. Его лицо говорило об остром уме и несгибаемой воле, а их черты дышали почти животной свирепостью.
Четвертый был им всем полной противоположностью. Единственное, что их роднило, это цвет волос. У четвертого человека кожа была гораздо светлей, а глаза — серые. И он взирал на происходившее без особого одобрения.
Если уж на то пошло, Кормаку из Коннахта было весьма не по себе. Друиды его родного острова Эрин тоже придерживались весьма своеобычного и нередко темного поклонения, но это!..
А кругом мрачной стеной стоял ночной лес, едва озаряемый пламенем единственного факела, и среди ветвей жутко постанывал ветер. Кормак был здесь совсем один среди людей чуждого племени, и эти люди только что у него на глазах вырвали из груди жертвы еще, по сути, живое сердце, и теперь его пристально разглядывал дряхлый жрец, в чьей принадлежности к роду людскому Кормак был готов усомниться.
Он невольно содрогнулся и посмотрел на того, у кого горел надо лбом красный камень. Неужели Бран Мак Морн, король пиктов, действительно верил, что седобородый старый мясник вправду мог предсказать будущее по окровавленному человеческому сердцу?..
Ответа не находилось. В темных глазах короля ничего не удавалось прочесть. Этот человек таил в себе бездны, проникнуть в которые не было дано ни Кормаку, ни вообще кому-либо из людей.
— Добрые предзнаменования! — провозгласил наконец жрец, обращаясь скорее не к Брану, а к двум другим предводителям. — Сердце пленного римлянина сулит римскому оружию поражение! А сынам вересковых пустошей — славную победу!
Двое дикарей что-то забормотали вполголоса, в их свирепых глазах зажглись огоньки.
— Идите же, готовьте свои кланы к сражению, — велел им король, и они удалились, тяжело ступая. Было в этих неуклюжих гигантах что-то от больших обезьян. Бран же отвернулся от жреца, продолжавшего изучать распоротое тело на алтаре, и поманил к себе Кормака. Гэл с готовностью последовал за королем. Выйдя из угрюмой рощи под ясное звездное небо, он с невольным облегчением перевел дух. Они стояли на возвышенности, обозревая беспредельные, чуть всхолмленные пустоши, где волновался на ветру вереск. Вблизи горели костры — очень немногочисленные, что мало соответствовало несметным ордам сошедшихся для битвы племен. Вдали мерцали еще огоньки, а за ними — еще, и эти последние отмечали стоянку сородичей Кормака. Его гэлы, отважные воины и отчаянные наездники, были из числа тех, что только-только стали селиться по западному берегу Каледонии; из этого зерна позже разрослось прославленное королевство — Далриада.
Левее гэльских костров поблескивали в ночи еще другие. А далеко на юге, на самом пределе зрения, угадывалась целая россыпь земных звездочек. Несмотря на расстояние, пиктский король и его союзник-кельт могли видеть, что они были расположены в правильном и строгом порядке.
— Костры легионов, — пробормотал Бран. — Сколько их горит по всему миру! Люди, которые их зажгли, подмяли железной пятой целые племена и народы. И вот теперь мы, дети вереска, оказались прижаты спиной к стене… Что станется с нами назавтра?
Кормак отозвался:
— Жрец обещал нам победу…
Бран с раздражением отмахнулся.
— Лунный блеск в океане, ветер в макушках елей… неужели ты впрямь полагаешь, будто я верю в подобную чепуху? Или что мне доставила удовольствие смерть пленного легионера? Я должен был ободрить своих людей, вот и все. Ради этого я и велел старому Гонару погадать для Грона и Боки. Храбрей биться будут!
— А Гонар что?..
Бран рассмеялся.
— Гонар слишком стар, чтобы вообще во что-нибудь верить. Он был верховным жрецом Теней еще лет за двадцать до моего рождения. Он клянется, будто напрямую ведет свой род от древнего Гонара, волшебника времен Брула Копьеметателя, от которого происхожу я. Сколько лет Гонару, никому в точности не известно. И я порой думаю — а может, он даже и не наследник, может, он тот самый древний Гонар и есть?
— По крайней мере, — прозвучал насмешливый голос, и в темноте рядом с оглянувшимся Кормаком наметился человеческий силуэт, — по крайней мере я выяснил одну вещь: чтобы поддерживать в людях веру и доверие, мудрому человеку лучше всего прикинуться дурачком. Мне известны тайны, от которых, если я их произнесу, потеряешь разум даже ты, Бран. Но для того, чтобы люди верили мне, приходится унижаться до ерунды, которую они почитают за настоящую магию. Ужимки, прыжки, змеиные шкурки, человеческие сердца, куриные печенки… тьфу!
Кормак оглянулся на дряхлого жреца с заново пробудившимся интересом. Куда и подевался его полубезумный экстаз! Не шарлатан, не шаман, бормочущий бессмысленные заклинания, — перед гэлом в звездном свете стоял седобородый величественный патриарх. Казалось, старик даже ростом стал выше.
— Бран, источник твоих сомнений — вон там… — исхудалая старческая рука указывала на четвертую цепочку огней.
— Именно так, — хмуро кивнул король. — Кормак… Ты не хуже меня знаешь, от чего зависит исход завтрашнего сражения. Колесницы бриттов, твои западные наездники — вот на ком зиждется возможность нашей победы. Но что делается в сердцах норманнов, известно одному дьяволу. Ты знаешь, как я обротал этот отряд и как они присягали сражаться за меня против римлян. А теперь, когда не стало их вождя Рогнара, они заявляют, что пойдут в бой только под водительством короля одной с ними крови! Иначе — все клятвы побоку и они переходят на сторону римлян. И без них нам конец, потому что мы задумывали эту битву с расчетом на северян, и что-либо менять уже слишком поздно…
— Мужайся, Бран, — сказал Гонар. — Коснись самоцвета в своей железной короне, и, быть может, он подаст тебе помощь…
Бран с горечью рассмеялся.
— Ну вот, ты опять заговорил так, как привык с простецами, — сказал он жрецу. — Но мне-то что эти пустопорожние заклинания? Да и камень, если уж на то пошло?.. Правду молвить, камешек действительно странный и до сих пор приносил мне удачу… Но сейчас мне требуются не самоцветы, а союзническая верность трех сотен непостоянных норманнов. Ибо среди нас это единственные воины, способные противостоять натиску легионов в пешем строю…
— Но камень, Бран! Камень! — упрямо твердил Гонар.
— Ну хорошо. Камень, — бросил Бран раздраженно. — Он будет постарше этого мира. Он был древним уже тогда, когда море поглотило Лемурию и Атлантиду. Атлант Кулл, король Валузии, вручил его Брулу Копьеметателю, моему первопредку, во дни юности мира… И каким же образом это все должно нам помочь?
— Кто знает, — уклончиво ответил старый волшебник. — Время на самом деле не существует, как и пространство. Прошлого не было, и будущего — не будет. Все существует ТЕПЕРЬ. Все, что было, есть и будет, происходит сейчас. Человек всегда находится в самом центре того, что принято называть временем и пространством. Я-то знаю, я путешествовал и во вчерашний, и в завтрашний день, и они были реальны точно так же, как и день сегодняшний… и точно так же призрачны. Но дайте я отойду ко сну и переговорю с Гонаром. Если кто нам и поможет, так только он…
— Это он о чем?.. — провожая взглядом тающую в потемках фигуру жреца, спросил Кормак. Между лопатками у гэла бегал холодок.
— Сколько я себя помню, он утверждает, что первый Гонар является к нему в сновидениях и беседует с ним, — ответил Бран. — И я в самом деле видел, как старик творил вещи, непостижимые для человеческого рассудка… Не знаю! Я — всего лишь мало кому известный король в железной короне, пытающийся возродить одичавший народ… Пойдем, пройдемся еще по лагерю!
Пока они шли от костра к костру, Кормак невольно задавался вопросом: что за странная причуда судьбы привела к рождению этого человека в племени дикарей, задержавшегося на свете с каких-то древних, куда более суровых и мрачных времен? По всей видимости, Бран был этаким пережитком, живым воспоминанием о том, каковы были пикты героической древности — той эпохи, когда они правили всей Европой и их первобытная империя еще не пала под бронзовыми мечами галлов. Кормак знал, что Бран, простой сын предводителя клана Волка, возвеличился исключительно благодаря своим личным качествам, объединил — в той мере, в какой это вообще было возможно — племена вересковых пустошей и теперь называл себя королем всей Каледонии. Однако его власть была не слишком прочна; понадобится еще немало времени и усилий, прежде чем пиктские кланы действительно забудут свои усобицы и станут единой рукой выступать против внешних врагов. В этом смысле завтрашняя битва — первая решительная битва объединенных племен под водительством их короля против римских захватчиков — была поистине судьбоносной…
Бран и его союзник шагали через пиктский лагерь, где смуглые воины отдыхали у походных костров. Кто-то спал, кто-то жевал наспех приготовленную еду. Кормака поразила царившая в лагере тишина. Тысяча человек на ночевке! А всего звуков — то тут, то там гортанное бормотание вполголоса. Кормаку подумалось, что в душах этих людей по-прежнему царил молчаливый каменный век.
Все эти люди были невелики ростом, многие — с кривыми руками и ногами. То ли карлики-переростки, то ли недоросшие великаны… Бран Мак Морн был выше большинства своих соплеменников. Бороды росли только у самых старших, да и то реденькие; зато спутанные черные космы густо падали на самые глаза, придавая взглядам свирепое выражение. Воины были босоногими, их одежду составляли волчьи шкуры. Они были вооружены железными мечами с короткими зазубренными клинками, тяжелыми черными луками; наконечники стрел были из кремня, меди и железа; Кормак заметил и каменные топоры. Доспехов никаких никто не имел, не считая первобытных щитов из обтянутого шкурами дерева, да иные еще вплетали себе в волосы кусочки металла — от случайного режущего удара.
Лишь немногие — сыновья многих поколений вождей — были отмечены той же гибкостью и телесным совершенством, что и король Бран. Но у всех без исключения тлел в глазах неугасимый огонек первобытной свирепости…
«Вот настоящие дикари, — размышлял Кормак. — Почище галлов, бриттов или германцев! Неужели не врут древние сказания, и эти люди правили землями, когда там, где теперь плещется море, стояли удивительные города? Может ли быть, что они пережили потоп, смывший блистательные империи прошлого? И, уцелев, вернулись в дикое состояние, из которого вышли когда-то?..»
Поблизости от пиктской стоянки жгли костры бритты — воины грозных племен, обитавших южнее выстроенной римлянами стены. Засев в западных лесах, они бросали вызов владычеству захватчиков. Это были люди крепкого телосложения, с яростными голубыми глазами и копнами спутанных светлых волос. Это они первыми встретили на южных берегах имперских орлов, принесенных солдатами Цезаря. Как и пикты, они не признавали доспехов, предпочитая скудную домотканую одежду и сандалии из кожи оленя. У них имелись небольшие круглые щиты из твердого дерева, усиленного бронзой, и бронзовые же длинные мечи с закругленными остриями. Кое у кого имелись луки, хотя в целом бритты не славились искусством стрельбы. Луки у них были поменьше пиктских и обладали убойной силой лишь на близком расстоянии. Но пламя костров позволяло рассмотреть другое оружие — то, которое внушало ужас и пиктам, и римлянам, и норманнам, словом, всем врагам бриттов. Выстроенные в плотный ряд, ждали своего часа полсотни боевых колесниц — бронзовых, с длинными, кровожадного вида изогнутыми клинками по сторонам. Каждое лезвие могло захватить до полудюжины врагов одновременно. Колесничные кони паслись здесь же неподалеку, под бдительным присмотром. Это были крупные, поджарые скакуны, могучие и быстроногие.
— Было бы их побольше!.. — вздохнул Бран. — Тысяча таких колесниц — и мы сбросили бы римлян в море!
— Те бриттские племена, что еще остаются свободными, понимают, что это ненадолго, — отозвался Кормак. — Римляне их рано или поздно задавят. Казалось бы, они бегом должны были бы бежать в твое войско…
Бран беспомощно развел руками.
— Кельты — люди ветреные, — проговорил он. — Им даже сейчас все никак не забыть взаимных обид. Наши старцы рассказывают, как эти люди не сумели объединиться против Цезаря при первом появлении римлян. Они и сейчас не объединились против общего врага. Эти воины примкнули ко мне лишь потому, что чего-то не поделили со своим племенным вождем. Они будут сражаться, но полной веры им у меня нет…
Кормак кивнул.
— Я знаю, — сказал он. — Цезарь покорил Галлию, натравливая тамошние племена одно на другое. Мой собственный народ тоже склонен меняться, смотря откуда дует ветер. Пожалуй, из всех кельтов кимры — самые переменчивые. Не так уж много столетий назад мои предки-гэлы отвоевали Эрин у кимров-данаанов. Они намного превосходили нас числом, но противостояли нам как отдельные племена, а не как единый народ. Поэтому мы их и разбили.
— Точно так же теперь кимры-бритты стоят против Рима, — кивнул Бран. — Завтра они выступят заодно с нами, но что будет послезавтра — почем знать! Но вправе ли я ждать союзной верности от чужекровных племен, когда я в своем-то собственном отнюдь не уверен? Тысячи пиктов укрылись вон в тех холмах, но к войску не присоединились… Я ведь король только по названию. Если завтра я одержу победу, они все с готовностью сбегутся под мое знамя. Но если проиграю — они рассеются, точно птицы под порывами осенней бури…
Грубые глотки встретили двоих вождей, вошедших в расположение гэлов Кормака, хором приветствий. Их было полных пять сотен — рослых, поджарых бойцов, в большинстве своем черноволосых и сероглазых. Им была присуща особая стать и осанка воителей, знать не знающих ничего, кроме войны. Здесь на дух не было какой-то заученной дисциплины, но порядка и строя наблюдалось куда больше, чем у пиктов или бриттов. Эти люди принадлежали к последней волне кельтских пришельцев на Острова; их варварская цивилизация стояла на гораздо высшей ступени развития, нежели у собратьев-кимров. Предки гэлов обучались искусству войны на бескрайних равнинах Скифии и при дворах фараонов, когда наемничали в Египте; ко времени переселения в Ирландию далеко не вся эта наука оказалась забыта. Ко всему прочему гэлы были отменными мастерами во всем, что касалось металла. И были вооружены не какими-то неуклюжими бронзовыми мечами, а великолепными стальными.
Их одежду составляли искусно сотканные килты, дополненные кожаными сандалиями. Каждый воин располагал легкой кольчужной рубашкой и шлемом без забрала, но тем и исчерпывался их защитный доспех. Кельты — будь то гэлы или бритты — склонны были судить о мужестве воина по количеству его защитной брони. По этой причине бритты, первыми встретившие Цезаря, сочли римлян отпетыми трусами, ведь те были сплошь закованы в латы. Много столетий спустя ирландские кланы совершили ту же ошибку в отношении норманнских рыцарей Стронгбоу.
Воины Кормака были наездниками до мозга костей. Луков они не признавали и почти не владели этим видом оружия. Они носили все те же небольшие круглые щиты, усиленные металлом, кинжалы, длинные прямые мечи и легкие боевые топорики для одной руки. Их кони паслись на привязи неподалеку. Это были костистые скакуны, не такие тяжелые, как лошади бриттского разведения, но более проворные.
При виде этих людей глаза Брана так и засветились.
— Твои ребята суть остроклювые птицы войны! — сказал он Кормаку. — Только посмотреть, как они острят свои топоры и шутят о судьбах завтрашнего дня! Вот бы разбойники из вон того лагеря явили хоть вполовину такую же доблесть! Тогда бы я с легким сердцем расхохотался в лицо легионам, когда утром они насядут на нас с юга…
Между тем два предводителя уже входили в круг норманнских костров. Три сотни воителей резались в кости, точили оружие и лакомились вересковым элем, что принесли им союзники-пикты. Взгляды, устремленные на Брана и Кормака, трудно было назвать вполне дружелюбными. Разница между этими людьми и пиктами либо кельтами так и бросалась в глаза. Холодные глаза, осанка и поведение, угрюмая сила, которой дышали все их черты… Вот где крылась истинная свирепость, не имевшая ничего общего с огненными вспышками кельтского нрава. Она была замешена на мрачной решимости и бесподобном упрямстве. Да, атака бриттских кланов на кого угодно могла нагнать жути, но бриттам недоставало упорства; не вырвав немедленной победы, они могли и откачнуться назад, а чего доброго — еще и затеять между собой свару. Эти же мореходы обладали железным терпением, закаленным ледяным морозом синего Севера. Только дай им внятную цель, и они будут идти до конца, стоять до последнего!
Что касается внешнего облика, то среди прочих воинов Брана они выглядели сущими великанами. Рослые, поджарые, мускулистые… И они не разделяли мнения кельтов, утверждавших, что истинный воин должен идти в бой чуть ли не голым. У северян были тяжелые пластинчатые брони, спускавшиеся до середины бедра, надежные рогатые шлемы и поножи из твердой кожи, усиленные, как и сапоги, железными пластинками. Овальные щиты были сработаны из твердого дерева, желтой меди и кожи. Северяне были вооружены длинными копьями с железными наконечниками, тяжелыми секирами и кинжалами. Кое у кого виднелись мечи с широкими клинками.
Когда Кормак ощутил на себе холодные пристальные взгляды этих светловолосых людей, ему сделалось не по себе. Вообще говоря, он стоял сейчас в кольце наследных врагов. Другое дело, что назавтра они собирались биться на одной стороне. Хотя… как знать…
Вот вышел вперед худой рослый воин. Неверный свет пламени бросал хищные тени на его волчье лицо, покрытое шрамами. У него и плащ за плечами был из волчьего меха, а длинные рога на шлеме еще увеличивали его рост. Он стоял среди колеблющихся отсветов и выглядел едва ли наполовину человеком — грозная тень варварской тьмы, которой суждено было вскорости захлестнуть мир.
— Ну что, Вульфхере? — обратился к нему пиктский король. — Ты пил мед совета и разговаривал со своими возле костров… На чем порешили?
Глаза северянина сверкнули из темноты.
— Если хочешь, чтобы мы за тебя дрались, дай нам короля нашего племени, и он нас возглавит.
Бран развел руками.
— Отчего ты не попросишь меня сдернуть звезды с небес, чтобы твои люди украсили ими шлемы?.. Разве твои воины не пойдут за тобой?
— Пойдут, но не против легионов, — мрачно ответил Вульфхере. — Наш викингский поход возглавлял король. И только он может повести нас на римлян. А Рогнар мертв!
— Я тоже король, — сказал Бран. — Вы пойдете сражаться, если я сам встану на острие вашего боевого клина?
— Нам нужен король непременно нашего племени, — упорствовал Вульфхере. — Здесь собрались лучшие воины Севера. Нас может возглавить только король. Только король может повести нас на легионы.
И Кормаку померещилась в этой фразе, уже не раз повторенной, тень затаенной угрозы.
— Рядом со мной стоит владыка родом из страны Эрин, — сказал между тем Бран. — Будете ли вы биться за князя родом с Запада?
— Мы не пойдем ни за каким кельтом, будь он с Запада или с Востока, — проворчал викинг, и воины у костров одобрительно загудели. — Хватит и того, что мы выйдем драться плечом к плечу с ними!
Горячая гэльская кровь бросилась Кормаку в голову, он даже шагнул мимо Брана, кидая руку к мечу:
— Ты, морской разбойник, думай прежде, чем говорить!
Вульфхере собрался ответить, но вмешался Бран.
— Довольно! — сказал он властно. — Вы, два глупца, в запальчивости готовы проиграть бой, еще его не начав! А как же ваша клятва, Вульфхере?
— Мы приносили ее, пока был жив Рогнар. Римская стрела, оборвавшая его жизнь, разрешила нас от обетов. Мы пойдем против легионов, только если нас возглавит король!
— Но твои товарищи рады были идти за тобой — против детей вереска! — сквозь зубы проговорил Бран.
— Вот именно! — Северянин смотрел на него в упор. — Дай нам короля, или завтра мы уйдем к римлянам.
Бран зарычал, и такова была его ярость, что гигант-мореплаватель словно бы даже стал меньше ростом.
— Предатели! — сказал Бран. — Вероломные лжецы! Ваши жизни у меня вот где! — И он показал сжатый кулак. — Валяйте, вытаскивайте мечи!.. Нет, Кормак, это я не тебе… Эта волчья стая не посмеет оскалить зубы на короля. Ты, Вульфхере, не забыл, как я пощадил вас, хотя мог перебить? Вы ведь пришли грабить южные земли, выплыв на своих кораблях из-за северных горизонтов! Вы разоряли побережье, и дым от сожженных деревень закоптил небо всей Каледонии. Я вас подстерег, когда вы делили добычу, а на руках у вас была кровь моих соплеменников. Я сжег ваши корабли, а вас самих заманил в засаду. Ты помнишь моих стрелков, засевших кругом на вересковых холмах? Их было втрое числом против вас, и каждый так и горел желанием забрать хоть одну вашу жизнь! Не пожелай я вас пощадить, и вас утыкали бы стрелами, точно волков в западне. Вот тогда вы и поклялись идти за мной и сражаться на моей стороне…
— И нам теперь помирать из-за того, что пикты поссорились с Римом? — пророкотал какой-то бородатый воитель.
— Ваши жизни принадлежат мне, — сказал Бран. — Вы пришли сюда как грабители. И я вовсе не обещал, что каждый из вас вернется к себе на Север без единой царапины и с большой кучей добра! Вы принесли клятву сразиться под моим знаменем в одном бою против римлян. После этого я помогу оставшимся в живых выстроить новые корабли и отпущу их на все четыре стороны, вручив справедливую долю добычи, взятой после победы над легионами. И Рогнар был верен данному слову. Но он пал в стычке с римскими лазутчиками — и вот теперь ты, Вульфхере, достойный прозвища Сеятель Раздора, подбиваешь своих товарищей запятнать себя бесчестьем самого худшего толка — нарушить данную клятву, чего за вами, северянами, не водилось от века!
— И вовсе не отступаемся мы ни от каких клятв, — проворчал викинг, и король явственно расслышал каменное упорство германского племени, сладить с которым было куда тяжелей, чем с неуемной вспыльчивостью кельтов. — Дай нам короля, который не был бы пиктом, гэлом или бриттом, и мы, коли понадобится, за тебя умрем. А если нет, завтра мы встанем на сторону величайшего из королей — римского императора!
Какое-то мгновение Кормаку всерьез казалось, что вот сейчас король пиктов выхватит меч и уложит дерзкого северянина прямо на месте. Глаза Брана сверкали такой жгучей яростью, что Вульфхере даже отшатнулся, а его рука потянулась к ремню…
— Глупец, — проговорил Бран Мак Морн совсем негромко, но так, что услышали все. — Я бы мог смести вас с лица земли еще прежде, чем римляне довольно приблизятся, чтобы услышать ваши предсмертные вопли. Выбирайте. Завтра утром вы деретесь на моей стороне — либо умираете еще до утра, утыканные черными стрелами, зарубленные мечами, затоптанные колесницами!
При упоминании о колесницах — единственном оружии, когда-либо пробивавшем стену щитов — Вульфхере несколько переменился в лице, но на попятную идти так и не захотел.
— Значит, быть по сему, — проговорил он все с тем же упрямством. — Или дай нам короля, чтобы он нас повел.
Северяне отозвались дружным ревом и согласным грохотом мечей плашмя о щиты. Глаза Брана метали молнии, он открыл рот говорить — но тут в круг костров неслышно проскользнула белая тень.
— Тихо, тихо, дети мои, — миролюбиво проговорил старый Гонар. — Погоди отдавать приказы, король… Вульфхере, ты со своими ребятами пойдешь ведь драться за нас, если твой отряд возглавит король?
— Так мы поклялись, — был ответ.
— Тогда уймите свои сердца, — погладил бороду волшебник. — Ибо прежде, чем завтра начнется бой, я пришлю вам короля, равного которому земные люди не видели вот уже сто тысяч лет! Не пикта, не гэла, не бритта — но такого, перед которым сам римский император все равно что староста из захудалой деревни!
Пока северяне озадаченно переглядывались, Гонар взял за руки Брана и Кормака.
— Идемте со мной… А вы, люди Севера, помните свой обет и мое обещание — а я, раз пообещав, от своего слова в жизни не пятился… Спите спокойно, но не вздумайте даже пытаться тайком улизнуть к римлянам. Ибо, даже увернувшись от наших стрел, вы не избегнете моего проклятия, да и легионеры вряд ли вас с распростертыми объятиями примут…
И с этим они трое направились прочь. Обернувшись, Кормак увидел — стоя у огня, Вульфхере перебирал пальцами золотую бороду, и на его худом злобном лице ярость мешалась с недоумением…
Гонар и двое вождей довольно долго шли сквозь колышущийся вереск, озаряемый лишь светом далеких звезд, и ветер пустошей нашептывал им жутковатые вековечные тайны.
— Много веков тому назад, — вдруг заговорил старый колдун, — во дни юности этого мира, там, где сейчас ревет океан, расстилались величественные и прекрасные земли… Там жили могущественные народы, а величайшим из блистательных королевств была Валузия — Страна Восхищения. По сравнению с роскошью ее городов Рим — грязная деревня. Славнейшим же из королей Валузии был Кулл — тот, что явился из Атлантиды и отнял корону у слабых наследников выродившейся династии. Пикты, жители островов — а острова, которые мы знаем, суть горные пики страны, поглощенной Западным океаном — были союзниками Валузии. И величайшим из их военных вождей был Брул Копьеметатель, основатель рода, имя коему Мак Морн.
Это Кулл дал Брулу драгоценный камень, который ты, о король, носишь в своей железной короне. Было это после очень странного боя в сумеречной стране, и камень пропутешествовал сквозь века, чтобы попасть к нам в руки — символ Мак Морнов, знак былого величия! Когда морское волны поглотили Валузию, Лемурию и Атлантиду, лишь пикты сумели остаться в живых. Немногочисленные, разрозненные, они все-таки начали новый путь наверх из безвестности. Да, они утратили многие искусства, присущие цивилизации прошлого, смытой великим потопом, но они не сдавались… Они забыли обработку металлов, но преуспели в выделке кремня. И они завладели новыми землями, с которых отбежала морская вода, — теперь эти земли называют Европой. А потом с Севера нагрянули новые, молодые народы, которые во времена величия Валузии еще немногим отличались от обезьян. Эти жители закованных во льды земель кругом полюса даже не подозревали об утраченном великолепии Семи Империй, а потоп, смывший половину мира, едва помнили.
Они накатывались волна за волной — арии, кельты, германцы, — дети великой колыбели народов, что лежит в сени полюса. Их нашествия оборвали новое восхождение пиктов и отбросили этот народ назад к дикости. Нас почти стерли с лика земли, мы стоим на краю мира, нам некуда отступать… Каледония стала последним оплотом некогда великого племени. А как мы изменились!.. Мы даже смешались с дикарями прежней эпохи, которых некогда загнали на Север, завоевывая Острова. Лишь семьи вождей, такие, как твоя, Бран, соблюли себя в чистоте. Прочие пикты таковы, что глаза не смотрели бы…
— Истинно молвишь, — не без раздражения заметил король, — но какое отношение все это имеет…
— Кулл, король Валузии, — продолжал Гонар невозмутимо, — в свою эпоху был таким же варваром, каким ты являешься ныне. Пусть он и правил могучей империей, и меч был ему скипетром… Гонар, друг твоего прародителя Брула, умер сто тысяч лет назад по нашему счету времени. Тем не менее, какой-то час назад я с ним беседовал…
— Ты говорил с его призраком?
— Или он — с моим, — сказал волшебник. — Я ли унесся на сто тысяч лет в прошлое — или он пропутешествовал в будущее?.. Если считать, что во времени перенесся именно он, получается, что не я беседовал с давно умершим — а, наоборот, живой говорил с еще не рожденным… Что есть прошлое, будущее и настоящее? Для мудрого человека они суть одно. Я разговаривал с вполне живым Гонаром — и сам был жив. Мы встретились там, где не было ни пространства, ни времени, и он многое мне поведал…
Между тем над пустошами понемногу нарождался рассвет, тьма ночи мало-помалу редела. По вереску катились длинные волны, как если бы он кланялся, воздавая честь готовому взойти солнцу.
— Камень в твоей короне обладает притяжением, способным дотянуться сквозь эпохи… — проговорил Гонар. — Смотрите, солнце восходит… И кто же это идет к нам из солнечного восхода?
Кормак и король всмотрелись… Солнце алым шаром выплывало из-за холмов на востоке. И в его сиянии, врезанный в красно-золотой диск, неожиданно возник силуэт человека. Никто не понял, каким образом он там появился. Он стоял великаном в огне новорожденного дня, словно божественный исполин родом из самого рассвета творения. Вот он двинулся к ним навстречу, и у потрясенных свидетелей его прибытия вырвался крик.
— Кто… или что он такое? — вопросил Бран.
— Идем же, поприветствуем его, друг мой, — ответил волшебник. — Это король, которого Гонар прислал нам, дабы спасти народ Брула!