В полночь с 2-го на 3 марта (на хуторе Журавском) я был разбужен прибежавшим в нашу избу прапорщиком В. И., служившим в отряде полковника Краснянского в Партизанском полку.
– Ты чего? – спросил я его.
– Уходим.
– Ну и что ж, – отвечаю, – это не новость. За этим и пришел людей беспокоить?
– Да не за этим пришел. Прощаться с вами. Кто знает, может быть, больше и не увидимся. Говорят, на Выселки идем. Нашему полку приказано их взять.
– Как на Выселки? Да ведь они в наших руках вчера были!
– Были, да сплыли. Полковник Гершельман оставил их без боя и ушел. Вчера сам Тихон Петрович (Краснянский) на подводе в разведку ездил и чуть в лапы к красным не попал. Ну, я пошел. Прощай, Мишка. Передай привет полковнику.
– Прапорщик И.! – перебивает прибежавший юнкер Д. – Василий Иванович, скорее, скорее, наш взвод уже строится.
Оба быстро исчезают… Встаю и я. Сон нарушен. Натягиваю на себя мокрую шинель – выхожу на улицу. Тихое, холодное, предрассветное морозное утро. Вижу, как полусонные партизаны так родного еще недавно полка сумрачно шагают по дороге по направлению Выселок. Глядя на этих юношей – чудо-героев, невольно вспоминаю чьи-то правдивые слова: «Орлята взялись за винтовки, а где во времена те были орлы?»
Перекрестив уходящих, возвращаюсь в избу. Старые часы на стене показывают 2 часа 40 минут утра. Больше ложиться не пришлось. Пришел поручик Г. А. П., старший адъютант комендантского управления штаба, и приказал мне немедленно явиться перед «светлые очи» нашего Микадо, как мы прозвали коменданта, полковника А. В. Корвин-Круковского, которого мы, его подчиненные, боялись как огня за его грозный вид и крутой характер. Являюсь.
– Ты чего, еще спишь?
– Никак нет.
– Ну вот и отлично. А может быть, о поэзии думы думал?
– И не думал.
– Так какого же ты черта до сих пор не являешься? Может быть, я должен о вас беспокоиться? Где завтрак? И кто «хозяин собрания» – я или ты?
– Да когда же я должен был к вам явиться? Сейчас только три часа. А насчет завтрака – напрасно меня обижаете. Вашей хозяйке он еще вчера заказан был. Да вот и она…
В комнату вошла хозяйка с подносом, уставленным чашками с молоком и кусками хлеба, покрытыми тощими ломтями сала. Одно яйцо – для «Его Сковородия», как сказала она под хохот самого полковника.
– Вот видите, господин полковник… – начал было я, но он меня перебивает:
– Ну… ну… довольно. Соловья баснями не кормят. Поэзию свою после разводить будешь. Собирай-ка, хозяюшка, на стол. А ты, – обращается он ко мне, – заседлаешь своего Баяна, поедешь в штаб и получишь приказание, куда явиться для связи. Понятно?
Быстро проглотив кусок хлеба и выпив молоко, бегу исполнять приказание. А в то время к нам уже бежит связной из штаба.
– Господин поручик, доложите коменданту, что управление будет следовать в общем обозе. По занятии Выселок выслать квартирьеров к штабу армии.
Он бегом спешит обратно. Стало уже светать… Где-то слышна отдаленная стрельба… Возвращаюсь в избу. Докладываю приказание штаба.
– Господин полковник! Слышна стрельба.
– Хм-м! Стрельба, говоришь? А ты как думал, гулять пошли твои партизаны? Эх, Мишка, Мишка, толку из тебя никакого не будет. Писал бы лучше свои прозы да стихи где-нибудь на Капри или на Венере, чем воевать. «Стреляют»!.. – передразнивает он меня. – Эх, ты… Поэт, так сказать… Г. Ал., – обращается он к поручику Покр., – прикажите подводчику быть готовым. В любую минуту можем выступить. Прапорщик П., вы явитесь в распоряжение полковника Г., начальника обоза. Ты, Мишка, впрочем, пока что останешься при мне. Поедешь потом квартирьером. Отведешь квартиру для генерала Деникина и для нас… Голова у меня что-то разболелась. Я прилягу на время. Если тебе, Мишка, не терпится, можешь поехать поблизости боя и узнать, какое положение на фронте. Да смотри на глаза генералу Корнилову не попадайся, как прошлый раз.
Этого я и ждал. Баяна своего я оставил на попечение подводчика, а сам что было духу пустился по направлению слышавшейся стрельбы. Долго ли я бежал – не помню. Стрельба шла с двух сторон…
Невдалеке от меня стоял курган. На нем группа военных. Наверное, начальство. Я не ошибся. Генерал Богаевский со штабом. Сзади кургана видны цепи одного из наших славных полков, двигающиеся под сильным пулеметным огнем красных вперед – в направлении Выселок. А еще вдали была видна конная группа с трехцветным флагом. То был наш кумир – Верховный генерал Л. Г. Корнилов со штабом.
Бой как будто шел с переменным успехом. Цепи сходились и расходились. Трудно было узнать, на чьей стороне был успех. Видно лишь было, судя по поминутно подскакивающим к генералу Богаевскому связным от цепей, что нам трудно. Противник берет перевес своим количеством людей и большим запасом патронов ружейных и пулеметных. Видно было, как густые цепи красных наступали на залегших партизан… Как солнце било в глаза, затрудняя партизанам брать прицел. Красные же расстреливали их на выбор. И все это происходит на открытом поле. Слышно, как красный пулемет осыпает пулями наших героев.
«Неужели гибель? – думаю. – Господи! Помоги!» – молюсь я.
И вот, в самый критический момент случилось чудо. Подоспел наш неустрашимый Роман Лазарев со своим отрядом. Не выдерживаю и я. Присоединяюсь к отряду. Меня замечают.
– Ми-и-ишш-ка! – кричат со всех сторон. – Откуда? Снова к нам? А рука?.. Господин есаул! Мишка…
За стрельбой ничего не слышно. Попадаю на левый фланг отряда. Успех как будто уже на нашей стороне. Красные бегут. Слышен уже зычный голос есаула Романа Лазарева:
– Пошли, пошли, орлы! Круши! Не давай пощады…
Мы уже у Выселок. Вслед за нами и другие части бросились в атаку. Боль от раненой руки заставляет меня остановиться. Сзади меня бежавший юнкер Н., крикнув: «Ах!», хватаясь за ногу, валится на землю. Спешу к нему.
– Ранен? – спрашиваю.
– Да, как видите, нога перебита.
Судя по ране, видно, ранен разрывной пулей. Разрываю на нем рубашку, кое-как перевязываю рану. Он стонет. Поблизости никого нет.
– Знаете что… – предлагаю я, – можете – ползком? Мы уже почти у хутора. Что? Попробуйте встать… Ну, тогда приспособим вашу винтовку как костыль… Левой рукой обнимите меня и… ну… одним словом: «С боя два партизана… с жаркого боя брели… и вместе, душою радуясь боя исходу, – до Выселок быстро дошли»… Вы, по случаю, не из певцов? – шучу, чтобы его подбодрить.
Измучился я с ним изрядно. Идти было тяжело. Юнкер страдал от боли. Да и мне было не слаще. Наконец, подошли к селу. Впереди нас – большие кустарники в рост человека. Стрельба была еще слышна, но очень редкая. Недалеко от кустов мы нашли дорогу. Присели. Я полез в карман за табаком, и вдруг… Вижу – из кустов, с винтовкой в руках, вылезает громадная фигура и движется, озираясь по сторонам, на нас.
Не теряюсь. Вынимаю револьвер. Кричу: «Стой!» Он, услышав мой окрик, хотел бежать обратно в кусты, но раздумывает и останавливается на месте. Оставляю юнкера и иду к нему. Не доходя, приказываю:
– Бросай винтовку!
Фигура кладет винтовку на землю и стоит понурив голову.
– Ты что – мобилизованный или красногвардеец? – спрашиваю его.
– Что, не видите, что ль, что не по своей воле пошел. Вчера, услышав о том, что вы идете на Выселки, мобилизовали и стара, и млада. Не пойдешь – пристрелят. Что ж, вышли! А стрелять не стреляли. Посмотрите – все патроны целы в обойме. А если не верите, спросите вот Петра… – указывая по направлению кустов, говорит он. – Петро! Вылезай! Не бойся! Их благородия здесь.
На его зов вылезает из кустов другая «фигура».
– Точно, точно, ваше благородие, Иван вам говорил, – кладя на землю винтовку, говорит Петр. – Каюк, значит. Наголову ваши красных разбили. Туда им и дорога. Жаль вот только – наших невинных полегло много.
– Ну, если так, – перебиваю его, – берите вон того раненого юнкера и осторожно ведите в селение.
Где-то недалеко послышался скрип телеги.
– А ну, Петро, беги узнай, что за подвода, может быть, наша. Скажи тогда, чтоб сюда двигала. Раненый, мол. Да смотри не убеги, не то найду – потом в ответе будешь!
– Да что вы, ваше благородие, что мы – душегубы, что ль, вроде энтих самых антихристов красных? Мы старые финляндцы[287], ваше благородие, да железные стрелки[288] вдобавок!
– Финляндцы? – чуть не крикнул я. – Ну, тогда, Петро, бегом! Верю. А ты, Иван?
– А то ж, ваше благородие, я тоже финляндец!
– Ну, тогда будем говорить иначе с тобой. Вот как только явится Петро, устроим раненого на подводу – и к тебе в гости. Примешь?
– А чего и нет, ваше благородие? Места хватит не только для вас, но и для других. Да вот только семейство у меня большое. Шестеро ребят да жена с тещей. Вам же, как спасителю моей вот жизни, особый прием будет. Другой бы на вашем месте пулю пустил в меня, а вы вот совсем другой человек. Век о вас молиться буду.
– Ну тогда, Иван, я к тебе другого гостя приведу. Постарше меня и познатнее. Более рад будешь. А кого – после узнаешь.
Вернулся Петр в сопровождении какого-то прапорщика и подводчика. Мы быстро, в пять пар рук, перенесли раненого юнкера на подводу и вернулись на старое место.
– Ну вот что, ребята. С Иваном мы уже сговорились – теперь с тобой, Петро. Место у тебя найдется?
– А почему нет? Места хватит, – отвечает за него Иван. – Самый богатый у нас был.
– Тогда мы к тебе, Петро, самого генерала Деникина со штабом поселим.
– Генерала Деникина? – закричал Петр. – Да ведь это мой начальник дивизии был! Я до Стохода в Финляндском служил. Легко ранен был. Затем в Железную попал – так в ней до конца войны и прослужил. А генерала-то самого не раз видел.
– Ну, тогда беги. Приготовляй квартиру. Затем быстро на площадь. Кричи: где комендантское управление? – там найдешь и меня. Подпоручика, мол, Г. хочу видеть. Понятно? Тогда с Богом. Ну, Иван, теперь для тебя новость. Постояльцы-то, о которых я тебе буду говорить сейчас, – это мы, то есть комендантское управление, во главе с самим японским полковником. Имей в виду, что он у нас человек серьезный. Шутить не любит. Так что… сам понимаешь. Съесть не съест, но и не помилует. На то он и японец. Любит, чтобы приняли как следует. И то, и это, и се… И главное – спать бы где получше было. Понятно? Да пойми одно. Иностранец. Почет и уважение любит. Домой вернется – рассказывать будет, как его Петро принимал. Гляди чего – японский император тебе медаль за усердие пришлет.
– Да уж будьте покойны. В грязь лицом не ударим, ваше благородие. Вы вот про японца говорили. А у нас в Финляндском полку тоже командир на японца похож был. Его так и звали, как по-японски: Корви-Круки… ну, одним словом – японец, а на деле самый настоящий русак. А уж герой был! Георгия имел.
– А теперь бы ты его узнал? – спрашиваю Ивана.
– Да как не узнать? Два года в полку с ним прослужил. И генерал Деникина видел не раз на фронте. Вот и теперь соседями с ним будем. Петро ведь мой сосед.
– Тем лучше, – говорю я. – Ну, с Богом, Иван. Катай, брат, домой. Гляди чего – хозяйка беспокоится за твою жизнь. Приготовляй помещение, и тоже, как Петро, на площадь. Я вас обоих буду там дожидаться.
– Счастливо оставаться, ваше благородие. По этой вот дороге и идите. Она на площадь ведет.
– Да вот еще что, – кричу ему вдогонку. – Налепите на двери ваших домов, что занято штабом командующего. На одном – генерал Деникин, на другом – комендантское управление.
Я остался один. В мыслях моих вертелось – как я буду выкручиваться перед комендантом за свое отсутствие. С ним шутки были плохи.
Мысли мои прервала задорная песня: «Марш вперед, Россия ждет, Романа партизаны…» Я вскочил с земли и бегом направился по направлению песни. Это были наши лазаревцы, мои боевые друзья.
– Мишка! Откуда? Куда ты смылся с поля битвы? Господин есаул! Подпоручик М. Г.! – кричат партизаны, держа меня в объятиях.
Подходит и сам войсковой старшина Ер. Расспрашивает:
– Ты как здесь очутился? Откуда у тебя винтовки? Куда ты смылся, когда мы в атаку пошли? – задают мне вопросы со всех сторон.
Рассказываю. Получаю одобрение со стороны начальства и друзей. От них же узнал, что победа нам стоила дорого. Убит доблестный есаул Власов – кумир молодежи. Тяжело ранен полковник Т. П. Краснянский. Убито около 33 партизан – большинство кадет. Немало и раненых. Ведь чернецовцы и краснянцы два раза врывались в самые Выселки, но под напором красных вынуждены были отступить.
– Ну а вы куда теперь? – спрашиваю.
– Кто знает? Говорят, вернемся обратно на хутор Журавский.
Распрощавшись с друзьями, я пошел разыскивать свое управление. От одного раненого корниловца узнал, что все обозы на площади. Без труда нашел нашу подводу. Около нее стоял мой привязанный Баян. Увидев меня, он радостно заржал.
– Баян, мой верный Баян! Ты, как человек, чувствуешь радость встречи любимого… Вижу и чувствую твою радость… – шепчу я, прижавшись губами к его ушам. Из глаз льются невольные слезы.
И вдруг на мое плечо ложится чья-то рука. Оборачиваюсь. Поручик Покр., наш старший адъютант.
– Это еще что за излияние в любви? Где ты пропадал? Ну и влетит тебе, брат, от полковника! За время боя штаб требовал от нас ординарцев. А откуда мы их возьмем? Все в разгоне, кроме одного «дезертира» Мишки, хозяина собрания… благодаря которому мы чуть с голоду не дохнем. Хоть бы полковника пожалел! Не понимаю, за что он тебя любит и вместо того, чтобы уши драть, по головке гладит. «Мишка у нас герой, Мишка у нас организатор!» Тьфу! Тьфу! Ничтожество наш Мишка. Поэт. Одним словом – писатель, бумаги маратель.
– Я вон там две трофейные винтовки принес, – перебиваю его. – Раненого юнкера с поля боя вывел. Квартиры для нас заказал. Кроме того, и сюрприз для Алексея Владимировича. Вот вам и ничтожество, господин поручик! Так-то вот. Надеюсь, после благодарить меня будете. Вот вы меня ничтожеством величаете. А не будь этого ничтожества, сидели бы вы все сегодня голодными.
– Ну, ну, хорошо, хорошо. Понес свое – я да я… Ну, сказал, сказал. Не заставлял же я тебя верить тому, что говорил. Я, брат, не ты, то есть вы – поэты да писатели. Вы больше фантазии в ваших писаниях разводите, чем действительности. Иной раз даже слезу подпустите для вескости. Ничего, мол, сбрехнем – читатель, особенно сентиментальный, поверит. Этим вот трюком вы даете, как будто бы право вам верить, ну а…
– Что за разговоры? С кем это ты, Георгий Александрович? – не дав ему досказать, перебивает подъехавший полковник К.-К.[289] – наш Микадо.
– Да вот с нашим сегодня прославившимся героем, подпоручиком М. А. Г.
– Что?! Расстрелять! Повесить! Никаких объяснений! Это еще что за безобразие! Штаб людей требует, а он разгуливает!
– Господин полковник! Да вы мне сами…
– Что я сам? Да я тебя… Где квартиры? Что, хочешь меня осрамить перед генералом Деникиным? Вон! Вон с глаз моих…
Выручил меня громкий голос бегущего в нашу сторону человека:
– Где здесь, господа хорошие, комендант будет?
– Сюда, сюда! – кричу я. – Иван! Ты?
– Я! Я, ваше благородие! Так что разрешите доложить: все в порядке. Квартира для их высокоблагородия и для вас готова. Для его превосходительства генерала Деникина также. Милости просим.
– Это еще кто? – кричит полковник К.-К. – Кто ты?
– Да вот их благородие вам объяснят, как это самое случилось. Разрешите спросить – вы комендант самый будете? – с испугом спрашивает Иван.
– Я. А что?
– Да вот что…
Я начинаю вкратце рассказывать обо всем. Выслушав меня, полковник спрашивает Ивана:
– Это было так?
– Так точно, ваше высокоблагородие. Но одно недосказал его благородие. Он нам с Петром говорил, что вы из японцев будете, а вот по-нашему говорите лучше, чем мы, русские. Вот у нас в полку тоже командир был по виду – японец. Ни дать ни взять. А на деле – самый настоящий русский. А герой был – пером не спишешь. Георгия имел.
– А какого ты полка? – перебивает полковник. – Полков-то у нас много в армии было…
– Да, оно это точно, ваше высокоблагородие. Но лучше нашего Финляндского не было.
– Ну хорошо. А ты бы узнал теперь своего командира – японца-то этого, а?
– Эх, ваше высокоблагородие! Да его и узнавать не надо. Он сам вот перед нами – живой и невредимый. Даже имя и отчество не забыл: Ляксей, а по батюшке Владимич. А вот фамилия-то, прости Господи, не по языку моему. Не то Коровин, не то Круковин.
– Точно! – подтверждает полковник. – Здорово, молодец!
– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!
Полковник слезает с коня, подходит к Ивану, троекратно целует его и обращается ко мне:
– Расстрел отменяю. Но наказание нет. С этого дня – от меня ни на шаг! – добавляет он, чуть не крича. – А с генералом Деникиным как? – спрашивает он.
– Не беспокойтесь, ваше высокоблагородие, и с ним все в порядке. У своего старого солдата стоять их превосходительство будут. Петр-то, их хозяин, из Железной дивизии его превосходительства будет.
Не прошло и нескольких минут, как и Петр нашел нас. Мы с ним, оставив наших – полковника и управление, – пошли разыскивать генерала А. И. Деникина. Нашли мы его быстро. Еще издали я увидел конную группу. Среди нее, на рослом коне, с Георгием на шее, в штатском пальто, генерал Деникин. Подбегаю. Докладываю.
– Стоять будете вот у него, – показываю на Петра.
– Ты что, из местных жителей? – спрашивает генерал.
– Так точно, ваше превосходительство. Милости прошу пожаловать. Большую честь окажете старому солдату вашей геройской Железной дивизии.
– Как? Так ты из моей дивизии?
– Так точно, ваше превосходительство. Сам-то я Финляндского полка, но после ранения, когда на Стоходе бои шли, к вам в дивизию попал. В ней и до конца войны прослужил.
– Так, так. Ну, это мне приятно. Коли так, поедем к своему сослуживцу. Далеко дом-то твой?
– Рукой подать, ваше превосходительство.
По дороге до самого дома Петра генерал вел разговор – больше о своей славной дивизии, выставляя себя самым скромным участником. А ведь на деле он и сам знал, что ошибается. Имя этого «скромного» славного героя будет записано золотыми буквами на скрижалях истории Великой и Гражданской войн. У дома Петра мы распрощались.
– Вон там у колодца – дом Ивана, ваше благородие. Прощевайте пока. Найду свободную минуту – зайду нашего командира повидать.
Всех своих сослуживцев, во главе с полковником К.-К., я застал уже за столом, уставленным разными яствами и напитками собственного производства, на которые больше всех налегал наш милейший адъютант поручик Пок. Встретили меня возгласами:
– Добро пожаловать, наш герой и незаменимый администратор. Мишка, иди, я тебя расцелую. Слово «ничтожество» беру назад.
Меня усадили рядом с хозяйкой дома, симпатичной, лет сорока, но еще сохранившей свою красоту женщиной. Она с места начала меня потчевать то тем, то другим, так что я вскоре осовел от еды и выпитой «малиновки». Благодарности ее мне за спасение мужа не было конца.
Пир наш затянулся до поздней ночи. В комнате уже оказалось восемь финляндцев. Все они знали полковника К.-К., их командира. Радости встречи с ним не было конца. Зашел «на минутку» и Петр. А засиделся до конца. На радости бегал домой за «последней», как он говорил, «косушечкой», конца которой не было. Но конец все-таки наступил.
– Ну, – встав, сказал полковник, – дорогие хозяева и родные финляндцы! Спасибо за прием и ласку. Утешили вы меня, старого вояку и вашего командира. Видите, как все случается в жизни… Гора с горой… – как говорится у нас, – а человек с человеком… Но, кто знает, может быть, эта счастливая встреча будет последней. Не все солдаты похожи на вас. Есть и другие, которые забыли и присягу, и честь, и совесть. И сегодня, как видите, ведут с нами войну. А за что? Неужели за то, что мы, ваши бывшие начальники, водившие вас к победам и к славе русского оружия, делившие с вами все тягости и лишения, вдруг оказались вашими врагами? Нет, братцы, это не так. Революцию навязали не мы, рядовые офицеры, а кто-то свыше. Мы же вот должны за это платить своей жизнью. Офицерство никогда не было врагом солдата. Наоборот, оно было их другом. Примером может служить то, что случилось несколько часов тому назад с Иваном и Петром и о чем вы слышали сегодня из их уст. А ведь вам твердили, наверное, красные вожди, что «белые» – звери. Правда, есть и у нас, так сказать, «герои», не разбирающие, виноват ты или нет, – пулю в лоб, и конец. Но это исключение… Что вам еще на прощанье сказать? Будьте хранимы Богом. Не поддавайтесь злостной лжи и пропаганде красной коммуны. Счастья русскому народу она не принесет. Наоборот, закабалит его еще сильнее, чем было во времена крепостного права. Так-то вот. Еще раз спасибо за хлеб-соль. Пора и на покой. И вам, господа, спать пора. Вон наш Костя (прапорщик Пот.) носом клюет. Наездился сегодня. Мишка, наш герой, почти спит. Лишь один поручик Покр. от бутылки никак оторваться не может. Спокойной ночи. Капитан Дуб., вы пойдете со мной.
В сопровождении Ивана, Петра и капитана Дуб. полковник, сердечно распрощавшись с финляндцами и нами, вышел из комнаты. С уходом полковника стало веселей. К нашей компании присоединились «случайно, на огонек, разыскивая свои части» – два кадета и два молодых прапорщика. «Финляндцы» принесли еще две бутылки водки. От нее вскоре не осталось и следа. Долго мы еще сидели. Почти до первых петухов.
Не хотелось верить, что шла война не на жизнь, а на смерть. Жестокая битва за честь и славу распятой России. Не верилось и в то, что, может быть, через несколько часов, а может быть, и минут – снова в бой или поход в неизвестность. Утешало нас лишь то, что с нами великий вождь – Верховный генерал Л. Г. Корнилов, легендарные генерал Деникин, генерал Марков, генерал Богаевский. Им мы глубоко верили. И вера в них – в их идею – осталась у нас, тогда еще юношей, до конца Гражданской войны. Идея их жива в наших сердцах и поныне.