В Ольгинской расположилась вся армия. День солнечный, теплый – тает снег, на улицах – черные проталины, в колеях дорог – вода. По станице снуют конные, пешие; кучками ходят казаки, с любопытством смотря на кадетов (так называли нас на Дону и Кубани. – Р. Г.)…

Через день выступаем в степи на станицу Хомутовскую. Шумит, строится на талых улицах пехота, скачут конные, раздаются команды, крики приветствия… Армия тронулась. В авангарде – генерал Марков, в арьергарде – корниловцы.

День весенний. Небо голубое. Большое блистающее солнце. Прошли станицу – раскинулась белая, тающая степь без конца, и в этом просторе изогнулась черной змейкой маленькая армия, растянулись пешие, конные, обозы…

«Корнилов едет! Корнилов едет!» – несется по рядам сзади. «Полк, смирно! Равнение направо!» Все смолкло, выровнялись ряды, повернулись головы…

Быстро, крупной рысью едет Корнилов на светло-буланом английском коне. Маленькая фигура генерала уверенно и красиво сидит в седле, кругом него толпой скачут текинцы в громадных черных, белых папахах… Генерал поравнялся с нами. Слегка откинувшись, сдерживая коня, кричит резким, не идущим к его фигуре басом: «Здравствуйте, молодцы, корниловцы!» – «Здраем желаем, ваше высок-дитс», – на ходу, нестройно, но громко и восторженно отвечают корниловцы. Генерал рысью пролетел, за ним перекатываются нестройные приветствия. Появление Корнилова, его вид, его обращение вызывают во всех чувство приподнятости, готовности к жертве. Корнилова любят, к нему благоговеют.

К вечеру пришли в Хомутовскую. По улицам мечутся квартирьеры. Не хватает хат. Люди разных частей переругиваются из-за помещений. Переночевали… Ранним утром торопятся, пьют чай, звенят, разбирая винтовки. Та-та-та – протрещало где-то. «Что это? пулемет?» – «Какой пулемет – на дворе что-то треснуло». На минуту все поверили. Но вот ясно затрещал пулемет, а за ним с визгом разорвались на улице две гранаты. «В ружье!» – командует полковник. «Большевики нагоняют», – думает каждый.

Быстро идем на край станицы. Мимо нас скачет обоз, вон коляска с парой вороных коней – в ней генералы Эльснер и Деникин. А навстречу идет Корнилов с адъютантами. «По обыкновению, наши разъезды прозевали, ничего серьезного, будьте спокойны, господа», – говорит генерал. Мы рассыпались в цепь за станицей. Редкие выстрелы винтовок, редко бьет артиллерия. Большевики ушли. Все смолкло.

Опять идем по бескрайней белой степи… Один день похож на другой. И не отличить их, если б не весеннее солнце, начавшее заменять белизну ее – черными проталинами и ржавой зеленью… Прошли Кагальницкую, Мечетинскую, движемся в главных силах. Корнилов идет вместе с нами. То там, то сям запевают песни. Кругом дымится, потягивается от солнца уже черно-пегая степь. Приостановилась колонна. Около нее стоит Корнилов, в зеленом полушубке, в солдатской папахе, в солдатских сапогах, – задумался, смотрит вдаль, окруженный молодежью.

За войсками скрипит обоз. На телеге – группа штатских: братья Суворины с какой-то дамой. Подвода текинцев с Федором Баткиным (Баткина ненавидят гвардейцы, но он взят Корниловым и выступает вместе с ним перед казаками. – Р. Г.). Трясется на подводе сотрудник «Русского слова» – Лембич. В маленькой коляске – генерал Алексеев с сыном… Едут кругом подвод прапорщики-женщины. Везут немногих раненых, взятых из Ростова, рядом идут сестры…

Из станицы Егорлыцкой мы должны идти в Ставропольскую губернию. Всех интересует: как встретят неказаки? Ходят разные слухи: встретят с боем, встретят с хлебом-солью. Стало известно: к Корнилову приезжала депутация из села Лежанка. Корнилов сказал ей: пропустите меня – будьте покойны, ничего плохого не сделаю, не пропустите – огнем встретите, за каждого убитого жестоко накажу. Депутация изъявила свою лояльность. Казалось, что все обстоит благополучно.

Мы выступили… Те же войска, тот же обоз, потянулись по той же степи. В авангарде генерал Марков. В главных силах – мы. День чудный! На небе ни облачка, солнце яркое, большое. По степи летает теплый, тихий ветер. Здесь степь слегка волнистая. Вот дойти до того гребня – и будет видна Лежанка… Приближаемся к гребню. Все идут, весело разговаривая.

Вдруг, среди говора людей, прокуковала шрапнель и высоко, впереди нас, разорвалась белым облачком. Все смолкли, остановились… Ясно доносилась частая стрельба, заливчато хлопал пулемет… Авангард – встречен огнем. За первой шрапнелью летит вторая, третья, но рвутся высоко и далеко от дороги. Мимо войск рысью пролетел Корнилов с текинцами. Генерал Алексеев проехал вперед.

Мы стоим недалеко от гребня, в ожидании приказаний. Ясно: сейчас бой. Чувствуется приподнятость. Все толпятся, оживленно говорят, на лицах улыбки, отпускаются шутки… Приказ: Корниловский полк пойдет на Лежанку вправо от дороги. Партизанский – влево, в лоб ударит авангард генерала Маркова.

Мы идем цепью по черной пашне. Чуть-чуть зеленеют всходы. Солнце блестит на штыках. Все веселы, радостны – как будто не в бой… Расходились и сходились цепи, и сияло солнце на пути.

бьется и беспрестанно повторяется у меня в голове. Вдали стучат винтовки, трещат пулеметы, рвутся снаряды. Недалеко от меня идет красивый князь Чичуа, в шинели нараспашку, следит за цепью, командует:

«Не забегайте вы там! Ровнее, господа».

Цепь ровно наступает по зеленеющей пашне… вправо и влево фигуры людей уменьшаются, вдали доходя до черненьких точек. Пиу… пиу… – долетают к нам редкие пули. Мы недалеко от края села… Но вот выстрелы из Лежанки смолкли… Далеко влево пронеслось «Ура!»… «Бегут! бегут!» – пролетело по цепи, и у всех забила радостно-охотничья страсть: бегут! бегут!

Мы уже подошли к навозной плотине, вот оставленные, свежевырытые окопы, валяются винтовки, патронташи, брошенное пулеметное гнездо… Перешли плотину. Остановились на краю села, на зеленой лужайке, около мельницы. Куда-то поскакал подполковник Неженцев. Из-за хат ведут человек 50–60 пестро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены. Пленные.

Из Ставропольской губернии мы свернули на Кубань. Кубанские степи не похожи на Донские, нет донского простора, шири, дали. Кубанская степь волнистая, холмистая, с перелесками. Идем степями. Весна близится. Дорога сухая, зеленеет трава, солнце теплое.

Пришли в станицу Плосскую, маленькую, небогатую. Хозяин убогой хаты, где мы остановились, – столяр, иногородний. Вид у него забитый, лицо недоброе, неоткрытое. Интересуется боем в Лежанке. «Здесь слыхать было, как палили… а чевой-то палили-то?» – «Не пропустили они нас, стрелять стали…» По тону видно, что хозяин добровольцам не сочувствует.

Идем из Плосской тихими, мягкими, зелеными степями. В станице Ивановской станичный атаман со стариками встречают Корнилова хлебом-солью, подносят национальный флаг. День праздничный, оживление… Казаки, казачки высыпали на улицы, ходят, шелуша семечки. Казаки – в серых, малиновых, коричневых черкесках. Казачки в красивых разноцветных платках. Нас встречают радушно. Из хат несут молоко, сметану, хлеб, тыквенные семечки.

На площади кучками толпятся войска: пешие, конные. Бравурно разносятся военные песни. В кружках танцуют наурскую лезгинку. Казаки, казачки, угощая кто чем, с любопытством разговаривают с нами. «Ну вот, я говорил вам, что на Кубани будет совсем другое отношение, видите», – говорит кто-то.

На Кубани повеяло традицией старой Руси. Во всех станицах встречают радушно, присоединяются вооруженные казаки.

В станице Веселой остановились отдохнуть. В нашей хате – старый казак с седой бородой, в малиновой черкеске, с кинжалом, газырями. Рядом с ним его жена – пожилая, говорливая казачка. И муж и жена подвыпили. «Россию восстановим! Порядок устроим! Так, братцы, так или нет?!» – кричит оглушительным басом казак, ударяя себя кулаком в грудь.

Из Веселой надо переходить железную дорогу Ростов – Тихорецкая. Железнодорожная линия занята большевиками. Мы должны прорываться – и, чтоб поспеть на раннем рассвете перейти, выступаем в 8 часов вечера. Приказано: не курить, не говорить, двигаться в абсолютной тишине. Момент серьезен. В темноте ночи тянутся темные ряды фигур, сталкиваются, цепляясь винтовками, звеня штыками. Хочется спать. Холодно. Идем…

Черная темнота начинает сереть. С края горизонта чуть лезет бело-синий рассвет. Уже можно разобрать лица. Теперь – недалеко от железной дороги. Остановились. Холод сковывает тело. Люди опускаются на землю. «Господа, кто хочет греться по способу Петра Великого!» – зовет капитан. Встают, плотная куча людей качается, толкается, все лезут в середину.

Впереди ухнули взрывы – это наша конница рвет мосты. Встать! Шагом марш. Идем… Уже вдали виднеются здания, железная дорога и станица – значит, авангард прошел благополучно. Подходим к станице Ново-Леушковской, наша рота заняла станцию. Здесь мы охраняем переправу обоза.

Но через полчаса летит с подъехавшего бронированного поезда и рвется на перроне большевистская граната. Снаряды рвутся кругом станции, бьют по обозу. Видно, как черненькие фигурки повозок поскакали рысью. Но обоз уже переехал, и мы уходим от Леушковской по гладкой дороге меж зелеными всходами. Прорвались.

Разместились в Старо-Леушковской. Принесли в хату соломы. Пристают к хозяйке с ужином. «Да, ей-богу, ничего нема», – отговаривается недовольная хозяйка. Но достали и ужин, нашли и граммофон, захрипевший «Дунайские волны». «Сестры, вальс! Generale! Вальс!» Два офицера закружились по комнате с Таней и Варей.

Стало совсем весенне. Степь изумрудна – на бархате черного фона. Солнце сияет. Ветер ласковый, трепетный. Мы прошли Ирклиевскую – идем на Березанскую. По пути по рядам пошел разговор: «Станица занята большевиками – придется выбивать».

Долетели выстрелы. Авангард столкнулся – будет бой. Остановились. Приказано: обойти станицу – ударить с фланга. Корниловский полк уходит с дороги влево, идет зеленой пашней. Легли за складкой. Трещат винтовки в стороне авангарда.

Встали, двинулись густой цепью. В котловине видна Березанская. Только вышли на гребень, по нас засвистали пули, часто, ожесточенно. Упало несколько раненых, но цепь движется вперед, оставив на месте неподвижно лежащих людей и склонившихся над ними сестер.

Опять залегли. Над головами посвистывают пули. К цепи подходит штабс-капитан Садовень[246]. «Вторая рота, снимите шапки… князь убит». Не все расслышали. «Что? что?» – «Князь убит», – пролетело по цепи. Все сняли шапки, перекрестились. «Господа, кому-нибудь надо сходить к телу князя. Нельзя же бросить», – говорит Садовень. Я встал, пошел вперед по указанному направлению.

На зеленом поле, под голубым небом лежал красивый князь, немного бледный. Левая рука откинута, лицо повернуто вполоборота. Над ним склонилась сестра Дина Дюбуа. «Убит», – говорит она тихо. «Куда?» – «Не могу найти – нигде нет крови». Я смотрю на бледного князя и вспоминаю его радостным, танцующим лезгинку. А кругом, отовсюду трещит стрельба. Наши цепи везде движутся вперед. В станице раздаются беспорядочные выстрелы. Большевики бежали. Далеко по полю лавой летит кавалерия…

Я уложил на телегу князя, взял с собой хозяйку и поехал. При въезде в станицу лежали зарубленные люди, все в длинных красных полосах. У одного голова рассечена надвое. Хозяйка смотрит на них вытаращенными, непонимающими глазами, что-то шепчет и торопливо дергает вожжами. По улицам едут конные, идут пешие, скрипят обозные телеги. По дворам с клокотанием летают куры, визжат поросята, спасаясь от рук победителей.

Нашел свой район – въехал на широкий зеленый двор, обсаженный тополями. Навстречу вышли Таня, Варя, офицеры. Осторожно сняли князя, положили на солому под деревом. Заплакали Таня, Варя и офицеры один за другим. Ушли в хату, поставили часового.

Вечером ушли в заставу. Ночь холодная, ветер сильный и злой, небо темное, ни зги не видно… Расставили в степи караулы. Ветер пронизывает насквозь. Нашли маленький окопчик. Две смены залезали туда, а часовой и подчасок ходят взад и вперед в темноте большой дороги. Ветер гудит по проволоке и на штыках…

Наутро мы уходим на станцию Выселки. Укладываем на подводу тело князя, а в дверях хаты, жалко согнувшись, плачет старая хозяйка. «Что ты, бабушка?» – «Как что, – наш-то, может, тоже так где лежит», – всхлипывает старуха…

Вся армия идет на Журавскую. Мы – на Выселки. Они заняты большевиками, и Корниловскому полку приказано: выбить. Идем быстрым маршем. Все знают, что будет бой. Разговаривают мало, больше думают. Спустились в котловину, поднялись к гребню и осторожно остановились. Командир полка собрал батальонных и ротных, отдает приказания. Громыхая, проехали на позицию орудия. Развели по батальонам, а командир полка с штабом остался у холмика.

Мы вышли в открытое поле. Видна станция Выселки, дома, трубы. Идем колонной. Высоко перед нами звонко рвется белое облачко шрапнели. «Заметили, началось», – думает каждый. «В цепь!» – раздается команда. Ухнули наши орудия. С хрипом, шуршанием уходят снаряды. Вдали поднялась воронкой земля. Звук. Разрывы удачны. «Смотрите, господа, там цепи, вон движутся!»

Идем широко разомкнувшись – полк весь в цепи. Визжат шрапнели, воют гранаты. Мы близимся… Вот с мягким пением долетают пули. Чаще, чаще… Залегли, открыли огонь… «Варя! Таня! Идите сюда! Где вы легли? Ну, зачем вы пошли – говорили же вам!» – слышу я сзади себя. Во второй цепи лежат Варя и Таня в солдатских шинелях, с медицинскими сумками…

«Цепь вперед!» Поднялись. Наша артиллерия гудит, бьет по виднеющимся цепям противника. «Смотрите! смотрите! отступают!» – несется по цепи. Видно, как маленькие фигурки бегут к станции. Их артиллерия смолкла. Наша усиленно заревела.

«По отступающему – двенадцать!» Все затрещало. Заварилась стрельба. Чаще, чаще… Слов команды не слышно… С правого фланга, из лощины вылетела лавой кавалерия, карьером понеслась за отступающими, блестят на солнце машущие шашки…

Мы идем быстро. Мы недалеко от станции. Впереди, перебежав полотно, бегут уже без винтовок маленькие фигурки. Пулеметчик прилег к пулемету, как застыл. Пулемет захлопал, рвется вперед. Маленькие фигурки падают, бегут, ползут, остаются на месте…

К вечеру мы выходим за Выселки. Отошли версты четыре. «Господа, большевики уже заняли Выселки. Смотрите, у завода как будто орудия». И не успел офицер сказать это, как блеснул огонек, ухнула пушка и возле нас рвется граната, другая, третья… Обозные телеги метнулись, понеслись. Усталая за день пехота нервничает, бежит к насыпи железной дороги – скрыться. Отступаем под взрывы, треск, вой гранат.

В восьми верстах, в хуторе Малеванном, расположились ночевать. От нашей роты караул и секрет в степь. Усталые, ругая всех, идем. Темная ночь сровняла секрет с землей. Лежим. Тихо. В усталой голове бегут мысли о доме, воспоминания о каких-то радостях… Но вот топот по дороге. Силуэты конных. По ночи ясно долетает разговор: «Стой! Кто идет?» – «Свой». – «Пропуск?» – «Штык». – «Проезжайте».

Тихое, ясное утро. Мы вышли из Малеванного. Усталые от боев и переходов, все хотят только одного: отдыха. Идем степями. Скоро Кореновская. Где-то протрещали одинокие выстрелы. К командиру полка подъехали какие-то конные, что-то докладывают. И сразу облетело всех: Кореновская занята большевиками. Вместо отдыха – опять бой.

Мы уже цепью идем по степи. Рвутся снаряды их, уходят наши. Они пристрелялись – шрапнель рвется на уровне человеческого тела и немного впереди цепей. Лопнет белое облачко, и как придавит цепь – все падают. Сзади стон, кто-то ранен. Сестра повела его под руку. Еще кто-то упал. Чаще с злым визгом рвутся шрапнели, чаще падают идущие люди. Уже свистят пули, захлопали пулеметы. Мы залегли, наскоро окапываясь руками, а над нами низко, на аршин от земли, с треском, визгом лопаются шрапнели, и маленькое, густое, белое облачко расходится в большое, легкое и подымается вверх.

Вот захлопал вдали пулемет. Вот снопом долетают пули, визжат, ложатся впереди, ближе, ближе поднимается от них пыль, как будто кто-кто страшный с воем дотягивается длинными щупальцами. Цепь прижимается, вжимается в землю, «в голову, в голову, сейчас, сейчас…». Пулемет не дотянулся, перестал. Его сменил треск двух шрапнелей, и вслед за ним из второй цепи донеслось жалобное «Ой… ой… ой…».

Все осторожно поворачивают головы. Раненого видно сразу: он уже не вжимается в землю и лежит не так, как все… «Кто-то ранен там, где лежит брат. Неужели он?» «Кравченко! – кричу я шепотом моему соседу. – Узнай, ради Бога, кто ранен и куда!» Кравченко не оборачивается. Мне кажется, что он умышленно не слышит. «Кравченко!» – кричу я громче. Он мотает головой, спрашивает следующего. «В живот», – отвечает мне Кравченко.

«Кто, спроси кто!» Доносятся жалобные стоны. Я оборачиваюсь. Да, конечно, брат лежал именно там. Я уверен. В живот – стало быть, смертельно. Чувствую, как кровь отливает от головы. Путаясь, летят мысли, громоздятся одна на другую картины… «Вот я дома… вернулся один… брата нет… Встречает мать…» Та-та-та-та – строчит пулемет, около меня тыкаются пули. Оглушительно рвется шрапнель, застилая облаком…

«Лойко ранен!» – кричит Кравченко. Лойко – слава Богу, – стало легко… И тут же проносится: какая сволочь человек, рад, что Лойко, а не брат, а Лойко ведь сейчас умирает, а у него тоже и мать и семья…

«Тринадцать! часто!» – кричит взводный Григорьев. Я не понимаю. В чем дело? Он часто щелкает затвором, стреляет, стреляет… «Что же вы не стреляете! Наступают же!» – кричит Григорьев, и лицо у него возбужденное, глаза большие.

Я смотрю вперед: далеко, колыхаясь, на нас движутся густые цепи, идут и стреляют…

Как же я не заметил, проносится у меня… надо стрелять… затвор опять не почистил… Кругом трещат винтовки. «Отходить!» – кричит кто-то по цепи… Что такое? Почему? Все встают, отступают, некоторые побежали… Отступление! Проиграли!

Но куда же отступать! Некуда ведь! Я иду, оборачиваюсь, стреляю в черненькие фигурки, иду быстро, меня обгоняют… Смешались!.. Как неприятно… «Кучей не идите!» – кричит кто-то… Сзади роем визжат, несутся пули, падают кругом, шлепая по земле… Неужели ни одна не попадет в меня?.. Как странно, ведь я такой большой, а их так много… Смотрю вправо, влево – все отступают… «Куда же вы, господа!» – раздаются крики… «Стойте! Стойте!..» Раненого Лойко бросили, он полз, но перестал… вот уже скоро наша артиллерия…

…Сзади черненькие фигурки что-то кричат… интересно, какие у них лица… Ведь тоже – наши, русские… наверно, звери… «Стойте же, господа!» «Стойте… вашу мать!» – кричат чаще… Кое-где останавливаются отдельные люди, около них другие, третьи… Цепь неуверенно замедляет шаг… Все равно – ведь отступать некуда, лучше вперед, будь что будет…

«Вперед, братцы! Вперед!» – раздаются голоса. Двинулись вперед одиночки, группами… Крики ширятся: «Вперед! Вперед!..» Вся цепь пошла. Даже далеко убежавшие медленно возвращаются.

Что-то мгновенно переломилось. Так же свистят пули, так же густо наступают черненькие фигурки, но мы уже идем на них, прямо на них… ура!.. ура! И вправо и влево, вся цепь идет вперед, выстрелы чаще… крики сильней… «Ура!.. Бей их… мать! Вперед!»

Пошли, все пошли – быстро. Лица другие – весело-зверские, радостные, раскрасневшиеся, глаза блестят. Сходимся… В штыки… Все равно… вперед!.. ура!.. ура!.. Почему же они не близятся? остановились?

Черненькие фигурки уже не кричат… стали… толпятся… дрогнули. «Отступают! отступают!» – громово катится по цепи, и все бросились бегом… стреляют… бегут… штыки наперевес… лица радостные… ура!.. ура!.. ура!..

Вперед некуда – уткнулись в реку. Черт возьми! Зачем мы пошли на мост! Надо назад! Тррах! Взрыв! Удар! Все кругом трещит. С поезда бьют на картечь! Опять упали раненые. Господа! Назад! Идти некуда! Бежим назад. Взрывы! Треск! С поезда бьют часто, оглушительно… На полотне наш пулемет, за ним прапорщик-женщина Мерсье, прижалась, стреляет по поезду и звонко кричит: «Куда же вы?! Зачем назад!.»

Страшный удар. Убило бегущих пулеметчиков. Стонут лежащие раненые: «Возьмите, возьмите, ради Бога, господа, куда же вы?» Одни быстро проходят мимо, как будто не замечая. Другие уговаривают: «Ну куда же мы возьмем? Мы идем на новые позиции». – «Христиане, что ль, вы?!» – надтреснуто кричит большой раненый корниловец. «И правда? Возьмем, господа?» Берем вчетвером на железнодорожный щит, тяжело нести, он стонет, нога у него раздроблена… «Ой, братцы, осторожно, ой, ой!» Отнесли к будке, сдали сестре.

«Господа, надо найти кого-нибудь из начальников». – «Здесь, на будке, генерал Марков, сходите». Иду. На крыльцо выходит генерал Марков, в желтой куртке по колено, в большой текинской папахе, с нагайкой. «В чем дело?» Докладываю. «Зачем же вы зарывались, на мост лезть совсем не было надобности… Передайте, что положение прочное. Станица уже за нами. Бой идет по железной дороге. У вас есть старший, пусть ведет вас к вашим цепям. Догоняйте их».

Мы перерезаем поле, идем по улице станицы. Вышли из боя – на душе стало мирно, хорошо. Возбужденность, подъем мгновенно исчезли. На смену им пришла мягкая, ленивая усталость, желание отдыха. Не хочется идти опять в бой, в шумы, в крики, в выстрелы…

Уже вечереет. За станицей молчаливо, понуро стоят наши батареи. «Куда корниловцы пошли?» – «Вот так». Нашли свою роту. Она лежит в цепи, примыкая флангом к полотну железной дороги. Легли и мы. Тяжелая, равнодушная усталость вяжет тело. Не хочется ни стрелять, ни наступать, ни окапываться. Хочется отдохнуть.

А пули свистят. Видны большевистские цепи и далеко на полотне их бронированный поезд. Вяло трещат винтовки. Но вдруг по цепи пролетела суета. Поезд наступает. С белым, вздрагивающим и расплывающимся над трубой дымком поезд увеличивается, увеличивается… Цепь нервничает. Люди встают. Отступают. Уже отошли за будку. А поезд придвигается все ближе, ближе…

Приказ: в атаку на поезд. Усталость сковывает тело. Как не хочется идти в атаку. И что мы сделаем? А поезд близится, с него стреляет пулемет. «В атаку! Ура!» Цепь неуверенно двинулась. Несколько человек быстро идут вперед, остальные вяло двигаются с винтовками наперевес. «Вперед! вперед!» Пошли быстрей. Выравниваются, кричат. Пошли.

Вот мы уже недалеко от поезда. С него вихрем несутся пули… Ура!.. ура!.. ура!.. Что это?! Кто меня ударил по ноге? Какая боль! Я покачнулся, схватился за ногу… Кровь… Ранен… Недалеко, согнувшись, бежит брат, кричит «Ура!». Надо сказать ему. «Сережа! Сережа!» Не слышит…

Я опираюсь на винтовку, тихо иду назад к будке. Сзади летят, жужжат пули. «Сейчас еще раз ранит, может быть, убьет», – проносится в голове. Нога ноет, как будто туго перетянута… На будке одна сестра. Около нее сидят, лежат, стоят раненые. «Сестрица, перевяжите, пожалуйста». – «Сейчас, сейчас, подождите, не всем сразу, – спокойно отвечает она. – Вот видите, на позиции я одна, а все сестры где? Им только на подводах с офицерами кататься».

Сестра перевязывает и ласково улыбается: «Ну, счастливчик вы, еще бы полсантиметра – и кость». Нога приятно стягивается бинтом… Меня под руки ведут в станицу. Уже легли сумерки. По обсаженной тополями дороге несут раненых. Вдали стучат винтовки, пулеметы, ухает артиллерия…

В Кореновской против нас сражалось до 14 тысяч большевиков, под командой известного Сорокина. Выбитые из нее, они сосредоточились в станице Планировской, следующей по железной дороге, и ждали нашего наступления. Неожиданно для них мы свернули на Усть-Лабу. С раннего утра на площади стоят запряженные подводы. Около них суетятся сестры. Выносят раненых, укладывают, укрывают тряпками, одеялами, купленными в станице.

Уже прошли строевые части. Со скрипом тронулись одна за другой подводы. Стонут тяжелораненые. По степи, за станицей, лентой изогнулся обоз. Тихо. Спокойно. Но вот сзади донесся далекий треск ружей, неприятно разорвав тишину степи. Смолкнет и опять затрещит. Раненые волнуются. «Что такое в арьергарде? Что такое?» – спрашивают бледные взволнованные лица, приподымаясь с телег.

Обоз тихо движется. Уже середина дня, а бой в арьергарде не прекращается. Напротив, стрельба стала как будто ближе, чаще, настойчивее. И впереди громыхнуло орудие, вспыхнули дальние разрывы, затрещали ружья и пулеметы. Авангард столкнулся с большевиками под Лабинской. Обоз стал. Раненые подымаются с подвод. «Сестра, узнайте, почему обоз стал? Сестра!» – «Разве вы не слышите, под Лабинской бой идет, вот и стал».

Впереди и сзади трещат выстрелы, ухают орудия. Обоз волнуется. «Слышите, слышите, приближается, слышите!» – говорит молодому юнкеру с раздробленной рукой капитан с перебитыми ногами. Юнкер прислушивается: «Да, по-моему, близится». Капитан нервно, беспомощно откинулся на подушку.

Впереди и сзади гудит, раскатываясь, артиллерия. Винтовки и пулеметы слились в перекатывающийся треск. Зловещий гул близится к обозу с ранеными. Подводы тронулись. «Что такое? Почему едут?» – стонут раненые. Приказано по три повозки стать – сокращают протяженность обоза. Стало быть, цепи отступают. И тоска сжимает сердце, тянет его глубоко, глубоко в жуткую пропасть…

Из арьергарда идет небольшая часть вооруженных людей. Лица озабоченные, строгие. «Ну что?», «Как?» – спрашивают с телег раненые. «Ничего – наседают, отбиваем», – отвечают спокойно идущие. Они отделились от обоза и пошли влево, цепью по пашне. Глаза всех зорко следят за ними. Вот они почти скрылись. Донеслось несколько одиночных выстрелов. Стало быть, и там большевики. Обходят. Охватывают кольцом. Бой с трех сторон. Впереди самый сильный. Там не слышно перерывов – трескотня и гул сплошные.

Обоз стоит на месте несколько часов, и в эти часы тысячи ушей напряженно прислушиваются к гулу, вою, треску – впереди, с боков, сзади; сотни бледных лиц приподымаются с подвод и большими, напряженными, тоскливыми глазами тревожно смотрят в уходящую даль.

Вот впереди особенно ожесточенно затрещали выстрелы, и треск стал постепенно, гулко удаляться, как будто волны уносили его. «Слышите, слышите – удаляется! Удаляется!» – несется по подводам. «Обоз вперед! Обоз вперед!» – послышались крики. Тронули подводы, замахали кнутами возчики. «Да скорей ты, скорей!» – кричат раненые. Но верховые не пускают, машут нагайками, выравнивают обоз в одну линию. Рысью едет обоз по мягкой дороге. Впереди уносится вдаль гул выстрелов, они уже сплошные, с перерывами. Ясно: большевики отступили, наши занимают станицу.

* * *

По зеленым, крутым холмам над реками Лабой и Кубанью раскинулась Усть-Лабинская белыми хатами. На обрывистых холмах повисли, вьются виноградники, мешаясь с белым цветом вишен, яблонь, груш. Въехали в станицу. Остановились на улицах. Сестры бегут по хатам, покупают молоко, сметану своим раненым. Но здесь мы не останавливаемся – едем дальше на Некрасовскую. Поздний вечер. Подвода за подводой, скрипя, движутся в темноте. Раненые заснули тяжелым, нервным сном. Изредка тряхнет на выбоине телегу, раздадутся стоны… и опять тихо…

Брат рассказывает нам о бое под Лабинской: «Нас под самой станицей огнем встретили. Мы в атаку пошли, отбросили их. Потом к ним с Тихорецкой эшелон подъехал – они опять на нас. Тут вот бой здоровый был. Все-таки погнали их и в станицу ворвались. На улицах стали драться. Они частью к заводу отступали, частью за станицу. Нам было приказано за станицу не идти, а Неженцев зарвался, повел, ну, которые на завод отступили и очутились у нас в тылу. Тут еще начали говорить, что обоз с ранеными отрезан. Мы бросились на завод – выбили. Они бежать в станицу, а там их Марковский полк штыками встретил, перекололи. Здесь такая путаница была, чуть-чуть друг друга не перестреляли… из тюрьмы мы много казаков освободили. Часть большевиков расстреляли перед уходом, часть не успели». – «Молодец все-таки Корнилов! – перебивает другой раненый. – Еще станицу не заняли, а он уже влетел на станцию с текинцами. Его казаки там на ура подняли, качали». – «А в Кореновской-то он что сделал! – говорит капитан Р. – Собственно, и бой-то мы благодаря ему выиграли. Ведь когда наше дело было совсем дрянь, отступать начали, он цепи остановил, в атаку двинул, а сам с текинцами и двумя орудиями обскакал станицу и такой им огонь с тыла открыл, такую панику на «товарищей» навел, что они опрометью бежать кинулись…»

День мы отдыхаем в Некрасовской. По станице бьет большевистская артиллерия, по улицам во всех направлениях свищут пули – это обстреливают станицу выбитые из Некрасовской и Лабинской большевики, засевшие под ней в перелесках и болотах.

Несколько раз долетел похоронный марш. Хоронит убитых и умерших. Похоронный марш звучит в каждой станице, и на каждом кладбище вырастают белые кресты со свежими надписями.

* * *

Еще с вечера пошли строевые части по выработанному маршруту. Но каждый шаг надо брать с боя. Под Некрасовскую подошли сильные части большевиков, поднялись крестьяне окрестных хуторов.

Первый бой недалеко от Некрасовской, за переправу через реку Лабу. Мосты разрушены. На противоположном берегу в кустах засели большевики, не подпускают добровольцев к реке, открывая частый, губительный огонь. А пробиться, уйти от Некрасовской – необходимо. Необходимо потому, что и сзади, со стороны Усть-Лабинской, давят большевики, подъезжая эшелонами из Екатеринодара.

Образуется кольцо и становится все уже. Вечереет. Юнкерский батальон пытается форсировать реку вброд. Засевшие в кустах большевики отбивают. Уже ночь, темная-темная. Дорог каждый час, каждая минута. Добровольцы пускаются на хитрость. Несколько смельчаков тихо крадутся к темной, змеящейся реке. Булькнула вода, вошли и тихо-тихо переходят. Берег. Условные выстрелы. Ура! Ура! Побежали по берегу. «Ура!» гремит с другой стороны. Залпы! Залпы! Бегут к реке. Большевики опешили, стреляют, смешались, побежали… Вброд бросился батальон. Река за добровольцами. Армия двинулась вперед.

По наскоро наведенному мосту переезжают подводы Лабу и, переехав, несутся рысью по мягкой дороге, догоняя голову обоза. Уже весь обоз изогнулся по равнине. Тихо едем мимо большого пчельника. С подвод спрыгивают возчики, сестры, бегут за медом и вперегонку возвращаются на свои подводы. Зеленую степь накрыло голубое небо. В голубом просторе высоко-высоко черными точками парят ястребы – плавно и бескрыло. Нет выстрелов – не чувствуется войны.

Но вот впереди затрещало, бьет артиллерия. Под Киселевскими хуторами бой, долгий, упорный. В обоз прибывают раненые – рассказывают: «Здесь крестьянские хутора – так все встали, даже бабы стреляют; и чем объяснить? Ведь пропусти они нас – никого бы не тронули, нет, поднялись все».

Заняли хутора. Нигде ни души. Валяются убитые. По улицам бродят, мыча, коровы, свиньи, летают еще непойманные куры. Переночевали на подводах и утром выезжаем на Филипповские. Над селом подымается черными клубами дым, его лижет огонь красными языками. И скоро все село пылает, разнося по степи сизые тучи…

А впереди опять треск ружей, гул орудий. Опять мы в кольце. Идут мучительные часы ожиданий. Из арьергарда требуют подкреплений. Туда скачет текинский конвой Корнилова – это все, что может дать Главнокомандующий. Ушла в бой музыкантская команда. Взяли всех способных стрелять из обоза… Только к вечеру, вырвавшись из кольца, заняли Филипповские. Здесь та же картина: ни одного жителя, все как вымерло…

Ранним утром из Филипповских выезжают последние подводы, и опять все село застилается сизыми тучами. Сожгли. Недалеко от него спустились в лощину. Обозу приказано остановиться. Опять – бой кругом. Сегодня в обоз ведут, несут особенно много раненых. Раненым на подводы раздают винтовки. Близится ружейный треск. Наши цепи отступают.

Среди раненых – паника. «Женя! Женя! – зовет хорунжий М., он ранен в шею, ноги, и руки у него парализованы. – Застрели меня, если наши не выдержат, Женя, я прошу тебя, я знаю наше положение, а я ничем ведь пошевелить не могу». Стрельба удаляется – наши цепи двинулись вперед…

Из боя пришел Садовень. «Ну Корнилов! Что делает! Кругом пули свищут тучами, а он стоит на стогу сена, отдает приказания, и никаких. Его адъютант, начальник штаба, текинцы просят сойти – он и не слушает. Наши цепи отступать стали, он от себя всех текинцев послал остановить. Остановили – вперед двинули… И Алексеева видал, тоже совсем недалеко от цепей стоит. Его кучера сегодня убило.»

Раненые слушают, перебивая нервными вопросами: «Ну, как теперь? Наши не отступают?» – «Нет, теперь ничего, двинулись вперед, а было положение отчаянное. Уж больно их много, тучи прямо.»

* * *

Мы проехали мертвый аул. В другом черкес рассказывал, что из 300 с лишним жителей малого аула более 200 были убиты большевиками, а оставшиеся в живых разбежались.

Шенджий больше других напоминает казачьи станицы. Дома просторные, лучше. Улицы прямые. Здесь разместился обоз раненых. Мы нашли просторную саклю: кое-какая городская обстановка, в углу граммофон. Хозяева принимают нас радушно. Пожилая черкешенка, плача, что-то рассказывает Тане и зовет ее посмотреть. «Что такое, Таня?» – «Просит сына перевязать, большевики штыками искололи».

Таня торопливо роется в медицинской сумке, что-то взяла и отправилась в соседнюю комнату. Я пошел за ней. Молодой черкес при виде ее завозился, приподнялся с кровати. Мать заговорила с ним по-черкесски. Он встал, поднял рубаху для перевязки. Тело бледно-желтое. Во многих местах черно-синие запекшиеся раны. Раны загноились. Таня осторожно промывает их, что-то шепча, качает головой и накладывает перевязки. Четырнадцать ран – и ни одной особенно большой. Кололи, видимо, не убивая, а для удовольствия. «За что же они вас так?» – невольно спрашиваю я. «Бюржюй, говорят», – ответил черкес. Его мать быстро ломано начала рассказывать, как большевики убивали и грабили в ауле…

На площади около мечети гремит музыка, гудят войска. Корнилов говорит, обращаясь к черкесам. Черкесы стоят конной толпой с развевающимся зеленым знаменем с белым полумесяцем и звездой. Внимательно слушают они небольшого человека с восточным лицом. А когда Корнилов кончил, раздались нестройные крики, подхваченные тушем оркестра.

После парада на вышке минарета показался муэдзин, худой, черный. Долго слышались горловые выкрики его и ответный гул черкесской толпы. Муэдзин призывал к борьбе, к оружию, к мести за убитых отцов и братьев.

Вечером к нам зашел полковник С. «Корнилов вам привет прислал». Я улыбнулся. «Нет, серьезно. Я у него был сейчас. Спрашивал: как ваш отряд? Весь, говорю, перебит, переранен. А адъютант ваш? Ранен, говорю. Передайте ему привет, скажите, буду в лазарете – разыщу».

Утром мы выехали из аула.

* * *

С ночи погода изменилась. Пошел липкий, мокрый снег с сильным, колючим ветром. Стало холодно. Вышли строевые части. Растянулся по дороге обоз… Ехать долго. Только к вечеру можем прибыть на ночевку в станицу Калужскую. Туда отправляют раненых. Строевые же части должны с боем брать большую, богатую станицу Ново-Дмитриевскую.

Лепит мокрый снег. Дует злой холодный ветер. Пехота идет вся белая, сжавшаяся. На подводах – раненых, кое-как прикрытых разноцветными тряпками, одеялами, занесло снегом, он тает, течет вода… все мокрое… холодно. Дорога испортилась. Подводы вязнут, застревают. Худые, слабосильные лошади черкесов не в силах вытянуть. К вечеру морозит. Падающий снег замерзает корой на одеялах, перевязки промокли. Раненые лежат в ледяной воде…

Упали первые тени, темнеет, а Калужской не видно. Холод сковывает тело. Теплая хата кажется блаженством… Погода еще злее. Снег валит сизыми хлопьями… Обоз растянулся… В темноте нервные крики: «Да подождите же! Помогите подводу вытащить!» Но все спешат. Никто не слышит. Никто не помогает. Каждый погоняет своего возчика… скорее… до хаты… согреться.

Совсем темно. Мелькают огоньки. Калужская. Подводы въехали в станицу, размещаются сами как попало. Нет ни начальников, ни квартирьеров. Только сестры, грязные, усталые, ходят по колено в снегу по улицам, помогая раненым устроиться на ночлег.

Утром заговорили: подводы не все! Поехали искать… Поздно. Восемнадцать раненых замерзли… Завязли подводы, упали слабые лошади. Никто не помог, все торопились. А строевые части свернули на Ново-Дмитриевскую. Мокрые до нитки, замерзшие, продрогшие – идут в бой.

Темная ночь. Добровольцы обхватили станицу кольцом, наступают. Летит снег, дует ветер, хлюпают промокшие ноги.

Марковский полк уткнулся в реку. Замялись. Но медлить нельзя – проиграется дело. А на реке ледяная кора… «Полк вперед!» И генерал Марков первым шагает вброд. Идут в бой через ледяную реку, высоко в темноте держат винтовки… (Этот эпизод, как и некоторые другие, дали повод генералу Маркову в публичной лекции в Новочеркасске назвать поход Корнилова «ледяным», после чего на Дону и Кубани это название утвердилось за походом. – Р. Г.)

Перешли. Ударили. Во главе с Корниловым ворвалась армия в станицу. Сонные большевики, захваченные врасплох, – взяты в плен. На другой день на площади строят семь громадных виселиц. На них повесили семь захваченных комиссаров.

К вечеру по Ново-Дмитриевской бьет сильная артиллерия. На станицу идут густые, решительные цепи большевиков. Темная ночь. Бой отчаянный. Мигают ленты огней, трещат винтовки, гулко хлопают пулеметы, зловеще ухает в темноте артиллерия.

Противники сходятся на сто шагов. Слышны команды обеих сторон. Даже перекрикиваются: «Ну, буржуи, сейчас вас оседлаем!» – «Подождите, краснодранцы!..»

Большевики ведут отчаянные атаки: Ново-Дмитриевскую им надо взять. Добровольцы не сходят с места: Ново-Дмитриевскую им нельзя отдать. Уже рассветает – большевики отбиты. Рассказывают, что красноармейцы закололи своих начальников, уговоривших их идти на Ново-Дмитриевскую.

Вечер в Ново-Дмитриевской. В дымной маленькой хате лежат раненые. Разговоры одни и те же: кто убит? кто куда ранен? Вспоминаются бои, эпизоды. Кто-то достал засаленную книжку Дюма «Chevalier de maison rouge», читает вслух. Тускло горит свеча, все, слушая, задумались…

Входит Варя. Сапоги, платье – грязные, вид усталый, лицо заплаканное. «Варя, что с вами? Варя?» Она падает на стол, громко рыдая. «Эраст убит! Эраст убит!» – «Быть не может! Где?» – «В слободе Григорьевской». Варя плачет. Тихо, незаметно вытирают слезы раненые.

Эраст Ващенко. Мы вместе учились, вместе приехали на Дон. Он единственный сын. Одинокая мать – жила только его любовью. Вспомнилась последняя встреча с ним в ауле. Эраст был усталый, измученный: «Как это все тяжело, как хочется отдохнуть, – говорил он, – мне кажется иногда, что я не выдержу больше…» Теперь он зарыт, как тысячи других…

* * *

Части Добровольческой армии по нескольким направлениям движутся к Екатеринодару. На пути с боем берутся станицы и станции. Прошли Георгие-Афипскую, какой-то аул. Переправились через Кубань, взяли Елизаветинскую и кольцом обложили столицу кубанских казаков.

Обоз подъехал к Кубани. Не переправляется – расположился табором по широкому зеленому лугу. Дымятся костры. Пасутся лошади. Меж телег ходят сестры: перевязывают, кормят раненых. На земле лежит группа штатских. К ней подъезжает на большом вороном коне М. В. Родзянко. «Что это за трупы?.. А! Родзянко и прочие контрреволюционеры…» – смеется он густым сильным басом…

Издалека доносится гул боя. Начался штурм Екатеринодара.

Весь день проходит в ожидании. Вести из боя какие-то странные. Приедет верховой, сообщит: Екатеринодар взят. По обозу несется «Ура!». Едет второй: не взят, наши отбиты с большими потерями. Томительно тянется день, другой… От Екатеринодара катится беспрерывный гул: штурмуют. К вечеру второго дня, по наведенному парому, обоз медленно переправляется через Кубань. Три подводы становятся на паром. Переплыли. И тихо едут по узкой дамбе до дороги в Елизаветинскую, отстоящую в восьми верстах от Екатеринодара.

Обоз раненых разместился по станице. Мы устроились в церковной сторожке, в ограде церкви. Большая комната застлана соломой. Подряд лежат раненые…

Утро. Третий день штурма. День голубой, теплый. Артиллерия гудит без всякого перерыва. Ружья и пулеметы слились в беспрестанный, перекатывающийся треск. Раненые сидят на паперти церкви. Прислушиваются к гулу боя, стараясь определить: близится иль нет? Ничего не поймешь. Как будто все на одном месте…

Красная каменная церковь вся исстреляна снарядами. Старенький сторож-казак показывает в окне церкви небольшой, написанный на стекле образ Христа. Окно выбито снарядом. Кругом иконы – осколки гранаты и стекла, образ стоит нетронутым, прислонившись к железной решетке. Вечереет. Гул не стихает. Еще ожесточеннее, страшнее ревет артиллерия. Как будто клокочет вулкан… «Я Львов, Перемышль брал, – но такого боя не слыхал, – говорит раненый полковник. – Они из Новороссийска 35 тяжелых орудий подвезли и палят. Слышите… Залпами…» Артиллерия ухала тяжелыми, страшными залпами, как будто что-то громадное обрывалось и падало.

Старенький священник прошел в церковь. Великопостная всенощная. Полумрак. Пахнет свежим весенним воздухом и ладаном. Мерцают желтые огоньки тонких свечей. Священник читает тихим голосом. Поют. Молятся раненые. Плачут склонившиеся женщины-казачки. А со стороны Екатеринодара ревет артиллерия… Ухнет страшный залп. Содрогнется маленькая церковка и все люди в ней.

Темнеет. Раненые в сторожке укладываются спать. Из боя пришли Варя и Таня. Варя упала на солому. Обе плачут. «Рота разбита, Саша убит, Ежов убит, Мошков умирает. Ходили в атаку наши, но их отбили, всю роту перебили. Из-за каждого шага бьются, то наши займут их окопы, то они – наши. Вчера, во время боя, мы своих раненых все под стога сена складывали, а к вечеру нас отбили, раненые остались между линиями, ближе к ним. Ночью видим – стога пылают. Стоны, крики слышны. Сожгли наших раненых».

Тяжелая ночь – почти без сна. Прибывают, прибывают раненые. Места нет нигде. Сторожка завалена. Кладут снаружи. Одолевает дремота. Но нет сил уснуть. Раненная в грудь сестра задыхается, кричит: «Воздуха! воздуха! не могу! не могу!» Ее понесли из комнаты… Стоны, стоны и опять крики сестры…

Голубое утро. Опять все лежат, сидят в ограде. Бой ревет по-прежнему. Четвертый день штурмуют город. Большевики сопротивляются, как нигде. Укрепились, окопались, засыпают снарядами. Наша артиллерия молчит. Почти нет снарядов. Подымаются цепи за цепями. Идут атаки за атаками. Пехоту сменяет кавалерия. Отчаянно дерутся за каждый шаг.

Опять вечером тихая великопостная служба. Опять тихо читает Евангелие старенький священник, а церковь вздрагивает от залпов артиллерии… Все молятся, может быть, как никогда.

31 марта. Пятый день беспрерывного гула, треска, взрывов. Потери добровольцев стали громадны. Снарядов нет. Обоз раненых удвоился. Под Екатеринодаром легли тысячи. Мобилизованные казаки сражаются плохо, нехотя. А сопротивление большевиков превосходит всякие ожидания. Сделанные ими укрепления – сильны. Их артиллерия засыпает тяжелыми снарядами. Они бьются за каждый шаг, отвечая на атаки контратаками…

Добровольцы охватили город кольцом, оставив большевикам лишь узкий проход. Но теперь, на пятый день боя, кольцо добровольцев охватывается наступающими с разных сторон войсками большевиков, спешащими на выручку Екатеринодара.

Бой с фронта. Бой с тыла. Каждый час несет громадные потери. Подкреплений ждать неоткуда. Положение добровольцев грозит катастрофой.

Яркое солнце. Веселое утро. Но сегодня все особенно тревожны. Что-то носится неприятное, страшное. Как будто каждый что-то скрывает… Знакомый текинец понес из церкви аналой… Подходит бледный, взволнованный капитан Ростомов. «Ты ничего не знаешь?» – «Нет. Что?» – «Корнилов убит, – глухо говорит он, – но, ради Бога, никому не говори, просят скрывать…»

Куда-то оборвалось, покатилось сердце, отлила кровь от головы. Нельзя поверить!.. Около церкви, возле маленькой хаты – текинский караул. Входят и выходят немногие фигуры. В хате в простом гробу лежит бледный труп Л. Г. Корнилова. Кругом немного людей… «Лавр Георгиевич! Лавр Георгиевич!» – грузно упав на колено, рыдает Родзянко. Плачут немногие раненые, часовые-текинцы. Вдали грохочут, гремят раскаты артиллерии, стучат пулеметы…

На улице – адъютант Корнилова подпоручик Долинский. «Виктор Иванович! Скажите… когда же это?.. как?..» Он рассказывает: «Вы знаете – штаб был в хате на открытом поле. Уж несколько дней они вели пристрелку, и довольно удачно… Мы говорили генералу. Он не обращал никакого внимания… «Хорошо, после». Последний день кругом все изрыли снарядами… поняли, что здесь штаб, подъезжают ведь конные, с донесениями, толпятся люди. Ну, вот один из таких снарядов и ударил прямо в хату, в комнату, где был генерал. Его отбросило об печь. Переломило ногу, руку. Мы с Хаджиевым вынесли на воздух. Но ничего уж сделать нельзя было. Умер, ни слова не сказал, только стонал…» – «Кто же заменит?» – «Деникин принял командование. Вечером отступаем от Екатеринодара».

Страшная новость облетела обоз. У всех вырвала из души последнюю надежду. Опустились руки. После таких потерь. Почти в кольце. Без Корнилова. Смерть командующего стараются скрыть от строевых частей. Боятся разложения, паники, разгрома…

Все улицы запружены подводами. Скрипят телеги. Фыркают лошади. Запрещено курить и говорить. Ехать приказано рысью. Выехали за станицу. Обоз быстро, торопливо движется в темноте.

«Триста раненых бросили большевикам на расправу. Нет, при Корнилове этого никогда бы не было, – говорит раненый капитан, – ведь это на верное истязание». – «Заложников взяли, говорят. И с ними доктор и сестры остались», – отвечает Таня… Едем в темноте…

* * *

Всю ночь едет рысью обоз. Надо быстрее и дальше отступить от Екатеринодара, может быть погоня. Светает. Проезжаем какую-то станицу. Мимо, обгоняя обоз, на легкой тележке едет генерал Алексеев, вид усталый, склонился на мешок, спит.

Только к вечеру останавливаемся мы на опушке леса. Здесь идет переправа через реку. И недалеко за ней въезжаем в немецкую колонию… Белые, крытые черепицей домики, чистые улицы, пивоваренный завод, Bierhalle, люди хорошо одеты…

Вошли в дом, битком набились в маленькую комнату. Усталые, голодные, нервноизмученные. Впереди – никакой надежды: строевые части уменьшились до смешного, Корниловский полк сведен в одну роту; с другими полками почти то же; снарядов нет, патронов нет; казаки разбегаются по домам, не желая уходить от своих хат. Настроение тревожное, тяжелое… «Господа! выстрелы! слышите!» – говорит кто-то. И все вышли из хаты. Донеслись выстрелы. Прожужжала и лопнула над улицей шрапнель.

Нагнали нас. Наступают. Всех могущих собирают в бой. Люди – как тени. Не спали, не ели, в беспрестанном нервном напряжении. Лениво, устало идут в бой, и каждый знает: тяжело ранят – не возьмут, бросят.

Трещит стрельба, рвутся снаряды. Колонка малая. Все скучились на главной улице. Все лишнее приказано уничтожить, обоз сократить до минимума. К реке везут орудия, ломают их, топят. В пыли на дороге валяются изломанные, смятые духовые инструменты. Разбивают повозки. Выбрасывают вещи… А стрельба охватывает колонку кольцом.

Вдруг артиллерия смолкла. Из далекой темноты донеслись дикие, неясные крики. «Ура! Слышите – ура! Атака! Атака!» – взволнованно заговорили на подводах, завозились, подымаются. «Не волнуйтесь, господа, это наши черкесы атаковали артиллерию», – вполголоса говорит проезжающий верховой.

Обоз тронулся. Дует ветерок, то теплый, то холодноватый.

* * *

Ночь темная. Тихо поскрипывая, черной лентой движется в темноте обоз. Рядом проезжают верховые – вполголоса, взволнованно говорят: «Господа, приказано – ни одного слова и не курить ни под каким видом – будем пробиваться через железную дорогу».

В эту ночь под Медведовской решится судьба. Вырвемся из кольца железных дорог – будет хоть маленькая надежда куда-нибудь уйти. Не вырвемся – конец. Обоз едет, молчит, притаился. Только поскрипывают телеги да изредка фыркают усталые лошади…

Далеко на востоке темноту неба начали разрезать серо-синие полосы. Идет рассвет. Вдруг тишину разорвал испуганный выстрел, и все остановились. Смолкло… другой… третий… Стрельба. Треск ширится. Громыхнула артиллерия, где-то закричали «Ура!», с остервенением сорвались и захлопали пулеметы…

Все приподнялись с подвод, глаза впились в близкую темноту, разрезаемую огненными цепочками и вспышками, холодная нервная дрожь бежит по телу, стучат зубы… Прорвемся или нет? «Артиллерия вперед! Передайте живей!» – кричат спереди. «Артиллерия вперед!» – несется по обозу, и орудия карьером несутся по пашне…

Бой гремит. Взрывы – что-то вспыхнуло, загорелось, затрещало. Это взорвались вагоны с патронами – горят сильным пламенем, трещат, заглушая стрельбу. «Господа! ради Бога, скорей! Снаряды из вагонов вытаскивать! Кто может! бегите! Ведь это наше спасение! Господа, ради Бога!» – кричит по обозу полковник Кун[247]. Раненые зашевелились, кто может, спускаются с телег, хромают, ковыляют, бегут вперед – вытаскивать снаряды.

Уже светает. Ясно видны горящие пламенной лентой вагоны. Кругом них суетятся люди, отцепляют, вытаскивают снаряды. И тут же трещат винтовки, клокочут пулеметы… Вдали ухнули сильные взрывы – кавалерия взорвала пути. «Обоз вперед! рысью!» Обоз загалдел, зашумел, двинулся… Прорываемся.

Вот уже мы рысью подлетели к железной дороге. Здесь лежат наши цепи, отстреливаются направо и налево. Стучат пулеметы. Наши орудия бьют захваченными снарядами. А обоз летит в открытые маленькие воротца, вырываясь из страшного кольца…

Свищут пули, падают раненые люди и лошади. На путях толпятся, кричат, бегут. По обеим сторонам лежат убитые. Вон лошадь и возле нее, раскинувши руки и ноги, офицер во френче и галифе. Но на мертвых не обращают внимания. Еле-еле успевают подхватить раненых. Под взрывы снарядов, свист дождя пуль, с криком, гиком перелетает железную дорогу обоз и карьером мчится к станице.

Въехали в Дядьковскую. Оказывается, сегодня праздник. Народ нарядный. На окраину высыпали ребятишки. Мальчики в разноцветных бешметах, девочки в ярких платках. Смотрят на нас удивленными большими глазами, потом что-то кричат нам и бегут вприпрыжку за подводами…

В Успенской встречаем мы вербное воскресенье. В большой церкви – служба. Все – с вербами и свечами. Храм полон, больше раненых. Впереди, к алтарю – Деникин с белым Георгием на шее, Марков, Романовский, Филимонов, Родзянко. В разговорах на паперти узнаем, что приехала с Дону делегация, зовут туда, что донские казаки восстали против большевиков и уже очистили часть области. Все радостны. Неожиданный просвет! Едем на Дон, а там теперь сами казаки поднялись! Какая сила!

* * *

В Новочеркасске как будто ничего не менялось. Опять на чистеньких улицах мелькают разноцветные формы военных, красивые костюмы женщин, несутся автомобили, идут казачьи части. Только раненые корниловцы явились диссонансом. Хромые, безрукие, обвязанные, с бледными лицами, идут они по шумящим, блестящим улицам…

Для раненых отвели лазареты в городе, и мы легли в Епархиальное училище. Большое здание, почти на краю города, все в зелени. Вдали виднеется бесконечная степь. Все комнаты-палаты полны ранеными, больными. В палатах, коридорах суетятся изящные сестры и волонтерки.

Чаще, чаще у дверей Епархиального училища появляются женщины с взволнованными лицами. Они останавливают встречных раненых, спрашивая дрожащим голосом: «Скажите, пожалуйста, не знаете ли вы… Он маленький такой, брюнет… не здесь ли он?..» Лица у них исстрадавшиеся, в глазах слезы, губы дергаются. Это матери разыскивают своих детей.

Одни из них находят, другие узнают о смерти, третьи ничего не могут узнать. И все они плачут, не в силах сдержать ни своей радости, ни горя, ни страшной неизвестности… Подошла красивая девушка: «Господа, не знали вы корнета Штейна?» – «Нет, простите, одну минуту, я сейчас спрошу. Господин ротмистр! Подите сюда, пожалуйста!»

Подходит ротмистр. Она спрашивает, а он неловко мнется. «Я невеста корнета Штейна, вы не бойтесь, я знаю, что он убит, но я хочу все, все о нем узнать… если можете, расскажите, пожалуйста…»

Ротмистр рассказывает красивой девушке, как жених ее с другими офицерами поехал в разъезд, как их захватили в хате крестьяне и изрубили топорами, как потом, взяв слободу, кавалеристы мстили за изуродованные трупы. А девушка слушает, строгим, красивым лицом глядя на ротмистра. Он кончил. «Спасибо», – говорит она, протягивая руку.