Кореновская

Март месяц 1918 года. Выдался на редкость хороший день. Прямо весна, хотя до настоящей весны еще далеко. После ночного отдыха в хуторе Журавском чувствуешь себя бодрей, отдохнул после похода, а главное – выспался. Не надо было вставать, когда на дворе еще темно, и куда-то мчаться. Рота строится с шутками, отпускаются остроты, лица у всех веселые.

– Николай! Ты не забыл свой большой кинжал? А то Виктор беспокоится, что на привалах ему нечем будет резать хлеб и сало, – острит по моему адресу балагур Назаркин.

Дело в том, что по занятии нами села Лежанка я из склада, оставленного красными, взял пулеметный тесак. Надо сознаться, что при моем маленьком росте пулеметный тесак на ремне у живота придавал карикатурный вид моей воинственной фигуре. Этот тесак был причиной многочисленных добродушных шуток и острот по моему адресу. Под Кореновской я с ним расстался, остались только ножны от него.

Утром мы вышли из Журавской по направлению к станице Кореновской.

Мы уже знали, что красные сосредоточили там большие силы и руководит ими тот же Сорокин, которого мы разбили двумя днями раньше под Выселками. Не помню, как долго мы шли, думаю – верст 6 или 7 уже прошли. Местность холмистая, станицы еще не видно, да фактически я не имел никакого представления, как она далеко. На одном из скатов холма, не доходя до гребня, мы остановились. Была отдана команда рассыпаться в цепь. Было сказано, что мы находимся в резерве, что наша цепь вторая, а где-то впереди нас находится первая цепь. Я расположился рядом со своим взводным офицером прапорщиком Капрановым, так как во взводе я исполнял функции связиста. Гоняли меня куда надо и не надо, только и было слышно: «Николай! Где Николай? Куда он исчез?» Поэтому я старался в бою удрать от своего взводного офицера, ибо в цепи чувствовал себя свободней. Правда, доставалось мне за это, и не раз.

Только что мы залегли, как командир 3-го взвода поручик Евдотьев[242] и командир 2-го взвода поручик Мяч[243] подошли к прапорщику Капранову и образовали небольшую, но довольно-таки веселую компанию. Думаю, привлекал их не так прапорщик Капранов, как его невеста, красивая барышня, бывшая гимназистка одной из ростовских гимназий. Не помню ее имени. Впоследствии оба погибли в бою под Усть-Лабинской – во втором бою. Я называю вторым тот бой, когда мы хотели вторично занять переправу через реку Лабу и для этой операции вышла сперва наша 6-я рота, а потом и весь 2-й батальон из станицы Некрасовской.

Во время разговора веселых молодых наших взводных офицеров невеста прапорщика Капранова предложила им закусить, сказав, что для этого у нее есть жареная курица, которой ее наделила хозяйка, у которой она стояла на квартире. Не дожидаясь согласия, она развязала свой вещевой мешок и вынула аппетитно зажаренную курицу. Поручик Мяч, принимая кусок курицы, заметил, что лучше было бы перед боем не набивать себе желудок на случай ранения в живот и что легче переносить рану с пустым желудком, чем с полным. Но его словам никто не придал никакого значения, и даже сам он с большим аппетитом уничтожил свой кусок курицы.

Я же решил, что, поскольку мы во второй цепи, мне, как связисту, делать здесь нечего, и пошел подыскивать себе удобное место в цепи и погреться на солнышке. Выбрал себе место, лег на спину и незаметно для самого себя заснул. Как долго спал, не знаю, но разбудил меня окрик:

– Николай! Вставай! Цепь поднялась!

Открыв глаза, сперва я ничего не мог понять – в чем дело? Сплошной свист пуль. Только поднялся, как моему соседу справа – Николаевскому – пуля угодила в живот. Бедняга упал, скорчившись от боли. На моем поясе болтаются только ножны от тесака, а сам тесак исчез: по-видимому, кто-то его вынул во время моего сна, ради ли шутки или для того, чтобы окопаться, не знаю.

– Цепь вперед! – пошло по цепи.

На ходу снял ножны от тесака с ремня и выбросил. Под градом пуль невидимого еще противника цепь двинулась вперед. Вот тебе, думаю, и вторая цепь! А где же первая? Ведь не могла же она так отступить, чтобы мы ее не заметили. Не доходя гребня, влево от нас увидел, как наша батарея снимается, и довольно поспешно. Сосед слева от меня сказал, что батарея попала в вилку и меняет позицию.

«Что за вилка? – думаю я. – Что за чушь сосед мне мелет?» Решил, что он просто смеется надо мной. Впоследствии мне объяснили, что значит вилка на языке артиллеристов, и только тогда для меня стал понятен поспешный уход нашей батареи.

Противника не видно из-за гребня, но чувствуется, судя по звуку выстрелов, что он недалеко. Я был в полной уверенности, что впереди нас наша первая цепь. Выйдя на гребень, мы, что называется, уперлись в густую цепь красных. Здесь совершенно стало непонятным для меня, где же первая цепь, по ком же стреляли красные?

– Вперед! В атаку! Ура! – пробежало по цепи, и с мощным криком «Ура!» мы ринулись на красных. Такого натиска красные не ожидали и стали быстро отступать, но яростно отстреливались. Мы же попали под ожесточенный, сосредоточенный и меткий огонь их батарей.

Черные столбы дыма с землей вздымались вверх, унося с собой или калеча кого-либо в цепи. Низко стлались белые облачка шрапнелей. Несмотря даже на это, мой сосед справа передает:

– Передай по цепи – поручик Мяч поймал пулю.

Что за дикая шутка, думаю, в данный момент, но передаю дальше. Позже оказалось, что, выйдя на гребень, поручик Мяч нашел чайник – небольшой эмалированный – и нацепил его на пояс перед животом. Откуда взялся этот чайник, неизвестно, но я предполагаю, что его бросил один из красноармейцев при спешном отступлении. Не пробежал поручик Мяч и десяти шагов, как пуля угодила в чайник. Пробила первую стенку, оскользнулась о другую стенку и закружилась внутри чайника. Поручик Мяч остановился, открыл крышку, взял пулю, положил в карман, а чайник снял с пояса и бросил. Отсюда-то и пошла шутка по цепи, что поручик Мяч ловит пули.

Чем ближе мы подходили к станице, тем все интенсивней становился артиллерийский обстрел. Все небо покрылось белыми облачками. Казалось, что противник все батареи пустил в действие исключительно по нашей цепи. Шрапнельные снаряды рвались на небольшой высоте почти над головой. Я видел, как стакан одной из таких разорвавшихся шрапнелей, вертясь и шурша, ударился о землю и рикошетом опять поднялся в воздух, повторив такую зигзагообразную комбинацию три или четыре раза, при каждом разе делая полет над землей все ниже и ниже.

– Господин поручик! Нагнитесь! – закричали в цепи. – Стакан от шрапнели!

В последнюю минуту поручик Мяч нагнул голову, и над ней просвистел стакан. Эти два случая с поручиком Мячом дали повод добродушной шутке в роте. «Кому-кому, а поручику Мячу нечего бояться, его ни пули, ни снаряды не берут. Пули на лету хватает, а снаряды головой отбивает», – шутили в роте.

Не доходя до станицы, мы залегли, и я был доволен этим, ибо чувствовал себя усталым. Началась перестрелка. Красные, видно подкрепленные резервами, поднялись и пошли в наступление. Это двигалась сплошная черная масса. Мы прекратили огонь. У меня закралось сомнение, удастся ли нам остановить эту лавину.

– Без команды не стрелять! – пошло по цепи.

Противник идет медленно, видимо, уверен в своих силах, цепь ровная, не слишком густая. Все ближе и ближе приближается к нам, уже отчетливо видно каждую фигурку. Даже слышен крик, но что кричат – разобрать нельзя, наверно ругались. Нервы напряжены до предела. Застрочит наш пулемет очередями вправо, ему отзывается левее меня другой. Заработали наши пулеметы. Я впился глазами в цепь противника. По-видимому, огонь наших пулеметов меток, видно, как падают фигурки. Они почему-то стали сходиться и образовывать отдельные группы. Ход их замедлился, но все же идут вперед.

– Встать! Огонь залпами – повзводно!

Раздаются дружные залпы. В этот момент наша спасительница, наша батарея, открыла огонь по неприятельской цепи. Белые облака показались над их цепью. Своим метким огнем она, что называется, рвала их цепь. Красные не выдержали, сперва замялись, а потом остановились. Мы же перешли в контратаку и дошли до окраины станицы, а потом залегли.

Вдруг из одной из улиц вышли старик и старуха. Старик держал в руке ведро, а старуха целую связку деревянных ложек. Они, пригибаясь, двинулись по цепи, предлагая горячий борщ:

– Родимые, борщок! – И старуха совала ложки.

Красные, залегшие за рекой, увидев маячащие фигуры, участили стрельбу. Не знаю, чем бы это кончилось, но появился командир роты капитан Петров и приказал старику и старухе немедленно убраться из цепи. Я же со своим другом Н. Петровым решил попытать счастья в одной из хат на окраине станицы – достать что-нибудь поесть. Выбрали мы с ним третью хату, более богатую на вид, чем другие. Войдя в нее, мы никого в ней не нашли. Мы открыли двери во вторую комнату. Эта комната представляла собою спальню. На кровати лежал солдат. Правая рука его покоилась на груди, а весь правый бок гимнастерки залит кровью. Не успели мы прийти в себя от этой картины, как он спрашивает:

– Товарищи! А где наши?

Было ясно, что перед нами был раненый красноармеец. Первым пришел в себя мой друг:

– А ну, вставай! Выходи!

Он, видимо, понял свою оплошность и злобно посмотрел на нас.

– «Товарищи! Товарищи!» Выходи, сволочь!

Он медленно встал, по лицу было видно, что ему это дается с трудом, и так же медленно поплелся к выходу, держа согнутую руку на груди. Когда мы вышли вместе с ним, мы не знали, что с ним делать.

– Знаешь что, отведем его в роту, а там пускай с ним делают что хотят, – сказал я своему другу.

Привели мы его к прапорщику Капранову, рассказали ему, где и как мы его нашли. При опросе он оказался солдатом одного из полков 39-й пехотной дивизии с Турецкого фронта, был ранен в плечо в этом бою. Интересно отметить, что до самой станицы я не видел ни убитых, ни раненых красных, оставленных своими при отступлении. Они подбирали своих убитых и раненых, брошенных на поле боя.

Прапорщик Капранов хотел сам произвести экзекуцию над ним – зарубить. Я сперва сомневался, что он может зарубить человека своей пехотной шашкой. Но он взялся за эфес и, не подоспей командир роты, наверное, исполнил бы свое намерение. Под Усть-Лабинской в первом бою мне пришлось быть свидетелем, как он хотел зарубить одного красного солдата, оставшегося в окопе и не отступившего со своими. Солдат этот был уже в летах, зарубить его ему не удалось, и он пристрелил его из револьвера. Впечатление от этой экзекуции у меня осталось самое кошмарное.

Командир роты отдал приказ снарядить двух конвоиров и отправить раненного в плечо пленного в штаб полка. Откуда-то здесь появились два солдата из 7-й роты (персы). Им отдали пленного для сопровождения в штаб полка. Пленного они до штаба не довели, а расстреляли чуть ли не за первой хатой. Свой поступок они объяснили тем, что он собирался бежать. Сомневаюсь, чтобы это соответствовало действительности. И лично искренне пожалел его. Возможно, его участь в штабе полка была бы та же самая. Ведь пленных мы не брали.

Думать и рассуждать было некогда. Была подана команда:

– Цепь, встать! Вперед!

Забылось все – и пленный, и мои рассуждения. Внимание мое привлек впереди меня паршивый деревянный мост через какую-то маленькую речушку. На другой стороне этой речушки залегли красные. С этих позиций мы их выбили легко. Подошли к мосту. Мост оказался старенький и довольно низко сидит над водой. На мосту лежат два убитых и один тяжело раненный красноармеец. Прохожу мимо раненого и вижу револьвер системы «Бульдог», такой же старый, как и сам его хозяин. По одежде видно, что он не солдат, скорее похож на крестьянина. Невольно думаю: «Что заставило тебя идти против нас?» За мной идет Иван Д-к, старый солдат, отбыл всю войну на германском фронте и один из первых вступил в Ударный батальон. Он остановился возле раненого, пихнул его ногой, снял винтовку с плеча и пристрелил его.

Перешли мост и почти под прямым углом повернули вправо. Ни стрельбы, ни воя пуль, ни разрывов снарядов; впечатление, что бой уже закончен. Иду по железнодорожному пути и вижу: станция Станичная. Странно, почему это так? Станица Кореновская, а железнодорожная станция Станичная. Ведь обычно станция носит название населенного пункта; а здесь, видно, исключение.

Кругом грязь, какие-то бумаги, тряпки, ящик и цинки из-под патронов, пустые гильзы. Стоят составы вагонов, а что в них – неизвестно. Прохожу около классного вагона, на его передней площадке лежит убитый, а возле него возятся два наших солдата, но не нашей роты. Любопытство берет верх. Поднимаюсь на вторую ступеньку. Убитый, видно, из начальников, в хорошем обмундировании и в отличных хромовых сапогах. Один сапог уже с ноги снят и валяется здесь же, а над другим возятся двое и стараются его снять. Один из них стоит ногой на коленной чашечке убитого, а другой старается снять сапог. Операция, видимо, нелегкая, у снимающего лицо все мокрое от пота. На меня никакого внимания они не обратили, как будто бы меня и нет. Я хотел дождаться результата всей этой процедуры, но, боясь отстать от цепи, спрыгнул с площадки и быстрым шагом стал догонять свою часть.

Выйдя из станции, мы вышли в открытое поле. Местность медленно поднималась вверх, идти уже было труднее, вдобавок и поле вспаханное. Вдали почти на переломе местности видны окопы. Идем медленно, чувствуется усталость и голод. День клонится уже к концу. Красные близко подпустили нас к своим окопам и встретили ураганным ружейным и пулеметным огнем. Цепь без всякой команды залегла. Чтобы заставить себя встать, надо было проявить большое усилие воли над самим собой. Не успели залечь, как уже слышно по цепи:

– Кто отдал команду «стой»? Встать! Встать, вперед! Вперед! – идет из уст в уста.

Стали подниматься, ускорили шаг. Вправо послышалось глухое «Ура!», которое быстро приближается к нам. Уже гремит «Ура!» по всей цепи. Даже крик не смог заглушить трескотню выстрелов и жужжание пуль. На бруствере окопа стали появляться одинокие фигуры, а потом появилась вся их масса. У меня создалось впечатление, что они ждут нас. В действительности получилось обратное. Они обратились в паническое бегство.

Я так устал от бега, что решил остановиться и с колена начал стрелять по убегающему противнику. Но видно, что моя стрельба была безрезультатна. Пуля первого выстрела зарылась в землю недалеко от меня. Выпустил еще четыре патрона и уже старался целиться как следует. После встал и поплелся в окоп. Но каково же было мое удивление, когда я увидел, что окопы были вырыта для встречи противника с противоположной стороны, а не с той, откуда наступали мы. Окопы были глубиной в полроста, но благодаря тому, что брустверы окопов были насыпаны в ту сторону, где теперь были красные, они полностью укрывали стрелка. На дне окопа были рассыпаны патроны, много пустых гильз и валялся кавалерийский русский карабин, а недалеко от карабина – ящик от патронов, наполненный сливочным маслом. Я был весьма рад находке карабина. Давнишняя моя мечта иметь карабин исполнилась, но оказалось, что карабин-то мексиканский. Не нравился он мне: во-первых – ограниченное количество патронов; во-вторых – на его затворе была крышка, вроде затворной накладки, и в ее пазах легко накапливалась грязь и пыль, и благодаря этому при стрельбе приходилось применять силу для открытия и закрытия затвора.

Долго блаженствовать в окопе с моим трофеем не пришлось, так как бронепоезд красных вошел нам во фланг и открыл огонь из всех пулеметов вдоль окопов. Думаю, что буду прав, если скажу, что мы стали не отступать из окопов, а просто получилось беспорядочное бегство – кто кого обгонит. Полному бегству препятствовало вспаханное поле. Вижу, с каким трудом пулеметчики тянули «максим» по вспаханному полю.

– Эй, стой! Куда бежать?! – раздалась команда ротного командира и наших взводных офицеров 6-й роты. – Назад в окопы!

И мы тем же быстрым темпом благополучно вернулись с «максимом» в окопы.

Не успели отдышаться, как слева передают:

– Передай: ваш левый фланг обходит противник.

На левом фланге была 7-я рота. День кончился, были уже полусумерки, и мне почему-то казалось, что бой закончен. Но было получено приказание: 3-му и 4-му взводам нашей роты передвинуться на левый фланг.

«Какой там дьявол нас обходит?» – иду и бурчу себе под нос от злости, что не дали нам отдохнуть. Не суждено нам было добраться до левого фланга. Красные перешли в наступление. Подпустили мы их на близкое расстояние и встретили таким сосредоточенным и метким огнем, что их наступление захлебнулось. Мы же перешли в контратаку, и здесь я убедился в силе нашего огня. По всему полю лежали раненые и убитые, разбросанные шинели, полушубки, папахи, винтовки, – в общем все то, что препятствовало бегству. Преследовали мы их до полной темноты. Затем получили приказание стягиваться к полотну железной дороги. Не было ни шуток, ни разговоров, каждый шел понуря голову, со своими тяжелыми думами. Поздно вечером мы вошли в Кореновскую.

Почти на самой ее окраине наша 6-я рота, пулеметчики и 7-я рота расположились в клубе «Общества приказчиков». Название мне почему-то показалось странным. Не мог я потом выяснить, действительно ли это был клуб приказчиков или кто-либо подшутил, назвав его так. Во всяком случае, это было хорошо обставленное помещение с большим залом и сценой и разными другими комнатами. В бильярдной комнате один из бильярдов был занят любителями бильярдной игры, и на нем катали шары. Второй бильярд был занят пулеметчиками, которые, привинтив к нему свои машинки для набивки лент, набивали их патронами. Наша 6-я рота заняла большую залу, а я с другом забрался в комнату наподобие гостиной. Правда, все места, где можно было лечь, уже оказались заняты. Пришлось из стульев смастерить себе постель, и, забравшись на свое незавидное ложе, положив под головы папахи, заснули мы сном праведников.

Бой кончен. Кореновская у нас в руках.

Усть-Лабинская

После ночного перехода из станицы Кореновской подошли к станице Усть-Лабинской. Не помню точно, но кажется мне, что наш полк находился в главных силах. Вышли из колонны обоза и не останавливаясь двинулись вперед.

На подступах к станице бой уже завязался. Мы вышли в открытую местность и, малым полуоборотом вправо, рассыпались в цепь. Ночной переход дает себя чувствовать, идем медленно. Станция осталась слева от нас, и там, видно, дело серьезное, судя по артиллерийскому и ружейному огню.

Не доходя до станицы, мы были встречены ружейным огнем, беспорядочным и редким. Сразу чувствовалось, что залегший противник не был серьезный. Продвигаясь вперед без всякого выстрела, мы подошли к брошенным ими окопам. Это были просто-напросто вырытые ямы разной глубины для одного человека каждая.

Вошли мы в станицу, на улицах никого, станица словно вымерла. Кругом тишина, даже жуть берет, только редкий сухой треск ружейного выстрела нарушает это жуткое безмолвие. Цепь наша как-то расстроилась, мы – пять человек со взводным – попали в одну из улиц и двинулись по ней. Идем наугад, куда – и сами не знаем, ибо никто из нас не имел ни малейшего представления об этой станице. Судя по постройкам и улицам, видно, что станица большая. Идем, что называется, ощупью, медленно, часто останавливаемся и осматриваемся кругом. Напряжение – нервное.

Спускаемся вниз по улице. Вдруг навстречу нам идут два человека, откуда они вынырнули – Бог их знает. Увидав нас, нисколько, видно, этим не смутились, идут тем же шагом. Поравнявшись с нами, снимают папахи и низко-низко кланяются. Это были два старика кубанца, местные жители. Чувствуем себя как-то неловко. Обыкновенно у нас в станице мы, молодежь, первые кланялись и давали дорогу старикам, но никак не старики нам. Взводный их останавливает и начинает расспрашивать о положении в станице. Они охотно отвечают и объясняют ему, где красные, где мост, где тюрьма. Красных в станице нет, часть их подалась на станцию, а часть ушла за реку; говорили о какой-то тюрьме, от которой мы находимся не так далеко, что она тоже брошена – постов нет. Объяснили, как легче и быстрей попасть на мост.

Поблагодарив стариков, мы пошли веселей и более уверенно. Шли мы довольно долго и вдруг заметили на улице маячащие фигуры с винтовками. Остановились и попрятались – кто во двор, кто в подворотню – и стали наблюдать.

– Да это наши! – кричит взводный.

Действительно, это оказались офицеры из офицерской роты. Подошли к ним, и взводный стал их расспрашивать о ситуации. Видно, они знали о ней столько же, сколько и мы. Он объяснил им, как легче и скорее добраться до моста, и мы влились в их цепь.

Прошли мы с ними немного, наш взводный, видно, раздумал и отдал распоряжение нам остановиться и дожидаться роты. Недалеко от нас, где мы остановились, почти на углу улицы была какая-то лавка. Из нее вышел какой-то человек и стал что-то раздавать проходящим офицерам. Я немедленно направил свои стопы к лавке. Хозяин ее уже был внутри, и там было трое офицеров. Каждому из них он дал по четвертушке табаку, бумаги и спички, но предлагаемых денег не брал.

– Лучше услужить своим, чем красным, – говорил он. – Все равно завтра они вернутся и все разграбят.

Дошла очередь и до меня. Я попросил его тоже дать мне табаку, бумаги и спичек. Он весело взглянул на меня, улыбнулся и дал просимое. Я поблагодарил его и направился к двери.

– Эй, малый! Стой! – Я обернулся. – На, возьми еще одну, с кем-нибудь поделишься, – сказал он, протягивая мне еще четвертушку табаку.

– За эту уж разрешите заплатить! – И я полез в карман за деньгами.

– Деньги не беру! Кури на здоровье!

Лавка стала наполняться людьми. Поблагодарив его еще раз, я довольный вышел на улицу. Конечно, я ни с кем не поделился, но щедро угощал табаком.

День подходил к концу, соединились мы с ротой, стали делиться своими впечатлениями, кто куда забрел и что видел. На ночлег мы расположились недалеко от моста, было отдано приказание не раздеваться и быть готовыми в любую минуту к выступлению.

Спал я препаршиво, вернее, вовсе не спал. Во-первых, лежали мы вповалку на полу на разбросанной соломе, было тесно, одолевали вши, но больше всего блохи. Они совершенно не давали сомкнуть глаз. Откуда их была такая уйма, не могу себе представить. Я даже был рад, когда нас подняли и мы стали выходить на улицу и строиться.

Было темно, свежий прохладный воздух бодрил, вши присмирели, блохи разбежались, но не все, некоторые еще давали о себе знать.

– Шагом марш! – раздается негромкая команда. – Передай! Не курить!

Колонна медленно зашагала во тьме.

– Митрофан! Ты не знаешь, куда мы идем? – спрашиваю Назаркина.

– В какую-то Некрасовскую.

– Далеко она?

– Ну, это, дорогой, пока японскому командованию неизвестно, – острит он.

Перешли мост и вышли в степь. Прошли уже изрядно, остановились на привале, разрешили курить. Здесь только спохватились, что недостает двух офицеров – поручика Равинского и прапорщика Крановского. Оказалось, что в Усть-Лабинской они остановились отдельно в одной из хат недалеко от того места, где расположилась рота, испросивши разрешение командира 2-го батальона полковника Мухина. Не помню, чтобы было что-нибудь предпринято для их освобождения. Как-то быстро примирились с совершившимся фактом. Правда, высказывали предположение, что они все равно оттуда вырвутся, потому что не все наши части еще вышли из станицы. Предположение, конечно, не оправдалось. Поручик Равинский и прапорщик Крановский остались в Усть-Лабинской, об их дальнейшей участи я ничего не слышал. Удалось ли им вовремя скрыться и уйти или они попали в лапы красных? (Впоследствии, во 2-м походе, удалось навести о них в станице точную справку. Зайдя в хату неказака, они остались отдохнуть и заснули, а наутро хозяин хаты выдал их красным, которые их расстреляли. – Н. Б.)

Ночью мы пришли в Некрасовскую. Встретили нас квартирьеры:

– Четвертый! Сюда!

Идти до нашего расположения пришлось недолго. Наконец-то мы в хате. Нас, видно, уже ждали: на полу была постлана солома, покрытая брезентом, четыре большие пуховые подушки и для каждого кожух на бараньем меху. От предлагаемой еды мы отказались – не в силу того, что были сыты, а просто считали неудобным беспокоить хозяев ночью, – завалились спать.

На другой день я пошел побродить по станице. Вышел на площадь, смотрю – церковь открыта. Я направился в нее. Войдя, я увидел стоящий посреди церкви гроб и группу офицеров около него. Гроб фактически не был и похож на гроб – просто наскоро сбитый ящик. Покойника не видно – ящик заколочен. Я попал как раз к отпеванию. Из алтаря вышел священник и начал панихиду: «Благословен еси Господи». Хор составила эта же группа офицеров, стоящая у гроба. У некоторых из них, видно, бритва давно не прикасалась к лицу, взор глаз грустный и вид утомленный. Вот и «Со святыми упокой» тихо и печально несется в полупустой церкви. Последняя «Вечная память»… Опустился на колени, а в голову лезет евангельское изречение: «Больше сия любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя…»

Кончилась панихида, офицеры подняли гроб на плечи и двинулись к выходу. На улице присоединились еще офицеры, у некоторых из них за плечами были винтовки. Под печальное песнопение и под звуки рвущихся высоко в небе шрапнелей процессия двинулась на кладбище…

Пройдя немного, я повернул к себе домой. Шел я и вспоминал другие похороны, у себя в родном городе, когда хоронили павших партизан, убитых на северных подступах к столице Дона. Обыкновенно эта печальная процессия состояла из трех или четырех катафалков, за ними шли родные и оплакивали рано ушедшего из жизни сына. За процессией шел духовой оркестр и взвод казаков, который при опускании гроба в могилу давал три залпа в воздух – последнее прощай. Здесь же ни катафалка, ни оркестра, а просто из грубых досок наскоро сколоченный ящик. Ни родных, ни близких – некому было оплакивать дорогого и любимого человека. По всей вероятности, никогда и не узнают даже, где и как погиб и где похоронен. Никто и никогда не придет на осиротевшую могилку навестить ее и излить в слезах свое горе.

Эти похороны при необыкновенной обстановке произвели на меня большое впечатление. Даже теперь, по истечении более сорока лет, передо мною, как на экране, воскресает вся картина с ее малейшими подробностями. Высоко в небе белые облачка от разрывов, внизу, за гробом, группа офицеров в сбитых сапогах, поношенных шинелях, с понуренными, грустными и печальными лицами. Идут похороны – которые трудно даже определить, по какому разряду.

Прожили мы мирно и беззаботно и без всяких волнений всего только один день. Вечером пришел приказ быть готовыми к выступлению. Я рано завалился спать, в надежде выспаться до выступления. Подняли нас, наверное, часов в десять, а может, и позже, не помню.

Выхожу сонный, идти нет никакого желания, но надо. Что за ерунда! Почему только наша рота и никого вокруг? Сразу бросается в глаза и берет недоумение. А где же остальные роты?! Ларчик, оказывается, открывался просто. Наша рота получила боевое задание – занять переправу в Усть-Лабинской, то есть мост, и взорвать его, дабы не дать красным возможности преследовать нас. Идем мы не одни, а с нами идет также подрывная команда. Признаться, я лично не видел этой подрывной команды ни по дороге туда, ни обратно.

По выходе из станицы взяли сразу быстрый темп. Иду и про себя ругаюсь: и куда, спрашивается, спешить? Как будто нормальным шагом не дойдем, тем более что до Усть-Лабинской недалеко – всего верст семь-восемь. Иду, клюю носом, спать хочется. Стал отставать.

– Николай! Ты чего отстаешь? – говорит Назаркин.

– А ты куда спешишь? Что, Усть-Лабинской не видал? Все равно ничего не увидишь, темно, – огрызаюсь я.

– Да я лично ничего, для меня совершенно безразлично, да вот Виктор хнычет, идти боится. Говорит, связи с красными нет, а связь, вместо того чтобы идти впереди роты, где-то болтается за ротой.

Во взводе раздается смех.

Наконец, видно у цели, рота остановилась. Показались какие-то конные и о чем-то разговаривают с офицерами. Отделилась маленькая группа людей и скрылась в темноте в сопровождении конных. Нам разрешили сесть, но не шуметь и не курить. Я сел и задремал. Вдруг в ночной тишине гулко раздались выстрелы. Я вздрогнул.

– Встать! Встать! – раздается тихо команда.

Поднялся, послышалось еще несколько выстрелов – и мертвая тишина. Стоим, чего-то ждем. Простояли мы в ожидании чего-то довольно долго. Наконец рота двинулась. Смотрю – поворачиваем назад. Берет недоумение – почему назад? По дороге мы узнали, что конные – это была кавалерийская застава из отряда полковника Корнилова. Они сообщили, что пропуск у красных – «замок» и что с этим пропуском можно смело идти на мост. На другой стороне моста находится застава красных. Наша небольшая группа смельчаков захватила мост и расправилась с их заставой. Но подрывная команда, заслышав выстрелы, удрала. Поэтому мы так долго и стояли – в надежде, что она вернется. Она не вернулась, а нам без нее делать было нечего, поэтому мы идем в Некрасовскую. В оправдание тому, что идем назад, мы успокаивали себя мыслью, что мы возложенное на нас задание выполнили, да вот подрывная команда подкачала.

Вошли в Некрасовскую на рассвете. Я мечтал, что вернусь в старую хату и завалюсь спать. Но мечты только остались мечтами. Остановились мы на окраине станицы и стали чего-то ждать. Стали поговаривать, что мы своего задания не выполнили, что ждем других рот и теперь пойдем целым батальоном. Действительно, показалась колонна, прошла мимо нас, мы пристроились к ней и двинулись по знакомой уже дороге в Усть-Лабинскую.

– А все, братцы, Николай виноват. Не держал связи с красными, поэтому так и получилось. Кабы шел впереди роты, а не болтался сзади, то вместо того, чтобы идти назад, сидели бы мы сейчас в хатах и яичницу бы ели, – острит тот же Назаркин.

– Иди, иди, леший, подожди, они покажут тебе сегодня такую связь и яичницу, что ты долго будешь помнить.

Станица Некрасовская расположена на возвышенности, и дорога на Усть-Лабинскую медленно понижается почти до самой станицы. Еще далеко, до реки, противник заметил наше движение. Высоко в небе показались облачка от разрывов. Раздается команда:

– В цепь! Передай! Николай к поручику Евдотьеву для связи!

Поручик Евдотьев – молодой офицер, весельчак, вечно подтянутый, в прекрасно подогнанном обмундировании, с претензией на шик. Каким я его увидел впервые в Таганрогских казармах в городе Ростове, таким он остался и в походе. Храбрый, хладнокровный в бою и беспощадный к врагу. Припоминается мне случай под Лежанкой, когда мы входили в нее, обхватывая ее справа. Перейдя какую-то маленькую речушку, мы подошли к ветряной мельнице, на которой у них стоял пулемет. Подойдя к мельнице, я увидел кучу людей, лежавших в разных позах один на другом. Создавалось впечатление, что это убитые, которые находились на мельнице и при своем бегстве оттуда далеко не убежали. Мы остановились, обхватив эту кучу полукольцом. Поручик Евдотьев наугад ударил одного из лежавших прикладом. Каково же было удивление, когда этот мертвец вскочил на ноги и закричал:

– Товарищ, товарищ!

– А! Товарищ! – Раздался выстрел, и он мертвым упал на землю.

Он был еще совершенно молодой парень. Это был не единичный случай. Оказалось, что вместе с убитыми были просто-напросто притворившиеся убитыми.

Поручик Евдотьев обладал неплохим голосом и был вечным запевалой в роте. За плечом у него была не винтовка, как у всех офицеров в роте, а мексиканский карабин. Попав в пределы Кубанской области, он сразу преобразился. На нем был уже бешмет и черкеска с вшитыми наглухо погонами поручика. Талия его была перетянута кавказским пояском с хорошим набором ручной работы, у него был не менее хороший кинжал, кавказская шашка и хорошо сидящая на голове низкая каракулевая папаха. Если кто его не знал, никогда не сказал бы, что этот лихой казачий сотник в действительности – пехотинец. Под Филипповскими хуторами он был тяжело ранен в голову и, не приходя в себя, скоро скончался.

Вот к нему я и шел для связи.

Третий взвод, полуоборотом вправо от дороги, большим веером с большими интервалами рассыпается в цепь. Чем ближе мы приближаемся к реке, тем интенсивнее становится артиллерийский обстрел. Стали посвистывать гранаты, при разрыве поднимая черный столб земли. Рвутся далеко за нашей цепью, не причиняя нам никакого вреда. Вот мы подошли к какому-то леску, довольно редкому, с тонкими стволами деревьев. Вправо какие-то хатки, за ними видны какие-то большие сараи. Мы попали уже в сферу ружейного огня, с характерным посвистыванием пуль. Вошли в лесок; свиста пуль почти не слышно, но все время раздается какое-то щелканье над головой, как будто что-то лопается. Мне объяснили, что это разрывные пули щелкают в воздухе, ударяясь о ветки. Прошли лесок, на опушке большие сушильни для кирпича. Оказывается, мы вышли в расположение кирпичного завода. Пройдя сушилки, вышли на открытую небольшую поляну, которая заканчивалась полу-обрывистым берегом к реке.

Наш берег был выше берега противника. На другой стороне, вдоль берега, были насыпаны холмики – противник окопался. На нашем берегу были сложены большие штабеля готового кирпича. Они не были одинаковой величины; тот, к которому мы вышли, был метров двадцать в длину, метров пять в ширину и около двух метров высоты. Эти штабели были расположены вдоль берега с неодинаковыми интервалами между ними. Так, от нашего штабеля, за которым мы скрылись, влево метрах в 40 или 50 начинался другой, меньше нашего, следующий же за ним находился всего в полутора или двух метрах, образуя как бы амбразуру. В эту амбразуру пулеметчики успели уже поставить свой пулемет. Расположились мы за этой кирпичной стеной, изредка вставая и наблюдая, что делается на другом берегу. Сидим, мирно болтаем, и, если бы не стрельба красных, казалось бы, что мы не в цепи, а на привале. Только наш поручик был непоседа. Когда ему надоедало сидеть, он вставал, засучивал рукав черкески, брал карабин, выходил на открытое место и, держа его высоко над головой, грозя им, кричал:

– Сволочь! Перестать стрелять!

Конечно, его команды никто не слушал, а получалось как раз наоборот: они усиливали свой огонь. Постояв немного, он медленно возвращался за прикрытие.

Дело подходило к полудню, и я решил пойти что-нибудь найти закусить в хатах, которые были позади нас. Обошел я три хаты и в них ничего не нашел. Правда, в одной из хат в большой кошелке сидела гусыня на яйцах. Думал я ее спугнуть с яиц и посмотреть: может быть, яйца еще пригодны к употреблению. Но оказалось, что не так легко, как я думал, согнать ее. Она, то сидя, то приподнимаясь, шипя и вытягивая шею, старалась клювом схватить меня за руку. Ну, думаю, не воевать же с ней, – оставил ее в покое. С пустыми руками я поплелся обратно в цепь. Правда, в вещевом мешке у меня были хлеб и сало, но это вечное однообразное меню слишком уж приелось.

Когда я подходил к цепи, красные, заметив меня, участили стрельбу. Было видно, что они уже хорошо пристрелялись, ибо пули взрывали землю то впереди, то по бокам от меня. Я ускорил шаг, чтобы скорее скрыться за кирпичной стеной.

После полудня стрельба стала более интенсивной, как артиллерийская, так и ружейная. Снаряды стали ложиться ближе, видно нащупывая нас; выйти из-за стены было уже рискованно, берег был хорошо пристрелян ими. Мы же сидели молча и берегли патроны. На нашего поручика это мало действовало, он периодически вылезал из-за прикрытия и кричал им:

– Сволочь! Перестать стрелять!

Вдруг видим, что со стороны моста, между деревьями, кто-то бежит, и, видно, к нам. Мы стали наблюдать за ним. Далеко, не добегая нас, он упал. Ну, думаю, залег, уж слишком был силен огонь красных. Что-то долго лежит, начинает закрадываться сомнение о том, что он залег.

– Николай! Побеги узнай, в чем дело! Может быть, нес какое-нибудь распоряжение нам, да ранен, – отдает приказание поручик.

В голове молниеносно создается маршрут, как лучше и более безопасно добраться к нему. Выскакиваю из-за укрытия и, подпрыгивая, как будто бы беру какие-то препятствия на своем пути, что есть духу несусь к пулеметчикам. Запыхавшись, останавливаюсь у пулемета.

Не успел и отдышаться, как пуля ранила первого номера в живот. Не задерживаясь долго, двинулся в дальнейший путь. Вот уже бегу леском, устал, чувствую, что силы оставляют меня, берет сомнение, добегу ли. Но какое-то другое, подсознательное чувство подсказывает, что надо добраться во что бы то ни стало и там залечь. Окончательно выбился из сил – добежал и как подкошенный свалился около него. Это оказался Коренев Александр, нашего взвода. Его я знал мало, слышал только, что он гимназист восьмого класса одной из московских гимназий. Он был убит наповал, пуля попала ему в сердце. Входное отверстие почти и не видно, только кровь на шинели там, где вошла пуля, но выходное представляло из себя жуткую картину. Я обшарил его карманы, ничего не нашел и, набравшись сил, двинулся обратно, несясь во весь дух вприпрыжку. Вот опять пулеметчики; раненый, с бледным как полотно лицом, тихо стонет, то шевелит губами, то откроет рот, как будто хочет набрать воздуху, и издаст тихий, протяжный стон. Бедняга, думаю, выживет ли?! Отдохнул и побежал к себе. Добрался благополучно и доложил поручику обо всем. Возможно, что устно нес какое-нибудь распоряжение, – на этом и успокоились.

Снаряды стали ложиться совсем близко от нас. Один из снарядов угодил в уборную, стоявшую впереди нас, метрах в двадцати или тридцати, на скате к реке. После взрыва осталась только воронка, а уборной как будто там никогда и не было. Кобзырев, который сидел со мною рядом в прикрытии, и говорит:

– Давай полезем в воронку и там заляжем. Ведь снаряд никогда не попадает в одно и то же место.

Я согласился с его доводами, и мы поползли. Добрались до воронки благополучно, но, признаться, лежать в ней – я не сказал бы, чтобы было удобно. Правда, голова и туловище были укрыты, зато ноги торчали наружу. Легли мы с ним на спину, и каждый предался своим размышлениям. Но долго размышлять не пришлось. Одна из пуль попала Кобзыреву в носок ступни. Он стал неистово ругаться, вспоминая всех, кого надо и не надо. Смотрю на его рану – носок ботинка разворочен, пальцев как будто и не бывало, а в подметку врезался расплющенный свинец.

– Ползти сможешь? Полезем обратно!

Взял я его винтовку, и мы поползли в укрытие. За стеной я его перевязал рукавом его же рубахи, но, видно, санитар из меня был плохой. Он все время ругал меня, что я делаю не так и причиняю ему боль.

– Николай! Отведи раненого в тыл! – отдает распоряжение поручик.

Думаю – а где же этот тыл? Близко он или далеко? И кому сдать раненого?

– Пошли, Кобзырев!

Он приспособил свою винтовку вместо костыля, повернув ее дулом вниз, а левой рукой обнял меня за плечи. Идти было очень тяжело. Он часто останавливался и всей своей тяжестью налегал на мои плечи. Как я его ни просил, чтобы он больше опирался на винтовку, а не на меня, но из моей просьбы ничего не получалось. Наконец вышли на дорогу; я окончательно выбился из сил.

– Стой! Ложись! Отдохнем и подумаем, что делать дальше.

Но он почему-то вообразил, что я должен вести его до Некрасовской. Ну, думаю, дудки, это ты меня окончательно в гроб вгонишь! Рана, видно, давала себя чувствовать, он стонал и жаловался на боль. Мне и жаль его было, и одновременно я знал, что до станицы с ним не дойду.

Выручила нас подвода, показавшаяся на дороге, которая быстро приближалась к нам. Я стал посреди дороги, взяв в руки карабин, полный решимости: если не остановится добровольно, то силой заставлю остановиться. Подвода стала. В ней, помимо возницы, была сестра.

– Сестрица! Здесь раненый!

Она быстро соскочила с подводы и подошла к Кобзыреву. Я бесконечно был рад такой удаче.

– Ну, пока, Кобзырев! Поправляйся!

Я скорым шагом пошел обратно. День уже клонился к вечеру, и наступали сумерки, когда я вернулся. Доложил о раненом поручику и примостился за стеной. Вскоре был получен приказ незаметно для противника оторваться от него и идти в Некрасовскую. Вышли на дорогу и со всеми предосторожностями медленно двинулись в станицу. Не слышно ни разговоров, ни шуток, идем молча…

Вошли в станицу, кругом мертвая тишина, изредка нарушаемая лаем собак. По выходе, на ее окраине сделали привал, здесь-то мне и рассказали, как погиб наш командир взвода прапорщик Капранов со своей невестой. Я упомянул раз о нем в своих воспоминаниях «Кореновская», теперь постараюсь остановиться на нем немного подробнее. Прапорщик Капранов, еще совсем молодой офицер, видно, был из одного из последних выпусков школы прапорщиков. Думаю, ему, наверное, не пришлось и побывать на фронте. Сужу потому, что обмундирование на нем было почти все новое, начиная с пояса и погонного ремня и заканчивая светло-серой каракулевой офицерской папахой. Выше среднего роста, шатен и очень интересный, смело можно сказать – красавчик. Откуда он родом из России, не знаю. Взвод он принял в городе Ростове. В его взводе были старые ударники с германского фронта, типичные русские солдаты, за плечами которых было три года войны. Относились они к нему по-отцовски и ласково его называли «наш молодой». Любили его и мы, молодежь, за веселость и за то, что он был такой, как мы. В поход он вышел со своей невестой, бывшей гимназисткой 8-го класса одной из ростовских гимназий. Она была блондинка, среднего роста и очень красивая. Они как бы дополняли друг друга. Она была в солдатском обмундировании, которое, несмотря на то что было сшито по ее размеру, совершенно не шло к ее хрупкой и нежной фигурке.

Они были неразлучны, всегда вместе. В цепи она шла рядом с ним, но только цепь останавливалась, она ложилась за ним, в раздвинутые им наподобие циркуля ноги. Под Усть-Лабинской он находился недалеко от моста. Что побудило его под вечер поднять взвод и идти атакой на мост – никто не знает. Со слов очевидцев – это было безумие. Не только нельзя было думать о какой-либо атаке, но вообще нельзя было подняться – всякий поднявшийся был бы убит или, в лучшем случае, ранен.

Взвод понес большие потери за этот день, но к их стыду надо добавить, что когда поднялся прапорщик Капранов, то за ним поднялась только лишь его невеста. Пробежал он шагов двадцать и был сражен пулей в сердце. Невеста же его не добежала до него шагов пять, была тяжело ранена в лоб и, не приходя в себя, скоро скончалась. При отступлении, в темноте, с них срезали погоны и положили их рядом. Мы искренне оплакивали эти две молодые, жизнерадостные и еще не успевшие пожить жизни, оставленные на поругание и издевательство красным. Сиротливо и грустно стало на душе от услышанной печальной вести. Долгое время еще мысль не могла примириться с действительностью. Остаток нашего 4-го взвода был влит во 2-й взвод, которым командовал поручик Мяч.

Отдохнув и набравшись сил, мы в темноте двинулись дальше. Станица осталась позади, спускаемся вниз, темно, ничего не видно. Вдруг под ногами хлюпает какая-то вода, правда, вода неглубокая. Откуда она там взялась – Бог ее знает. Идем наугад. На горизонте в темноте отчетливо видно большое дерево, что-то горит, и, видно, большой пожар.

Темно, – на горизонте зарево, – под ногами хлюпает вода, – колонна движется вперед.

Ново-Дмитриевская

Наконец – вырвались из этого кошмарного ада. Идем быстро на соединение с Кубанской армией. Позади нас уже сплошное зарево огня, Филипповские хутора, какая-то паршивая болотистая речушка с перекинутым через нее деревянным и тоже довольно-таки паршивым мостиком, станица Рязанская, – и вот мы вышли в расположение аулов.

Под Филипповскими хуторами понесли мы большие потери. Мне кажется, что весь первый удар, и довольно-таки тяжелый, принял наш второй батальон. Потеряли мы батальонного командира полковника Мухина, командира роты капитана Петрова, командира 3-го взвода поручика Евдотьева и многих других.

Встает в памяти бесстрашный полковник Мухин, который был недалеко от нашего взвода, с его хладнокровной командой, похожей больше на команду на учении, при учебной стрельбе, но не в цепи.

– По наступающему противнику, прицел постоянный… – оборачивается к нам и спокойным голосом добавляет: – Не волноваться, целиться как следует и внимательно слушать команду.

Пока идет все это объяснение, густые цепи противника быстро приближаются к нам. Стоишь, а в глазах рябит от этой сплошной черной тучи, движущейся на нас.

Команда «Пли!». Раздается дружный залп. Идут частые, дружные залп за залпом, останавливающие эту лавину. Противник отступил и залег на бугре за рекой.

Целый день идет бой, кольцо сжимается и становится все меньше. Окончательно потерял ориентировку. Где же теперь главное направление? Отовсюду летят пули, простреливаемся со всех четырех сторон. Патроны у меня на исходе, а имел их 120 штук. Винты, сдерживающие ствольную накладку, разошлись, и она скользит по стволу. Вынул тряпку, которая служила мне носовым платком, обвязал ствольную накладку, чтобы не потерять ее. Но от этой затеи пришлось быстро отказаться, ибо при стрельбе видишь только прицельную рамку, а мушки из-за намотанной тряпки, которая образовала горб между прицельной рамкой и мушкой, не видно.

Под вечер справа послышалось отдаленное глухое «Ура», которое, как быстрая волна, катилось к нам. Когда докатилось, подхватили и мы и бегом двинулись вперед.

– Ура! Ура! Передай! Соединились с конницей генерала Эрдели.

Кольцо прорвано – обоз, по нескольку подвод в ряд, двинулся крупной рысью в прорыв.

– Передай! Обозу остановиться! Впереди никого наших нет!

Но это нисколько не подействовало – обоз тем же темпом обгоняет рядом бегущую цепь. Снаряды рвутся то в самом обозе, то около него, создавая панику и замешательство.

Стемнело. Как по волшебной палочке – все затихло. Стали поговаривать, что соединились то с конницей генерала Эрдели, то с армией генерала Покровского, то с Кубанской армией. Так я и не мог понять, в конце концов, с кем же фактически мы соединились. Да и не видно этих соединившихся с нами, ибо опять мы одни…

После Филипповских хуторов у нас произошла перемена начальства. Роту принял полковник Томашевский, впоследствии погибший под Ново-Григорьевской, батальон принял полковник Индейкин, о чем я узнал только в Ново-Дмитриевской, а с нами остался наш поручик Мяч. На нем я хочу немного остановиться, как на моем последнем взводном офицере.

Поручик Мяч – молодой, представительный, стройный офицер, высокого роста, пропорционально сложен, блондин и большой щеголь. В отличном, хорошо пригнанном обмундировании: бриджи синего цвета, офицерский китель, на левой стороне которого, на груди, знак военного училища, какого – не знаю. Вечно чисто выбритый, и создавалось впечатление, что будто он собирается идти в офицерское собрание, а никак не месить 20 или 30-верстную грязь. За плечом – русский карабин кавалерийского образца, на поясе в кобуре револьвер системы «Наган». Я сказал бы, что это был один из самых серьезных молодых офицеров в нашей роте. Не знаю, был ли он кадровый офицер или военного времени, но, судя по всему его поведению, он скорее подходил к кадровому офицерству. В бою – выдержанный, хладнокровный, никогда не забывал о том, чтобы добиваться цели ценою минимальных жертв. Каждый солдат ему был дорог. Безрассудно взвод не поднимет, где надо залечь – заляжет, где надо выждать – выждет, но где нужен стремительный и быстрый удар, там уж не отставай!

Он умел поддерживать ту непосредственную и живую связь с солдатом, которая дается только людям, долгое время общавшимся с ним. Беспощадно цукал тех, кто начинал стрельбу без команды. Вечного своего «Береги патроны!» и сам он строго придерживался, говоря: «На эту сволочь и патрона жалко, ее надо только штыком». Благодаря тому, что в нашей роте преобладало большинство учащейся молодежи, он не был так строг к нам, а мы в нем видели как бы старшего своего товарища.

После станицы Рязанской мы вошли в расположение аулов, которые, признаться, я и забыл как называются. Помнится только то, что в некоторых из них почти не было мужского населения. Одних побили красные, другие скрылись в горах. Много нам рассказывали о бесчинствах, совершенных красными. Оставшиеся же нас гостеприимно и радушно встречали.

Погода явно не благоприятствовала нам. Дожди, которые шли почти каждый день, размыли дороги, затопили поля и вывели реки из их берегов. Так мы добрались до аула Шенджий, о котором я как-то мало и помню. Не то он был мал сам по себе, так что не мог вместить всю нашу армию, либо мне уж на роду было написано невезение. Попал я в саклю, где не было места ни лечь, ни сесть. Стояли мы так тесно один около другого, что если хотел повернуться в другую сторону, то это удавалось не без усилия. В памяти остался столб, стоящий посреди сакли, на вбитом в него гвозде висел кавказский поясок. Вот, прислонившись к этому столбу, я и провел всю ночь. У дверей во вторую комнату стоял хозяин-черкес, охранявший вход в женскую половину. Мысленно беспощадно ругал я и его, и их обычаи. Что за глупость, думал я, что сделается с его женской половиной, если мы даже и увидим их? Я готов был поклясться ему, что зажмурю глаза и не взгляну на его женщин в продолжении всей ночи, только предоставь мне немного места, чтобы я мог лечь или сесть.

Утром, утомленный от бессонной ночи, я двинулся на Ново-Дмитриевскую. С утра шел мелкий противный дождь, небо посерело от тяжелых низких туч. Дорога превратилась в сплошное болото, местами в вязкую, местами в жидкую грязь. Ноги сразу промокли, и в них хлюпала холодная вода. Прошли не так много, как повалил снег, крупными белыми хлопьями быстро покрывая местность. Начал усиливаться мороз, а через каких-нибудь полчаса вся местность была уже покрыта белой пеленой. Колонна расползлась, каждый искал дорогу, по которой легче было бы идти. Но это были напрасные усилия, ибо везде было одинаково.

Я шел уже без всякой дороги, ноги утопали, как будто в слоеном пироге, нижним слоем которого была вода, за нею – грязь, а верхний слой – снег. Подошли, видно, к маленькому когда-то ручейку, который теперь вышел из своих берегов и превратился в маленькую речушку. Я не пожелал его переходить там, где переходили все: мне показалось, что там глубоко, то есть вода доходила выше колен. Я стал искать брода помельче. В одном месте я как будто нашел его и двинулся на другой берег ручья. Но оказалось, что глубина его такая же, как и в том месте, где я не хотел переходить. Выбираясь на другой берег, я поскользнулся и скрылся под водой.

Когда я, наконец, выбрался на берег, я был совершенно мокрый. Одно спасение, думаю, это набраться сил и по возможности прибавить шаг. На мне быстро все обледенело, и я превратился в ледяную сосульку. Рук нельзя было согнуть, шинель замерзла колоколом, и мои пятки при ходьбе бились о ее край. Проезжая мимо меня, пулеметчики предлагали мне сесть к ним в тачанку, но я отказался, зная, что если сяду, то замерзну. Я выбивался из сил, еле тянул ноги и ничего не мог предпринять для облегчения своего трагического положения. О, счастье! Впереди показались какие-то жилые строения. Это оказалась экономия, и рядом с нею было разбросано несколько хат.

Я вошел в громадный двор, который представлял из себя квадрат, окаймленный большими строениями. В конце двора, в правом углу находилась маленькая низкая хатенка – я и направился в нее. Для чего она служила в экономии, я не знаю и до сегодняшнего дня. Она состояла из маленьких сеней и единственной большой комнаты, в правом углу которой находилась громадная плита, в левом углу громадный стол и вокруг него лавки. Войдя, я увидел двух босых добровольцев, сидящих на лавке; их обувь сушилась на близко придвинутой к плите скамейке. Я примостился на ней и с большим трудом стал раздеваться.

Я снял с себя все и остался, как говорят, в чем мать родила. Развесив свои пожитки так, чтобы они как можно скорее сохли, сам я взобрался на скамейку около плиты и стал клевать носом. Это было не слишком приятное удовольствие: несмотря на то что было жарко, все же чувствовалось, что ты совершенно голый. Через некоторое время вошли еще два человека и тоже принялись сушиться. Я не сказал бы, что мы были слишком долго в хате, как вдруг открывается дверь, входит доброволец:

– Что вы сидите?! Армия давно уже ушла – никого нет!

Эта новость ошеломила нас. Мы стали быстро одеваться. Некоторые мои вещи высохли, но большинство из них были еще полусырые, но было не до этого, надо было спешить. Одевшись, вышли во двор – ни души, кругом тихо и пусто. Вышли из экономии, зашли в крайнюю хату, расспросили дорогу на Ново-Дмитриевскую и двинулись в путь. За экономией мы вошли в лес и сразу попали в сплошное море воды, которая доходила почти до колен. Дороги не видно, только догадываешься, что это дорога, по большой просеке. Бродили мы в этом лесу с час, но ожидаемой опушки леса, как нам объяснили, не обнаружили. Решили вернуться обратно и взять с собой проводника. Добравшись опять до экономии, вошли в первую же хату около леса. Войдя в нее, были крайне удивлены, увидев двух добровольцев, мирно пьющих чай. Когда же мы рассказали, что в экономии только одни мы, они поспешно стали собираться. Один из этих добровольцев был кавалерист, который предложил нам остаться в хате, согреться чаем, пока он быстро объедет все хаты и узнает, нет ли еще отставших. Я с радостью согласился на его предложение. Мы мирно уселись за чаепитие. Но прошло немного времени, и он вернулся в сопровождении еще пяти человек. Теперь нас собралась внушительная группа в 12 человек, с одним конным. Нам нечего было бояться – в случае чего мы могли бы принять бой.

Расспросив еще раз дорогу на Ново-Дмитриевскую, наша группа двинулась в поход. Вошли опять в тот же лес и, утопая по колено в воде, двинулись вперед. Наш кавалерист исполнял теперь функции разведчика: он выезжал вперед нас, возвращался обратно и объяснял нам наш дальнейший путь. Наконец вышли из лесу на большую поляну, а за нею опять лес. Перешли поляну, вошли в лес – и опять вода. Здесь нам стали попадаться подводы, тачанки, зарядные ящики, сложенные в фигуры ящики с патронами, и все это занесено снегом. Вышли из лесу, прямо перед нами показалась какая-то экономия, влево какая-то довольно бурная речушка. Не доходя экономии, сворачиваем влево, переходим речушку по маленькому узкому мостику. Но опять наше несчастье – мостик оказался посреди разлившейся речки, пришлось вброд добраться до него, но слава Богу, что было неглубоко. Перейдя, поднимаемся немного в гору, и перед нами расстилается степь. Идти трудно, ветер крутит снег, слепит глаза – устал я порядочно.

По степи мы растянулись гуськом, я иду последним. Дело к вечеру, смеркается, я потерял из виду шедшего передо мной, только сплошная пелена снега. Я стал всматриваться в следы, оставленные ими, и идти по ним. Стемнело окончательно, усилился ветер, следы замело снегом, началась метель. Теперь иду наугад, отдался воле Божией. Шел так приблизительно с час, выбился из сил, остановился. Стою и думаю: что же делать дальше?! Сперва была мысль – снять карабин и дать несколько выстрелов в воздух: возможно, что ушедшие вперед услышат и окажут помощь. А вдруг где-нибудь поблизости красные – тогда что? От этой мысли я отказался. Тогда я присел на землю, сложил ладони рупором и стал кричать: «А… а… а…» – во все стороны. Повторил это несколько раз – никакого впечатления. Только ветер свистит да снег крутит…

Двинулся дальше. Идти становилось все тяжелее, ветер своими порывами почти совершенно не дает идти. Проблуждал еще, верно, с час, остановился отдохнуть. Кругом темнота да ветер свищет. Вдруг порыв ветра донес до меня блеяние овец. Я напряг весь свой слух, чтобы определить, с какой стороны это блеяние. Но оно долго не повторялось, и я решил, что это мне просто показалось. Собрался продолжать свой неотрадный путь, как опять ветер донес блеяние – с левой стороны. Я направился в ту сторону, часто останавливаясь, прислушиваясь, приседая к земле и всматриваясь в даль, но, кроме снега, ничего не видно. Опять послышалось блеяние, но уже с противоположного направления. Я стал в тупик. Мне уже казалось, что это просто-напросто мое воображение, что не существует никакого блеяния, а просто нервы напряжены до предела. Вдруг опять блеяние – и из того направления, куда я шел. Нет, думаю, это не воображение, а факт: где-то близко овцы. Но где?! Я двинулся вперед и скоро вплотную уперся в стену хлева. Меня охватила такая радость, что я стал чуть ли не танцевать. Ну, думаю, спасен! Ощупью стал продвигаться вдоль стены хлева, ища в него вход. Иду, а сам думаю: сгоню всех овец в один угол, сам засяду среди них и дождусь утра. Найдя вход, остановился. Постой, думаю, раз есть хлев с овцами, ведь должно быть где-то поблизости и жилое помещение. Решил оторваться от хлева, но далеко от него не уходить. Пройдя шагов 10–15, я свалился вниз на что-то мягкое. При падении карабин, висевший за спиной, больно ушиб мне голову. Придя в себя, стал ощупывать, на чем я сижу, – оказалась солома. Неплохо, думаю, зароюсь в нее и переночую. Поднявшись, стал очищать снег вокруг моего будущего ночлега, как вдруг моя нога поскользнулась, я поехал вниз и сел на снег. Что за чудо?! Передо мною шагах в сорока стоит маленькая хатенка, в окне светится огонек, дверь открыта, и на пороге стоит старая женщина.

Одновременно я обрадовался и испугался. А что, если здесь красные?! Я медленно направился к хатенке:

– Бабушка! Нельзя ли у вас переночевать?

Она стала всматриваться в темноту.

– О!.. Родимый, иди! Здесь много уже солдат!

– Каких солдат, бабушка?

– А что, я знаю, родной? Вот недавно только пришли!

– А офицеры у них есть?

– Здесь нету, а вот там, в экономии, – там много!

Она показала рукой в темноту, где я ничего не увидел. Слава Богу! Наши! Я смело двинулся в хату. Каково же было мое удивление, когда в ней оказались все те отставшие, с которыми я шел. Они искренне обрадовались моему появлению.

– А мы думали – погибнешь!

Оказывается, конный несколько раз возвращался для того, чтобы найти меня, но из-за метели блуждал сам и не мог ориентироваться, чтобы выйти на старую дорогу.

Только на другой день, когда прекратилась метель и я шел уже в Ново-Дмитриевскую, мне стало понятно, почему я так долго блуждал. Возьми я с самого начала влево, а не вправо, как я взял, я быстро достиг бы этой экономии.

Хорошо выспавшись и как следует высушившись, на другой день наша маленькая группа в сопровождении четырех конных двинулась в Ново-Дмитриевскую. Погода была хорошая, светило солнце, идти было не так тяжело по уже проложенной дороге. Через речку у станицы нас перевезли конные, и, поднявшись на бугор, мы вошли в станицу. К обеду я попал в хату нашего взвода, явился к поручику и рассказал ему о своих мытарствах.

Хата, в которой мы стояли, была брошена своими хозяевами, которые ушли с красными. На основании этого мы стали полными хозяевами оставленного имущества. Кур, уток и свинью мы съели сами, а коров забрали у нас в полковую кухню. Попал я как раз к обеду, довольно вкусному и сытному. Покушав, завалился спать, догонять все невыспанное время.

Проснулся вечером. В хате вместо лампы горел сальничек, то есть кусок пропитанной маслом тряпки, свешивающийся с блюдечка. По-моему, он больше давал копоти, чем света, но на это никто не обращал внимания. Поручик Мяч сидел за столом, улыбался и слушал фантазию Черкасова. На печке лежал сам фантазер, здоровенный семинарист Черкасов. На нем, думаю, не мешает остановиться, ибо это был забавный и оригинальный ударник.

Он был из Новочеркасской духовной семинарии, а поскольку у нас всех семинаристов дразнили «свечкодуями», то и за ним утвердилось это прозвище, и к его фамилии иногда добавляли – «свечкодуй» Черкасов. Он на это нисколько не обижался, а только добродушно улыбался. Голосом он обладал довольно-таки низким, как, по-моему, и полагается семинаристу. Мне не раз приходилось останавливаться с ним на ночлег в одной и той же хате. Входя в хату, он останавливался на ее пороге и глубоко носом вбирал в себя воздух.

– М-м-м… Неладно!

– Что – неладно? – спрашивал я его, озадаченный.

– Потяни воздух!

Я старательно тянул носом воздух, подражая ему.

– Ничего не чувствую!

– А ты потяни еще раз!

Приходилось тянуть еще раз. По-моему – ничего!

– Как ничего?! Мертвечиной пахнет! – и шел в другую хату, оставляя хозяйку в удивленном и неловком положении.

В другой хате повторялась та же самая процедура, и только в третьей, а иногда в четвертой хате, после тщательного экзамена ее запаха, он останавливался. Первое, что он делал, – спрашивал у хозяйки ножницы и обрезал полы шинели, на которой была свежая грязь. Как он ни старался, чтобы было обрезано ровно, у него ничего не получалось. Обрезанный низ получался не только зигзагообразным, но и кривым. Он нисколько этим не смущался, говоря, что в следующий раз подровняет. В Ново-Дмитриевской это была уже не шинель, а куртка, из-под которой на добрую ладонь висели грязные карманы.

– Черкасов! Ты бы и карманы обрезал, а то как-то некрасиво получается, – говорили ему.

– Не в красоте, а в удобстве дело. Карман – это тот же вещевой мешок, в нем и махорочка с бумажкой, а иногда и кусок сала с хлебом – как его обрежешь? – возражал он.

Вот этот-то Черкасов, лежа на печи, фантазировал о том, как мы будем входить в город Екатеринодар.

– Конечно, красные из города уйдут до нашего прихода. Спрашивается, какой же им смысл затевать бесполезный и бесславный бой? Ведь они окончательно убедились в том, что остановить нас они не могут, везде мы им бьем морду.

Открывается дверь, входит ударник.

– Шестая здесь?

– Да!

– От шестой связь к батальонному, к полковнику Индейкину!

– Это с каких пор у нас в полку развелись индейки?! – острю я.

За неуместную остроту поручик цукнул меня и сказал, чтобы я собирался.

– Так и знал, – бурчу я, недовольный. – Неужели на мне свет клином сошелся? Как что – Николай!

– Николай! Не разговаривай, а скорее собирайся, – приказывает поручик.

Явился я к полковнику Индейкину, и, когда сказал, что это связь от 6-й роты, он внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Я сразу почувствовал, что острота, пущенная мною в хате при ударнике, ему уже известна.

Я расположился в кухне, где до моего прихода уже были двое. Один из них – перс из 7-й роты, а другой тот самый, что был у нас в хате. Поведение перса мне показалось немного странным и подозрительным: он часто выходил и где-то пропадал. Когда все улеглись спать, он под большим секретом сообщил мне, что на чердаке сарая, стоящего во дворе, хозяином спрятан чай, сахар и другие вещи. Но его интересует только чай и сахар, и не согласился ли бы я войти с ним в компанию. На моей обязанности было бы стоять на страже и предупредить его на случай опасности. Я дал свое согласие, но в тот момент, когда он спускался с лестницы после своей экспедиции, на крыльцо вышла хозяйка и видела всю эту сцену. Она ничего не сказала, но на другой день полковник нас просто выгнал и приказал, чтобы роты немедленно прислали других людей для связи.

В ту же ночь мы вышли на мост в заставу. Ночью красные повели наступление на станицу. Отчетливо видны движущиеся фигурки на снегу. Идут они медленно – приблизились к нам.

– Идем бить кадетов! – кричат они.

Поручик отвечает, что здесь не кадеты, а корниловцы.

– Белопогонники… – И добавляют крепкое словцо.

Подпустили совсем близко.

– Встать! Слушать мою команду! – отдает приказание поручик Мяч громким голосом, так, чтобы слышал противник. – Батальон!.. Пли!

Дружный залп нарушает ночную тишину.

– Брешете!.. – Опять крепкое словцо. – Вас там пять человек, а не батальон.

У моста заработал пулемет, и их цепь покатилась назад, оставляя убитых и раненых на снегу.

Мы же завели песню:

Простояли мы в Ново-Дмитриевской целую неделю. Вот где мы действительно отдохнули, подчинились и хорошо подкормились! На седьмой день вечером мы опять зашагали по колено в грязи и в воде, держа путь на Ново-Григорьевскую, под звуки артиллерийской канонады противника.

Екатеринодар – Дядьковская – Новочеркасск

Пришел и конец нашему блаженству в Ново-Дмитриевской. Хорошо отдохнули, подкормились и набрались сил. Выступили из Ново-Дмитриевской мы вечером. На дворе темно, сыро и неприветливо. Грязь невылазная, и с трудом вытягиваешь ноги. Тяжело двигаться, грязь засасывает ноги. Иногда приходится наклоняться, рукой держать ушки сапога и тогда только вытягивать ногу. Перед самым мостом я все-таки не избежал своей горькой доли. Правый сапог остался в грязи, а наружу, к моему горькому огорчению, показалась босая нога. Портянка осталась в сапоге. Я стал рукой нащупывать в грязи свой сапог, балансируя на одной ноге. Едущие за мною толкнули меня, я потерял равновесие и голой ногой погрузился в холодную густую грязь. Нащупав сапог и вытянув его из грязи, я вышел из колонны. Руки, нога, да и весь я был замазан грязью. Вытерев руки и ногу о полы шинели, я обмотал туго портянку и с трудом натянул сапог. В подавленном настроении поплелся догонять роту.

Перейдя мост, идти стало легче, густая засасывающая грязь сменилась жидкой, но сразу промокли ноги, и в них чмокала грязь. Идешь наугад – темнота, ничего не видно. Ноги то попадают в ямки, то скользят на кочках…

Красные, видно, знали о нашем выходе из станицы, обстреливали нас редким орудийным огнем, не причинявшим нам абсолютно никакого вреда. Где-то рвались шрапнельные снаряды, и эхо вторило им в ночной тишине. Куда они стреляли – не знаю, да глубоко убежден, что едва ли отдавал себе в этом отчет и сам стрелявший. Благо что снарядов много. Прекратился обстрел, только слышно, как булькают ноги в жидкой холодной грязи.

Шли мы очень долго, сделали только один привал, и то короткий. На привале не пришлось и отдохнуть, ибо ни лечь, ни сесть было нельзя. Так и пришлось простоять на одном месте, переступая с ноги на ногу. Вошли в лес, идти стало тяжелей, ноги все время цеплялись то за коряги, то за ветки. Чувствую усталость – хочется спать. Устал, видно, не только я, колонна тоже движется медленно; то остановимся, видно, что впереди не все в порядке, то опять движемся вперед. Тихо передали, чтобы соблюдать полную тишину. Ну, думаю, значит, у цели, где-то близко противник. Мои предположения не обманули меня. Вдруг ночную тишину нарушил глухой выстрел, и эхо покатилось по лесу. Сон и усталость как будто бы сняло рукой. Негромкая команда:

– В цепь! Держать связь с соседями и не отставать!

Повернул полуоборотом вправо, стал пробираться между кустами и деревьями и всматриваться в темноту, чтобы не потерять из виду соседей.

Медленно двигаемся вперед. Лес ожил. Запели пули свою зловещую заунывную песенку, летят ветки, сбитые ими. Влево застрекотал пулемет, ему отозвался другой, правее меня. Стрельба слилась в один сплошной шум. Прибавили шагу, и я вплотную уперся в плетень, доходивший мне по грудь. Зачем он оказался в лесу, каково было его назначение – не знаю и по сегодняшний день. Впереди видны вспышки винтовочных выстрелов, а правее меня тонкая струйка огня – строчит пулемет. Примостил карабин на плетень и начал стрельбу по вспыхивающим огонькам. Некоторые из пуль стали попадать в плетень. Я присел на корточки, но, когда одна из пуль просвистела над самым ухом, я решил лечь. Ох! как не хотелось ложиться в эту жидкую ледяную грязь, но я все-таки лег. Меня сразу охватил озноб. Удовольствие было далеко не из приятных. Но слава Богу, лежать почти и не пришлось.

– Передай… Вперед!

Я поднялся и не перелез через плетень, а в буквальном смысле перевалился через него и упал в грязь. Поднявшись, я был весь в грязи; поспешно вытерев руки об шинель и убедившись, что вижу своих соседей, быстро двинулся вперед.

Противник открыл ураганный огонь. Влево, видно, пошли в штыки. Кричат «Ура!». Мы идем молча, но быстро. Лес стал редеть, стало как будто бы светлей, вышли на опушку леса и недалеко от нее наткнулись на брошенные окопы товарищей. Не задерживаясь, тем же скорым шагом, когда уже почти рассвело, мы достигли окраины станицы Григорьевской. Бой почти затих, только в некоторых местах то раздастся трескотня выстрелов и быстро заглохнет, то послышатся одиночные выстрелы. «Товарищи» покинули станицу. В этом ночном бою мы понесли большие потери, потеряли мы здесь и нового своего командира роты капитана Томашевского.

В станице мы сделали дневку. В одном из домов расположился штаб полка, у крыльца этого дома стояло захваченное знамя красных. Признаться, затрудняюсь и сейчас, как назвать это красное полотнище, прикрепленное к древку, и на нем боевой лозунг «товарищей»: «Смерть корниловским бандам и филимонам». В этом «красочном» лозунге для меня не совсем было понятно слово «филимонам». Что за звери, думаю, эти филимоны и почему их прилепили к нам, корниловцам? На мой удивленный вопрос о филимонах мне объяснили, что это – фамилия войскового Кубанского атамана, полковника Филимонова. После этого стал понятен и весь лозунг. Другое красное полотнище лежало на крыльце при входе в дом и служило вместо половой тряпки, о которую вытирали ноги.

В станице немного отдохнули и рано утром на следующий день опять двинулись месить кубанский чернозем. Сейчас как следует и не помню, но, кажется, в этот же день мы ввязались в бой у подступов к станице Георгие-Афипской. Завязался у нас бой уже к вечеру, сужу по тому, что мы долго двигались днем походным порядком до того, как начали бой. Бой был жестокий и упорный, но мы сбили «товарищей», и они стали отступать к станции. Кругом степь – равнина, далеко видно вокруг. Вдали – станция, на ней дымки, не то бронепоезд, не то маневровый паровоз. Наступаем быстро. Останавливаюсь, с моим карабином несчастье, выбрасыватель не берет гильзы. Стал рассматривать и возиться с ним, но, убедившись, что ничего не сделаю, решил, что исправлю, когда приду на станцию. Пока с ним игрался, отстал порядочно от цепи. Вскинув его за плечо, двинулся догонять цепь. На станции показались высокие столбы черного дыма, красные что-то взрывали. Не прошел и шагов тридцать, как увидел – наискось ко мне приближается какой-то человек. Я замедлил ход, кто бы это мог быть – думаю. Не доходя до меня, можно было сразу определить, это был офицер, уже в летах и прихрамывал на одну ногу. Поравнявшись со мною, я увидел на нем погоны полковника, одна нога была короче другой, и на ней ботинок с высоким задником. «Что, доброволец, устали?!» Я объяснил мое несчастье и причину, почему отстал. «О! Да мы с вами друзья по несчастью! А я не могу открыть затвор, что-то заело. Ну, идемте вместе».

Впереди опять завязался бой. Мы не спеша двинулись вперед. По дороге он меня расспрашивал, кто и откуда я. Пришлось в кратких чертах дать свою биографию. Бой, видно, шел уже к концу. Идем медленно и разговариваем. Вдали виден железный мост, а вправо потянулся низкорослый кустарник. Вдруг, как из земли, вырос в шагах шестидесяти, а может и больше, здоровенный матрос, в расстегнутом бушлате с бескозыркой набекрень. «Товарищи! Какого отряда?!» От неожиданности я опешил. Мой же полковник совершенно спокойно кричит ему: «Корниловцы!» – и снимает винтовку с плеча. «А я большевик. Бейте меня…» – крепкое словцо. Пока я приходил в себя от этой неожиданной встречи, полковник вскинул винтовку к плечу. Матрос же бросился быстро убегать в направлении железного моста. Мы долго следили за ним, пока он не скрылся. Первым нарушил молчание полковник: «Вот это сюрприз! Хорошо, что у него не было оружия, а если бы было, что бы мы с вами делали, доброволец?! Он бы нас перестрелял, как кур. Вот этот случай лишний раз доказывает, что, помимо винтовки, надо иметь еще при себе всегда револьвер». Я же подумал про себя и пришел к другому заключению – надо не отставать от цепи, чего впоследствии и придерживался.

Это неожиданное, столь загадочное происшествие не только озадачило нас, но и задало нам неразрешимую загадку. Какими судьбами за нашей цепью появился матрос? Полковник объяснил это очень просто: что, по всей вероятности, он притворился убитым, и цепь его миновала. Это предположение имело некоторые основания, ибо я сам видел лежащих убитых. Но все это только предположения, а действительности мы не знали. По дороге полковник рассказал мне и историю о своей короткой ноге. На Западном фронте, в одной из атак на немецкие окопы, он был ранен в ногу, недалеко от этих окопов. Атака захлебнулась, и наши отступили, оставив раненых на поле сражения. Когда же наступила ночная тьма, появились немецкие санитары. Подойдя к нему и осветив его электрическим фонариком и убедившись, что это русский, один из них почти в упор выстрелил в него. Только благодаря темноте он не убил его, но попал во вторую, нераненую ногу и раздробил кость. Думая, что они покончили с ним, – ушли. Только на другой день, рано утром, после успешной нашей атаки, он очутился в нашем лазарете. Он считал это просто чудом, что не умер. Об этом эпизоде он не мог говорить спокойно. Ненависть к немцам сквозила в каждом его слове (фамилии этого полковника не знаю, но был бы бесконечно рад, если он еще жив, списаться с ним и вспомнить этот эпизод под Георгие-Афипской. – Н. Б.).

Так мы добрались до станции, которая представляла из себя сплошной хаос. Кругом грязь, мусор, разбросанные патроны, гильзы, ящики и в довершение всего между колеями походная кухня с полугорячим борщом. Некоторые вагоны горят, но они откатаны от других составов. Роту я отыскал быстро, она была здесь же на станции. После Георгие-Афипской перепуталось у меня все. Идем день и ночь, и бесконечные плавни в памяти только и осталось, беспрерывный тяжелый поход, да кругом вода, вода и вода. На второй или на третий день изнурительного тяжелого похода в воде и грязи, без отдыха и сна, наконец, мы добрались к переправе, расположенной недалеко от станицы Елизаветинской. Около переправы был небольшой аул, названия его не помню. Ну, думаю, слава Богу, отдохнем. Но отдохнуть, к моему большому прискорбию, не пришлось.

Первым был переправлен на другую сторону наш Корниловский Ударный полк. Переправляться мне лично пришлось на небольшой лодке. Собравшись на другом берегу, двинулись в станицу Елизаветинскую. Мои мечты на отдых не оправдались и здесь. В станице мы не задержались, а только прошли ее и, выйдя из нее, стали в сторожевое охранение. О самой станице почти ничего не могу сказать, кроме того, что шли по ней долго – значит, большая, хаты хорошие, и станица богатая. В эту же ночь, в заставе, я почувствовал себя плохо. Правда, я чувствовал и немного раньше, что мне не по себе, что-то творится со мною, но приписывал это большой усталости и недосыпанию. В заставе почувствовал, что дело мое паршивое. Для смены поста я подняться уже не мог, а с наступлением утра мой друг отвел меня в лазарет. Добрались мы с большим трудом, у меня была большая слабость и кружилась голова. Дежурная сестра попробовала мою голову, пульс, посмотрела язык, глаза и заявила, что я должен остаться в лазарете. О, как я не хотел этого! Я стал доказывать сестре, что я не настолько уж плох, чтобы меня оставлять в лазарете. А вот если бы она была так добра и дала бы мне какие-нибудь порошки для облегчения моего состояния, за это бы я был ей премного благодарен. А надо заметить, что в чудодействие порошков я глубоко верил. Убедить сестру не удалось, она категорически заявила, что я больной, и, видно, болен серьезно, и что мой друг может быть свободным. Взяла меня под руку, повела в одну из комнат и уложила на соломе, постеленной на полу. Не знаю и до сегодняшнего дня, что за болезнь была у меня. Когда я лег, я действительно убедился сам, что дело мое швах. Да, я болен, но – чем?! Этот вопрос я неоднократно задавал сам себе, но ответа на него не находил. Я совершенно раскис, есть мне не только не хотелось, но я чувствовал даже какое-то отвращение, но зато меня мучила нестерпимая жажда. Я все время просил пить, пить и только пить. Ночью как будто стало легче, не было жажды, но я ужасно мерз, а к утру совершенно забылся. Проснулся утомленным и разбитым. Я хотел подняться, правда, мне удалось это, но стоило больших усилий. Я шел как пьяный, думая, что вот-вот упаду. Комната стала наполняться ранеными партизанами, послышались стенания, стоны, но большое впечатление на меня произвел тяжело контуженный молодой офицер, который лежал третьим от меня. Он то конвульсивно бился, то поднимался, становился на колени, раздевался до пояса, оставаясь совершенно голым, и шептал молитвы. Молился он пять, а иногда минут десять, после чего опять одевался и ложился, чтобы через минут тридцать или сорок возобновить то же самое – раздевание, молитва, одевание. Представления о времени, по-моему, у него не существовало, ибо он проделывал это с той же методичностью и ночью. Я искренно его сожалел, о дальнейшей судьбе этого глубоко несчастного человека я не знаю. Я никогда не предполагал, что контузия может так отозваться на нервной системе человека. В моей памяти, с полувековой давностью, с необычайной силой и яркостью встает суровая и жуткая эта картина. Потерял и я счет дням, силы меня постепенно оставляли, я ничего не ел и был бесконечно рад, что ко мне никто не пристает, – меня как будто бы забыли. Но в одно прекрасное утро сестра насильно заставила съесть чашку горячего бульона и маленький кусочек курицы. Иногда я с большим трудом поднимался, но перед моими глазами все кружилось, и рад был, когда опять валился на солому. В последний день пребывания в станице, после обеда, сестры были чем-то обеспокоены, о чем-то шептались, искоса поглядывая на нас. И вдруг пришла зловещая новость – Корнилов убит. Только и было слышно – Корнилова с нами нет. Что дальше?! Позже сестра сообщила приказ генерала Алексеева о том, что в командование вступил генерал Деникин. Признаюсь откровенно, в то время это имя ничего не говорило ни моему уму, ни сердцу; хотя и знал, что такой генерал у нас в армии есть. Синонимом глубокой веры, нашей непобедимости было имя генерала Корнилова, и вот этот стержень был вынут из души армии. Известие о гибели генерала Корнилова на меня произвело большое впечатление, но не вырвало веры. Я думал, что мы переживем и это большое постигшее нас горе, не было у меня и никакого сомнения в том, что победить нас нельзя, на то мы – корниловцы. Вечером сестра объявила нам, что кто может двигаться без посторонней помощи – должен собираться для погрузки на подводы. Я поднялся, с трудом добрался до двери, но вспомнил, что карабин и патроны остались под соломой, пришлось вернуться и забрать их. При выходе во двор, после больничного спертого воздуха, меня обдало прохладой свежей ночи, у меня закружилась голова, и я прислонился к стене. Подоспевшая сестра отвела меня к подводе. В ней уже кто-то лежал. Помогла мне взобраться в нее, и я улегся рядом с лежавшим, причем его ноги были перед моим носом, положила рядом карабин и патроны, после чего мы медленно двинулись в ночную темноту. После выезда за станицу, подводу начало немилосердно швырять из стороны в сторону. Мой сосед по несчастью стонал и ругал меня, что мои ноги толкают его в рану и чтобы я их убрал. На его неудовольствие и ругань я совершенно не реагировал, а только думал, что ты так же мешаешь мне, как и я тебе. Самочувствие у меня было плохое, ехали мы томительно долго. О! Господи! Когда же будет конец этой тряски?! Впоследствии я познакомился со своим соседом. Он оказался казачьим офицером, Партизанского полка, был ранен в грудь под городом Екатеринодаром. В Великую войну он, оказывается, был вместе в одном полку с моим отцом на Западном фронте и прекрасно его знает. После нашего знакомства мы стали с ним большие друзья и проделали вместе путь до станицы Дядьковской. По прибытии в Немецкую колонию разыскали меня мои друзья, первым пришел мой друг Николай. Его рука покоилась на перевязи, а кисть руки вся забинтована, он был ранен под городом. Рассказывал мне о боях, как он был ранен, кто убит и кто ранен. От него я узнал, что наш доблестный командир полка полковник Неженцев убит, взводный командир поручик Мяч ранен, фельдфебель убит. В общем, от роты остались рожки да ножки. Пришли Иван и Митрофан, Иван, как всегда, что-нибудь да притянет, не изменил себе и на этот раз, принес почти пол-окорока, но из него я оставил себе маленький кусочек, а остальное вернул ему. Рассказывал и он о боях под городом, но они на него не произвели такого большого впечатления. Он всегда сравнивал с боями на западном фронте и заканчивал «вот це были бои». Митрофан же, наоборот, был печален и в подавленном настроении, бои под городом отразились на нем. Большие кровавые потери полка наложили отпечаток на его переживания. Пожелав мне скорого выздоровления – ушли. В колонии стояли мы целый день, красные беспрерывно нас обстреливали беспорядочным артиллерийским огнем. Снаряды ложились везде, редкий из них достигал цели. Под вечер картина резко изменилась, огонь их усилился, снаряды ложились уже более метко. Было отдано распоряжение обозу вытягиваться в походную колонну. Дошла очередь и до нас, когда почти стемнело. Не успели мы и выбраться из колонии, как справа послышалась ружейная стрельба, а за ней крики «Ура!», после чего наступила тишина. Здоровье мое не улучшалось, а, наоборот, шло к худшему. Перед рассветом впереди начался бой, но короткий, а на заре мы переехали железнодорожный переезд. Слева от него стояла черная махина подбитого паровоза. На станцию Медведовскую въехали рано утром и, не останавливаясь в ней, двинулись дальше. Силы меня совершенно оставили, и я был в полузабытьи. Смутно представляю, что где-то остановились, куда-то вели и уложили. После обеда сестра с карандашом и листком бумаги в руке обходила раненых и спрашивала, кто хочет остаться в станице. Дошла очередь и до меня, и я изъявил свое согласие остаться. Я чувствовал, что дальнейшей тряски не выдержу. Кажется, на другой день у моего изголовья появился наш начальник хозяйственной части, сейчас не помню его чин, если не изменяет память, был, кажется, штабс-капитаном. Спросив, добровольно ли я остаюсь, и, получив утвердительный ответ, он на листе бумаги написал расписку о получении мною жалованья в размере трехсот рублей за два месяца. Подписав это подтверждение, он сказал, что эти деньги будут оставлены сестре, которая остается с нами. Сперва я был рад, что наконец я могу лежать спокойно и меня не будут тревожить. В этот день, впервые за время моей болезни, я с большим аппетитом поел и крепко уснул. Как долго спал, не знаю, но отлично помню, что когда проснулся, то узнал, что армия ушла и мы оставлены. Теперь только понял трагичное мое положение, и меня обдало холодным потом. Я решил, что если оставлен, то ни в коем случае не оставаться здесь, а собрать все свои силы, выбраться отсюда и найти убежище в первой же казачьей хате. Вспомнил о своем карабине, но его не было со мной, он был оставлен в подводе. Не долго думая, я начал осуществлять свой план. «Господи!.. Помоги!..» – молился я. Ползком по полу и волоча свою шинель я добрался до двери, поднялся на колени, дотянулся до ручки от дверей и открыл ее. Я выполз в коридор и почти сейчас же увидел лестницу, идущую вниз. Значит, думаю, это второй этаж. Добраться мне удалось только до лестницы. Появилась сестра и, удивленная, спросила: «Доброволец! Что вы здесь делаете?» – «Да я хочу подышать свежим воздухом, сестрица». – «Вам нельзя двигаться», – и водрузила меня на старое место. Хотя и кончилась моя попытка неудачей, но я твердо решил, что сбегу. Я долго лежал, следил за сестрой, и, когда она опять вышла из комнаты, я тем же путем двинулся к двери. На этот раз мне посчастливилось. Я выполз на крыльцо, напротив вижу хаты, но силы покинули меня, я распластался вниз головой, холодный камень леденил грудь, как долго лежал, не знаю. Далеко послышались редкие хлопанья выстрелов, потом отчетливо услышал конский топот и громыхание подводы. Ну, думаю, все. Я глубже втянул в себя голову, внутри как будто бы что-то оборвалось. Господи! Да будет воля Твоя!.. «Стой! Наш лежит!» Не успел прийти в себя и отдать отчет во всем происходящем, как чьи-то сильные руки перевернули меня. «О! Николай! Ты что здесь делаешь?» – «Юра!» – и вместо ответа у меня полились слезы. Очнулся я только ночью, когда меня перекладывали на другую подводу. Я часто терял сознание, не помнил, что было вчера, вообще время для меня не существовало. Только когда мы покинули Ильинку, я почувствовал, что произошел какой-то перелом в моем здоровье. У меня появился волчий аппетит, я стал более живо реагировать на окружающее.

В станице Успенской пришел навестить меня и мой спаситель и рассказал мне следующее: они были в заставе, далеко выброшенные вперед за станицу с пулеметом на подводе. Когда прошли все сроки их смены и не имея связи, они забеспокоились, но все еще ждали, вот-вот придет смена. Но когда на горизонте стали маячить красные разъезды, они медленно стали отходить к станице. В первой же хате узнали, что армия ушла, а о них, видно, забыли. Они решили быстро проскочить станицу и догонять армию. Проезжая мимо школы, они увидели лежащую фигуру вниз головой, половина шинели свешивалась на первую ступеньку, и был отчетливо виден погон Корниловского полка. Вот этот погон и заставил их остановиться. Но он никак не предполагал, что это буду я. Ночью они блуждали, но все-таки вышли на правильную дорогу, догнали армию, а меня передали в лазарет. Здесь я ему рассказал, какими судьбами я очутился на крыльце. Мой спаситель был сыном хорошо знакомой нам семьи. В станице Успенской я лежал в школе, на расстеленной на полу соломе.

Мое здоровье, видно, пошло на поправку. Я съедал все, что приносили сердобольные казачки в лазарет, а приносили они много, что называется, нас закармливали. Они тянули в лазарет все, что только было возможно. Около каждого раненого в изголовье была целая кладовая. Но особенно, видно, большое впечатление на них производила моя не совсем воинственная персона. Они останавливались около меня и начинали причитать вслух: «О Господи! Царица моя Небесная! Да какой же молодой…» и т. п. Иногда их собиралось около меня три или четыре – причитали, делились вслух своими соболезнованиями, а некоторые из них кончиком платка вытирали набежавшую слезу. Старые казачки, останавливаясь около раненых, вслух выражали свое сожаление и роняли слезы, совершенно иначе вела себя молодежь, то есть девчата. Они приходили по две или три вместе, как-то неуклюже, боком, подбирались к изголовью, оставляли принесенное и украдкой поглядывали на раненых. Стали поговаривать, что с Дона пришел казачий разъезд и просит о помощи восставшим казакам. У восставших нет ни винтовок, ни патронов, приходится сражаться холодным оружием да самодельными пиками. Я был очень рад этим слухам и совсем был обрадован, когда узнал, что мы идем на Дон. Вот опять Лежанка напомнила о первом ее взятии, но это казалось уже, что было так давно. Главное, что мы на пороге границы Донской области.

Лежал я не в лазарете, а в одной из крестьянских хат. Хозяйка попалась хорошая женщина и хорошо ухаживала за мной. Мужа ее не было дома, где он был – не знаю, и я воздержался спросить ее. Где он? И есть ли вообще.

Вот и Лежанка за нами, в Страстную ночь, вернее, зарей мы подъехали к переезду железной дороги у станицы Егорлыцкой. По обе стороны стоят казаки, радушно приветствуют нас с праздником Воскресения Христова – христосуются. Стоит бравый сотник на самом переезде, останавливает подводы и просит, у кого есть винтовки и патроны, пожертвовать им. Нам они больше не нужны, мы идем в тыл, а у них в этом большая нужда. Приподнимаются раненые, извлекают из-под соломы кто винтовку, кто патроны, но видно – не с охотой расстаются с этим. Казаки веселы, сыплются шутки, остроты, и вслед несется пожелание поправиться и хорошо отдохнуть. В Егорлыцкой меня поместили в зажиточную казачью хату, хозяйка – старая казачка приняла живое и деятельное участие в восстановлении моего здоровья. Она три раза в день поила меня собственной медициной, которая была противна до отвращения. Состояла она из чашки горячего молока с примесью, по-моему, всего, что у ней было в хате. Это была порядочная дрянь. Она не только издавала страшный запах, но и до тошноты была противна. По ее совету, я зажимал нос и залпом выпивал эту гадость. Не знаю, не то действительно ее доморощенная медицина, не то пришло само время к выздоровлению, но я чувствовал, что с каждым часом я крепну. Когда пришло время и мы стали покидать Егорлыцкую, она советовала мне остаться у нее до моей полной поправки, а после этого ехать домой. Я сердечно поблагодарил ее за трогательное внимание ко мне, а остаться не мог, ибо перетерпел гораздо хуже и больше, а до цели осталось не так далеко.

Как-то незамеченно прошла Мечетка, и вот мы в Задонских степях, кругом равнина да разбросанные по необъятной степи курганы. Наш путь – станица Маныческая. Под вечер показалась вдали белая полоса, и из головы обоза как волна катится: «Ура! Дон!»

Радости нет предела, даже и не веришь своему счастью, а ведь всего 25 верст – Новочеркасск. Вот мы и в Маныческой. Разместили нас по хатам и сообщили, что рано утром будет погрузка на пароход для отправки нас в Новочеркасск. Спалось паршиво, мысли роились в голове и не давали прийти сну, а мысль одна – как дома?.. Живы ли?..

Наконец и погрузка на пароход, кажется, что она идет до бесконечности медленно. Пароходик паршивенький, маленький, принять всех не может, но я все-таки на него попал. В трюм не спустился, а остался на палубе. Грузились мы долго, а потом почему-то кружились около станицы и только далеко за полдень, наконец, пустились в путь.

В полночь причалили в станице Аксайской и узнали поразившую нас всех новость. В Аксае – немцы. Какими судьбами они попали в Аксайскую, сколько их было и зачем они здесь, конечно, на этот вопрос никто не мог ответить. Говорили, что наш пароход посетили немецкие офицеры, узнать, чем они могут нам помочь. Наше начальство вежливо отстранило какую-либо помощь с их стороны, заявив, что добровольцы ни в чем не нуждаются, у них все есть.

Утром на другой день мы причалили около Васильевской Мельницы, возле железнодорожной станции. По выгрузке посадили нас на извозчиков и отправили в Епархиальное училище, где расположен был лазарет. О! Чудо! Кругом чистота, белизна постелей, сестер – хоть отбавляй. Кругом забота, ухаживание, внимание. Я немедленно попросил одну из сестер сообщить моим родителям, что я в городе. Прошло несколько томительных часов, как после обеда в дверях палаты показалась мама.

По выздоровлении я опять попал в полк в станицу Мечетинскую, но на этот раз для того, чтобы получить бумаги и попрощаться с родным полком. Я никого не нашел из старых корниловцев своей роты. Все были для меня новые лица, по преимуществу кубанцы. Когда же я попал к заведующему хозяйственной частью для окончательного расчета, то при виде меня он остолбенел. «Да вы же остались в Дядьковской?! Какими судьбами вы здесь?!» Я рассказал ему мою одиссею. «Как я рад за вас! Вы долго не давали мне покоя, часто вспоминал вас. Слава Богу! Жив-здоров». После чего он стал рыться в бумагах, извлек из них небольшой листок и показал мне. «Узнаете?» Это была моя расписка, подписанная мною в Дядьковской, о получении мною жалованья за два месяца. «Будем считать, что вы лично ничего не получили». Перечеркнул ее крест-накрест, сделал на ней какую-то пометку и положил обратно в свои бумаги. Получив все, что мне причиталось, и сердечно попрощавшись, двинулся в обратный путь. На сердце было грустно и печально, я покидал свой родной полк. Прощай, черно-красный погон!

Прошли десятилетия, казалось бы, что отошли в область преданий минувшие радости и горечи побед и поражений.

Улеглись страсти – потеряно все.

Но сколько грязи, безответственной злостной лжи льется и поныне на тех, кто первые когда-то, из вони, грязи, из кровавого кошмарного угара подняли Русский национальный флаг. Что можно ответить на все это? Нам, корниловцам-первопоходникам.