В калейдоскопе моих полузабытых воспоминаний о годах Гражданской войны – в особенности о 1-м и 2-м походах – я нахожу целый ряд эпизодов, которые волнуют меня до сих пор. Об одном из них я и хочу рассказать.

Потерпев поражение под Екатеринодаром (в последних днях марта 1918 года) и лишившись своего вождя генерала Корнилова, павшего смертью храбрых, остатки Добрармии, уходя снова на Дон, вошли в немецкую колонию Гначбау. Численный состав армии был уменьшен почти наполовину, обоз же значительно пополнился за счет раненых в последних боях.

Часть раненых и больных были укрыты от огня противника по домам и хозяйственным постройкам, остальные были под открытым небом на своих повозках, расположившись по дворам и на улице (дороге), кажется, единственной, пересекающей колонку; воинские же части, находясь в резерве, уставшие до крайности от физической и душевной напряженности, устраивались для отдыха на голой земле, где только представлялась для этого возможность. Красные части преследовали нашу отступающую армию по пятам и, окружая колонку, обстреливали ее артиллерийским огнем.

Были поздние сумерки, надвигалась теплая южная ночь, и я, лежа на спине, смотрел на небесный свод, где мигали приветливо появляющиеся и как будто бы исчезающие, обнадеживающие и манящие к себе звездочки, но отяжелевшие веки влекли меня в объятия Морфея. И в это время раздался чей-то властный, повелительный возглас:

– Партизаны, ко мне!

Схватываюсь и бегу в темноту, в сторону, откуда слышна была команда. Со всех сторон, кто бегом, а кто и едва влача отяжелевшие ноги, как призраки, спешили уставшие бойцы на сборное место. Кто-то объяснил предстоящее дело, коротко и ясно. Заключалось же оно в том, что наша группа (50–60 человек) будет выведена на окраину колонки, рассыпана в цепь и, не наступая и не открывая огня, должна кричать погромче «Ура!». Многие из нас имели всего лишь по 5–10 патронов.

Не успели мы занять указанный нам участок, как с левого фланга уже послышалось отдельное, затем сливающееся и усиливающееся по мере продвижения по цепи мощное «Ура!». Мы выкрикивали это, во многих случаях спасительное для нас слово до хрипоты, куда-то в темноту, не видя противника, пока не была подана команда отойти в колонку.

Позже мы узнали, что тогда, в ту ночь, решалась опять (в который раз?!) судьба нашей армии на других участках, и наша демонстрация в какой-то мере способствовала общему успеху.

Тогда случай, о котором я говорю, казался мне очередной необходимостью в боевой обстановке, когда надо было еще раз напрячь свои последние силы, но в то же время, несмотря на угрожающее для нас положение, было другое, казалось, не менее важное, непреодолимое желание, а именно – покоя, сна, которых так часто недоставало каждому из нас. Теперь события полувековой давности в большинстве случаев выпали из памяти, и сохранились лишь отдельные фрагменты, оставившие неизгладимое впечатление на всю жизнь.

Говорят, что время сглаживает остроту впечатлений. Есть в этом большая доля правды, но в данном случае (как и в некоторых других) я не могу этого сказать. Думаю, что многие первопоходники согласятся со мной. Если на помощь истекающей кровью армии (в 3–3,5 тысячи человек) требуются голосовые связки 50–60 человек, подкрепленные 5–10 патронами на бойца, которых недостаточно даже для «жидкой» перестрелки, то, по-видимому, наша демонстрация имела совершенно другое значение и смысл, чем многие другие в прошлых войнах и походах. Я знаю, что судьба нашей армии во время 1-го похода не раз была в критическом положении, но, сильная духом и верой в своего вождя, она зализывала свои раны и снова наносила удары своему жестокому и ненавистному врагу.

Но в немецкой колонке мы очутились в исключительно тяжелом, казалось, безвыходном и безнадежном положении, будучи заперты в маленьком населенном пункте, без артиллерии и при весьма ограниченном количестве патронов и, что не менее важно, без любимого вождя. И именно здесь, у последней черты, казалось, будет спета наша лебединая песня. Поэтому у нас, первопоходников, пока мы живы, никакая дистанция во времени не сгладит такие эпизоды, пережитые нами. Слишком много крови было пролито нами и слишком много страданий выпало на нашу долю в те памятные для нас времена.

Mortuos plango – «оплакиваю мертвых». Vivos voco – «призываю живых!» (помнить о павших соратниках и о многострадальной нашей Родине).