После боев в Северной Таврии Сводно-гвардейский кавалерийский полк собрался и выступил на сборное место к штабу дивизии с обозом и комендантской командой, которой командовал я, и пришел в Покровку Херсонской губернии.

25 сентября в четыре часа приказано выступать. Командир полка получил задачу переправиться через Днепр у деревни Утколки и идти на соединение к генералу Бабиеву (Никопольская группа). Дальнейшая наша задача – идти на станцию Апостолово в тыл и, произведя там разрушение, обрушиться на Каховку и отрезать засевших там красных.

Наш отряд – Конная дивизия генералов Бабиева и Науменко, отдельная Терско-Астраханская бригада и много артиллерии. В одной нашей дивизии – 30 орудий. Обоз остался в Верхнем Рогачике.

Шли с проводником, медленно и под конец стали биваком у деревни Бабино, на берегу Днепра. Лошадей не расседлывали.

26 сентября. Ожидаем переправы, вызваны кухни. Отряд вышел на сборное место у Бабина.

Корпус двинулся к деревне Утколке, где был наведен понтонный мост. Переправились благополучно и стали в резервной колонне, поджидая подхода частей. Двинулись шагом на север, вечером переправились через два рукава речки вброд. Броды топкие и глубокие.

Глубокой ночью пришли в Кут Грушовка, где стали на 2—3 часа покормить, не расседлывая, лошадей.

27 сентября. На рассвете выступили переменным аллюром дальше на север, через Устье Каменка, Шолохово. При проходе через железную дорогу были обстреляны красным броневиком. Ночевали в Грушовке.

28 сентября. Рано утром ушли. Задача не была известна. Маневрировали, стояли в резервной колонне – весь корпус. Некоторые полки начали ввязываться в бой.

С холма были видны колонны противника. Справа появилось пять броневиков, которые были удачно обстреляны и взяты в плен. Командир полка полковник Ряснянский[320] приказал быть готовыми к атаке на конницу.

Среди начальства чувствовалось легкое смятение ввиду того, что противник преобладал над нами в силе. Командир полка и я с ним выехали вперед выяснить обстановку перед предстоящей атакой. На бугре в это время были командир бригады генерал Попов, полковник Ряснянский, адъютант полка полковник Муханов[321] и я.

Видимо, момент атаки был упущен, и начали снова выжидать. Стояли в резервной колонне до четырех часов дня, после чего двинулись вперед.

В это время показались цепи красных, которые наступали в нашу сторону. Одновременно с этим к полковнику Ряснянскому подскакал офицер бригады генерала Агоева[322] (терцы и астраханцы) с просьбой их поддержать, т. к. они идут в атаку на большевистскую пехоту. Командир полка приказал 3-му и 4-му эскадронам быть готовыми к атаке.

По обстановке надо было атаковать, и полковник Ряснянский выскочил на бугор и наблюдал за наступлением противника. 3-й и 4-й эскадроны по личному почину (полковник Длусский) бросились в атаку, и полковник Ряснянский со мной и моими ординарцами пустился вперед их догонять.

Сопротивление было не очень сильное, и дивизион взял свыше 1000 пленных и 2 орудия, так что атака была успешная, и красные начали отходить. Наша кавалерия двинулась вперед, а затем на станцию Чертомлык и в сторону Никополя.

Под вечер стрельба противника усилилась и 36-й и 1-й полки вступили в бой. Несмотря на темноту и на то, что квартирьеры были высланы, полку снова надо было готовиться к атаке.

Стрельба скоро затихла, и стало спокойнее. Полк пошел на бивак и стал в деревне Лапинке. Расседлали лошадей. Я послал ординарцев собирать винтовки с поля сражения.

29 сентября. Утром полк выступил для дальнейшего наступления. Шли на Шолохово, где должны были соединиться с генералом Бабиевым и генералом Агоевым, но уже в пути стало ясно, что мы не дойдем, т. к. красные начали переходить в наступление.

Вперед был послан офицерский разъезд от 10-го гусарского Ингерманландского полка полковника Эмниха 1-го[323]. В авангарде шел 4-й эскадрон Гродненского гусарского полка, который, дойдя до Ново-Николаевки, наткнулся на красных. Полк остановился, поджидая подхода других полков дивизии. Пулеметы выкатили вперед занять позицию против деревни Ново-Николаевки.

Я находился с командиром полка полковником Ряснянским на правом фланге, на бугре, где стояли пулеметы ротмистра Пашкова (кавалергарда). С бугра было прекрасно видно – группировка красной конницы была как на ладони.

Начался обстрел деревни, и красные отвечали. Слева на горизонте маячила лава красных, а за Ново-Николаевкой было видно большое количество конницы. Донесли, что справа находится полк красных.

Приехал генерал Выгран и приказал полку собраться и передвинуться влево. Полковник Ряснянский и я с ординарцами поехали вдоль фронта к полку. Обстрел усиливался, и мы пошли рысью.

В этот момент меня ранило в голову, в правый висок, и пуля вышла через левый висок. У меня было такое ощущение, как будто меня кто-то ударил по голове. Я качнулся вперед к шее кобылы Лезгинки, а потом упал навзничь. Сознание я не потерял, но некоторое время не мог двигаться и не мог говорить, но услышал голос полковника Ряснянского, который крикнул:

– Подберите полковника Бразоля, он убит!

Через несколько минут я смог сделать движение пальцами, чтобы показать, что я жив.

В скором времени ко мне подошел фельдшер 6-й конной батареи, который меня перевязал. В этот момент около меня были Аля Пашков, Муханов (улан Его Величества), а потом подошел и Ника Максимов. Им всем я сказал, что я жив, но что у меня очень болит голова и такое ощущение, будто у меня отбили часть черепа.

Я долго ждал… Наконец приехала из Никополя повозка, на которую меня положили. Полк сделал все возможное, чтобы облегчить мое положение и вывезти меня из линии боев. Корнет Сергей Всеволожский[324] был назначен сопровождать меня до полкового госпиталя (это 250 верст). Кроме того, была назначена сестра милосердия Анна Спицына и два кирасира из комендантской команды.

Возница вел лошадь в руках и принимал все меры предосторожности, чтобы меня не трясло, но я нервничал, и мне все казалось, что меня везут слишком быстро.

Двинулись мы к городу Никополю, куда с темнотой прибыли, и меня уложили на кровать в хате. Спать я не мог, очень болела голова, и было постоянное головокружение. Заботливая сестра милосердия давала мне пилюли, чтобы облегчить головную боль, а два кирасира следили за тем, чтобы около моей хаты не было движения.

С рассветом двинулись дальше на юг. На вторую ночь остановились где-то южнее Никополя. Третью ночь провели в Большой Знаменке. Ехали только шагом. Четвертая ночь была в Верхнем Рогачике. Здесь меня навестил полковник Дворжицкий[325] (улан Ее Величества). Я его не видел, т. к. мое лицо так распухло, что я едва видел свет. Пятая ночь была в Покровке, шестая в Ивановке, седьмая в Петровском, восьмая в Рыкове, девятая в Васильевке, что на Чонгарском полуострове.

Дальше переправились через Чонгарский мост по направлению к Крыму. Десятую ночь ночевали в районе Джанкоя, это уже в Крыму. После этого ночевали в Граматюкове, и после двухнедельного путешествия, проделав 250 верст, меня привезли в немецкую колонию Окречь, в полковой госпиталь, где находился и штаб полка. Туда я прибыл 14 октября 1920 года.

Здесь мне сделали перевязку (доктор Корнин?). Все встретили меня очень радостно, т. к. ходили слухи, что я где-то по дороге умер от тяжелого ранения.

Через несколько дней приехала за мной моя сестра Таня, которую из Феодосии привез Ермолинский. Она была удивлена, что меня не несли, а что я смог идти сам, с помощью санитара.

Из Окречи Таня меня привезла в свой госпиталь имени генерала Алексеева, который находился в Феодосии. В этом госпитале Володя, мой брат, был заведующим хозяйством. Меня поместили в палату, в которой было еще трое раненых офицеров, кроме меня. Фамилий их не помню, только помню, что рядом со мной лежал полковник Генштаба, который был ранен в руку и ему надо было делать гимнастику пальцев, что он и делал очень часто. Из сестер милосердия, кроме Тани, еще помню Магду Рапонет.

В скором времени меня повезли на снимки рентгеновых лучей. После результата снимков хирург Кедровский сказал, что у меня сквозное ранение в оба виска, – пуля прошла между зрительными и двигательными нервами, на один волосок не затронув их. Осколки черепа остались в ране, но на это не надо обращать внимания, т. к. они заволокутся тканью и мешать не будут. Операции делать не следует.

У меня сохранилось хорошее воспоминание о госпитале и об уходе за мной. Я, вероятно, пролежал в этом госпитале около двух недель. За это время я набрался сил и мои головокружения прекратились.

Настала тяжелая минута эвакуации Феодосии после прорыва у Джанкоя. Мне пришлось взять свой чемодан с вещами и ехать на пристань грузиться. Для раненых был приготовлен старый грузовой пароход «Петр Регир», который должен был пойти на слом, но ввиду того, что пароходов не было, его приспособили для перевозки раненых в Константинополь.

Погода стояла хорошая. Пароход был перегружен. На палубе расположились легкораненые и персонал госпиталей. Я, как тяжелораненый, получил место в трюме, где все лежали вповалку, было тесно и душно…

Покинули мы берега России и взяли курс на Константинополь. Море было спокойное. Еды было мало, кормили нас консервами из солонины, кукурузным хлебом и чаем. Последние дни было мало пресной воды.

Добрались мы до Константинополя хорошо, долго держали карантин, и нас заедали вши. В то время как мы стояли на рейде, в карантин подплывали турецкие торговцы в лодочках и торговля шла очень бойко. Денег было мало, так что Таня продала свое кольцо за буханку хлеба и халву.

Томительно шло ожидание выгрузки, но в один прекрасный день подплыла лодочка к нашему пароходу и голоса снизу вызвали меня. Оказалось, что корнет Измайлов[326] был прислан за мной из Константинополя, чтобы перевезти меня к остальным кирасирам, которые уже были в Константинополе. Меня по трапу спустили вниз и доставили на сушу. Вскоре всех выгрузили, и Володя, Таня и я оказались вне опасности, но не в России, а на чужой земле…