В глубине Африки, 10 лет спустя после событий Гражданской войны, довелось мне получить интересный выпуск 1-й книги «Лейб-драгуны дома и на войне». Богатый исторический и бытовой материал, относящийся ко времени двух войн, заключающийся в этом выпуске, позволяет надеяться на то, что дело издания не ограничится одним лишь первым выпуском, но что за ним последуют и дальнейшие.

Как участник войн, коему не раз приходилось встречаться в боевой обстановке с доблестными лейб-драгунами, я с большим интересом ознакомился с книгой, в частности с наиболее интересным лично для меня очерком полковника Главацкого «От Азовского моря до Курской губернии и обратно», описывающим тот поход, участником которого мне довелось быть с начала до конца и в течение коего судьба соединяла меня неоднократно с лейб-драгунами, то находясь в их подчинении, то принимая командование над ними, то участвуя бок о бок с ними в боевых действиях наших славных полков против большевиков.

При всей искренности рассказа полковника Главацкого, составленного, видимо, много лет спустя и часто со слов третьих лиц, как это указывает сам автор, я натолкнулся на довольно крупные неточности. Зная, какой ценный материал для будущего историка представляют собою подобного рода записки, беру на себя смелость исправить некоторые места и дополнить их.

Сознавая всю ценность точности мемуарных сведений, я произвел немедленно после оставления Крыма сводку боевых действий своего родного лейб-гвардии Кирасирского Ее Величества полка за все время Гражданской войны, которая послужила основой составленной совместно с полковником фон Баумгартеном «Памятки кирасир Ея Величества за время Гражданской войны», изданной в Берлине в 1927 году. Хронология событий была нами строго проверена не только в обществе офицеров нашего полка, но и совместно с офицерами других полков гвардейской кавалерии и штабов дивизии и корпуса. Имея перед собой экземпляр «Памятки» и свои личные записки и документы, я с уверенностью могу исправить и дополнить рассказ полковника Главацкого и написать краткий рассказ о том, что мне пришлось пережить совместно с лейб-драгунами.

Впервые пришлось мне встретиться с ними во время того самого Ак-Манайского сидения, с которого полковник Главацкий начинает повествование. Кадры почти всех полков гвардейской кавалерии собраны были на небольшом участке фронта и начали там свою совместную боевую работу. До этого времени мы находились в разных полках и на разных фронтах и имели возможность встречаться лишь случайно в тылу.

В апреле 1919 года, после оставления Северной Таврии, в нашей армии на всех фронтах произошел перелом в нашу пользу. Отступление кончилось закреплением на позициях. Они были тем исходным пунктом, с которого должно было начаться наше крупное наступление. Оно было, наконец, назначено на 5 июня 1919 года (а не 4 мая, как указывает полковник Главацкий). Около 12 часов ночи с 4-го на 5 июня пишущий эти строки получил приказание из штаба Сводно-кирасирского полка принять в командование всех безлошадных кирасир Ее Величества в количестве 55 человек и, сформировав стрелковый полуэскадрон, прибыть в окопы Сводного полка Кавказской кавалерийской дивизии. Однако, по прибытии моем в окопы, командир Кавказского полка получил уже распоряжение направить мой полуэскадрон на Арабатскую стрелку для устройства совместно с моряками десанта в тылу у большевиков. К рассвету добрался я до Арабата и двинулся оттуда на присоединение к двум пароходам «Граф Игнатьев» и «Гидра», находившимся в 12 верстах к северу. В 8 часов утра отряд мой поравнялся с пароходами, стоявшими на якоре, и я отправился к старшему морскому офицеру мичману Севастьянову. Канонада в это время с полуострова слышна была сильная – ясно было, что развивался крупный бой. От Севастьянова узнал я, что к северу от нас находится конный полуэскадрон лейб-драгун и что наша задача – перетащить три моторных катера через стрелку. После этого нам предстояло высадиться на полуострове в тылу у большевиков и действовать в зависимости от обстановки.

Немедленно принялись мы за дело, которое оказалось нелегким. Никакими инструментами и приспособлениями мы не располагали, и работа оказалась невероятно трудной. Маленькие легкие и изящные катера, каковыми они казались в волнах Азовского моря, оказались на земле чрезвычайно тяжелыми и громоздкими, и, перекатывая через стрелку, имевшую в этом месте немного более полуверсты расстояния в ширину, мы промучились трое суток. К тому же и непредвиденное обстоятельство – довольствие людей в солончаковой пустыне, каковою была здесь стрелка, где не было даже пресной воды, необычайно осложнило дело.

К концу третьего дня два катера находились уже в Сиваше, но артиллерийская стрельба слышна была уже к северу, и ясно было, что вся наша каторжная работа по перетаскиванию оказалась ни к чему. В это время корпус наш, разбив большевиков, подходил уже к Джанкою. Не имея никаких инструкций от начальства, мне предстояло сделать выбор: возвращаться назад на полуостров и искать свой полк, что было связано с большой потерей времени в такую горячую пору, или же двигаться на север по стрелке для присоединения к драгунам. Зная от моряков, что драгуны были крайне малочисленны, я решился на последнее. 10 июня я прибыл в деревню, названия которой уже не помню, где расположен был лейб-драгунский обоз, и явился к полковнику Римскому-Корсакову. Полковник Римский выразил большую радость по поводу нашего прибытия. Его эскадрон был численно очень невелик (красные занимали позиции впереди, и со дня на день можно было ожидать приказа о наступлении). В деревне, куда я прибыл, находился лишь обоз, эскадрон же продвинулся на 40 верст к северу и занял без боя село Чакрак. Полковник Римский предложил мне выступить вместе с ним в Чакрак, но недостаток подвод вынудил меня воспользоваться предложением моряков перевезти кирасир на пароходах. К вечеру того же дня я был в Чакраке.

Это громадное богатое село в плодородной части стрелки, окруженное хуторами. На одном из них, а именно хуторе Чебаненко, в 8 верстах к северу от Чакрака, остановились конные драгуны. По указанию полковника Римского, мой полуэскадрон занял северную окраину Чакрака и выставил 3 заставы. Южную часть села заняли драгунский штаб и обоз. Расстояние между нами было, таким образом, около версты.

12 июня, проверив вечером посты, я вернулся в свою хату и, не раздеваясь, лег спать. В полной темноте я был внезапно разбужен старшим заставы, доложившим, что с хутора Чабаненко прискакали три драгуна. На хуторе был якобы бой, и все драгуны погибли. Допросив подробнее драгун, я убедился, что что-то серьезное происходит на хуторе. Драгуны в один голос заявляли, что в непроглядной тьме эскадрон их подвергся нападению большевиков и только им троим удалось спастись. Отправив одного драгуна к полковнику Римскому, я оставил двоих у себя в качестве конных разведчиков и ординарцев и немедленно поднял своих кирасир. Тьма была кромешная. Усилив заставы у обоих входов в село с севера и оставив нескольких кирасир в резерве, я рассыпал остальных цепью между селом и Азовским морем – место наиболее доступное для прохода большевиков. Прошло с полчаса томительного ожидания. Вдруг почти одновременно послышался конский топот спереди и сзади. Из тыла приехал обеспокоенный полковник Римский с ротмистром Боком. Они сообщили, что тревога в обозе была поднята вольноопределяющимся Бибиковым, прискакавшим с хутора по берегу моря и миновавшим, таким образом, мои посты. Обоз был немедленно отправлен под командой корнета Гаусмана на юг. Увидев боевой порядок кирасир, полковник Римский выразил мне свое удовлетворение в самых лестных выражениях. С севера вскоре подошли драгуны во главе с ротмистром Александровским и другими офицерами. Тревога оказалась преувеличенной. Не досчитывались лишь поручика Озерова 1-го и нескольких драгун. Дождавшись рассвета, мы все выехали верхом на место боя. Около злосчастного хутора на берегу моря несколько драгун укладывали на английский катер тяжелораненого поручика Озерова. Драгуны были совершенно мокрые, так как, отступив к морю, они попали под обстрел судовой артиллерии, спастись от которой смогли, лишь выйдя в море. На дворе хутора валялись трупы. Драгун было, к счастью, только четверо, красных много больше. Красные, застигнув драгун ночью врасплох, подверглись, однако, сопротивлению, а также артиллерийскому обстрелу наших судов и, понеся большие потери, скрылись.

Останавливаясь на описании этого боя у полковника Главацкого, позволяю себе отметить следующие неточности. Меня самого автор называет поручиком Максимовым. Все события он относит к маю, а не к июню. О кирасирах автор говорит весьма глухо, что они находились на полпути (?), выступив пешком во время боя (?). Далее автор говорит, что по прибытии ординарца (Бибикова) главные силы вышли из Чакрака. Главных сил вообще не было, если не считать кирасирского ядра. Из Чакрака вышли те драгуны, которые отошли с хутора, часть кирасир и офицеры во главе с полковником Римским. Хотя кирасирам непосредственного участия в бою принять не пришлось, однако они сыграли некоторую роль в событиях, о чем неоднократно впоследствии вспоминал при встречах со мною полковник Римский.

На следующий день после боя драгуны были отведены на отдых в Чакрак, а мои кирасиры сменили их. В 12 часов дня я прибыл на хутор Чабаненко и явился к полковнику Главацкому. Несколько драгунских офицеров и конных ординарцев драгун остались с нами на хуторе. В ночь с 14-го на 15 июня была произведена боевая тревога, описанная полковником Главацким, вызванная подходом красных. До боя, однако, не дошло. 16 июня на хутор снова пришли драгуны, на смену кирасирам. Отойдя в Чакрак, я узнал, однако, что драгуны немедленно же выступили на север для занятия оставленного красными Геническа. 17-го туда выступил и мой полуэскадрон.

После утомительного похода по стрелке длиною в 110 верст, было чрезвычайно приятно попасть хотя бы и в такой захолустный городишко, как Геническ. Весь отряд, состоявший из драгун, кирасир, радиостанции, двух пароходов и 3 катеров, соединился и пробыл на отдыхе несколько дней. За это время мы изловили несколько коммунистов, в том числе командира красного батальона и местного газетного сотрудника, писавшего в коммунистической газетке до нашего прибытия до последней степени ругательные статьи по адресу проклятой Антанты и ее белогвардейских наемников. Всем этим господам была устроена основательная порка, а затем часть их была сдана в штаб на станцию Ново-Алексеевка, часть же выведена в расход по правилам Гражданской войны. Затем, после торжественного парада, устроенного отряду, мы с драгунами вышли на северо-запад, на присоединение к нашей бригаде, дошедшей уже до Днепра. Поход этот при великолепной погоде и бодром настроении духа оставил у участников его самое лучшее воспоминание. К тому же нам пришлось пройти через необычайно интересное имение Фальц-Фейна Аскания-Нова, хотя и подвергшееся разграблению большевиками, однако не потерявшее свой громадный интерес благодаря своему зверинцу. 26 июня я со своим полуэскадроном распрощался с милейшими драгунами и на следующий день присоединился к своему полку в селении Большая Лепетиха на Днепре.

В последующие месяцы, описанные полковником Главацким, нам многократно приходилось встречаться с лейб-драгунами и, находясь в составе одной и той же бригады, участвовать совместно в боях. После занятия Бахмача судьба нас разделила. Драгуны пошли на Батурин, кирасиры на Нежин. В тяжелых боях провели обе группы сентябрь 1919 года. Наиболее славным делом Кирасирского полка была конная атака 15 сентября на село Британы Черниговской губернии. Во время этой исключительной по своей доблести атаки погиб, сраженный пулей в сердце, командир моего эскадрона и мой старый лицейский товарищ, штабс-ротмистр Деконский. Смерть его в совершенно иной обстановке, в другое время, и притом якобы в Полтавской губернии, описана полковником Главацким. При чтении описания гибели Деконского, очевидцем коей мне пришлось быть, у меня осталось впечатление, что речь идет не о нем, а о ком-то другом.

В октябре Кирасирский дивизион, под командой полковника барона Таубе, был направлен в Полтавскую губернию для борьбы с бандой Шубы, осаждавшей Полтаву. Последовала двухмесячная стоянка с ежедневными разведками и разъездами, а иногда и боями. Дивизионный адъютант наш штабс-ротмистр Полянский, автор многочисленных и зачастую очень удачных песен и стихов, вернувшись однажды из штаба Полтавского отряда, изобразил так в рифмах наше пребывание в Полтаве:

Под конец нашей стоянки в Полтаве, когда уже намечался отход на юг, мы узнали о подходе лейб-драгунского полуэскадрона, командуемого поручиком Озеровым 1-м. Мы встретились с ним в последних числах ноября во время небольшого боя с бандитами у села Старые Сенжары. Озеров сам, заболев тифом, сразу же эвакуировался, и полуэскадрон его в количестве около 30 шашек, оставшись без офицеров, был присоединен распоряжением барона Таубе к моему 2-му эскадрону кирасир Ее Величества. Лейб-драгуны, во главе с вахмистром, были в хорошем виде и довели количество шашек у меня до 120. Я устроил их в отдельный взвод и давал им самостоятельные боевые задачи. Офицеров у нас было в этот момент крайне недостаточно – по 2 на эскадрон, считая и командира эскадрона, и потому во главе офицерских разъездов посылался очень часто подпрапорщик или унтер-офицер.

27 ноября мы оставили Полтаву и пошли на присоединение к бригаде нашей, отступавшей под сильным давлением красных вдоль границы Харьковской и Полтавской губерний. На долю нашего конского отряда (2 эскадрона кирасир Ее Величества, с пулеметною командою и лейб-драгунским взводом, и эскадрон украинских гусар ротмистра Крыжановского) выпала неприятная задача прикрывать отступление пехоты Полтавского отряда с севера, двигаясь вдоль фронта с запада на восток. Красные просачивались сквозь фронт, наша пехота была ненадежна. Через несколько дней после оставления Полтавы мы узнали об измене пехотного батальона, перебившего своих офицеров в одном из селений Константиноградского уезда и сдавшегося большевикам. Охранение нам приходилось нести на громадном пространстве Константиноградского и соседних уездов. 6 декабря я получил приказание выставить охранение в нескольких верстах от нашего расположения и назначил лейб-драгунский взвод во главе с вахмистром. На рассвете прискакали вахмистр и два драгуна с печальной вестью. Красные напали на них среди ночи, часть перебили, часть увели с собой. Второй раз в течение этого года пришлось мне услышать почти однородный рассказ. Тем временем отряд наш получил приказание продолжать поход. С разрешения полковника барона Таубе я решил произвести усиленную разведку всем эскадроном в районе ночного боя. Он отстоял от нас верстах в 10, и я надеялся застать большевиков врасплох и отбить драгун. Однако по приходе в деревню мы никого не нашли. Жители рассказали, что немедленно после нападения большевики ушли обратно на север, подробностей же ночного боя, естественно, никто из крестьян не знал. Мне тем более было досадно это событие, что среди драгун было несколько весьма достойных, которых я знал еще по июньскому походу по Арабатской стрелке.

Много позже, уже в 1920 году, я узнал, что часть этих драгун, отбиваясь от большевиков, вышла из деревни прямо на юг и, не встретившись с нашим отрядом, добралась в конце концов благополучно в Крым, где вошла в драгунский эскадрон полковника Ковалевского.

Почти не выходя из нарядов, двигались мы далее на юго-восток. 8 декабря мы присоединились к Сводно-кирасирскому полку, который потерял ⁹/₁₀ своего состава частью в боях, частью обмороженными и тифозными, имел, совместно со 2-м гвардейским Сводно-кавалерийским полком, всего лишь около 60 шашек, командовал им кавалергард штабс-ротмистр А.Н. Шебеко. От нескольких эскадронов почти не оставалось следа. Единственный оставшийся кирасир Его Величества был в кавалергардском эскадроне. Конно-гренадерским эскадроном после выбытия из строя его последнего офицера командовал улан Его Величества поручик князь Волконский. Драгунского эскадрона не существовало, и своих трех драгун я сдал в Конно-гренадерский. В первый же день нашего присоединения к полку 8 декабря мы имели тяжелый бой на реке Орели и потеряли почти треть нашего состава.

Полки пополнялись, однако, как могли набором добровольцев, мобилизациями и присылками пополнений из запасных эскадронов. Смена личного состава была громадная – никто не оставался долго в строю – тиф или пуля неизбежно заставляли эвакуироваться.

По-видимому, и драгунское пополнение прибыло вскоре, ибо несколько дней спустя после боя 8 декабря мой эскадрон сменил в арьергарде у станции Краснопавловка драгунский эскадрон штабс-ротмистра де Витта 1-го, убитого впоследствии в 1920 году.

Будучи сведена в один полк, гвардейская кавалерия до конца Гражданской войны находилась вместе. В декабре были присоединены к полку лейб-гусары и уланы Ее Величества, воевавшие до этого в Сводно-горской дивизии Кавказской армии, где они понесли серьезные потери. В январе присоединились к полку и гродненские гусары, переведенные из Сводно-гусарского полка.

Совместно проделали мы тяжелый поход на Ростов. 2 декабря 1919 года Ростов был оставлен Добровольческой армией и занят большевиками, причем кавалерия генерала Барбовича оказалась отрезанной у села Мокрый Чалтырь, на правом берегу Дона. Переправляться нам пришлось через Дон, по которому накануне прошел ледокол. Отбиваясь от наседавшего врага, кавалерия с трудом перешла на левый берег, перетащив, однако, свою артиллерию, пулеметы и обозы.

В Койсуге впервые за два месяца мы вздохнули. Вследствие необычайно густого тумана, покрывшего Придонской край в конце декабря, военные действия прекратились сами собой. Отдохнувшие части были приведены в порядок, пополнены. Необычайная закаленность духа позволила нашим сравнительно малочисленным полкам вписать в течение последующих полутора месяцев блестящие страницы в свои истории. В течение всего января полки не выходили из боев и неизменно каждый бой кончался разгромом большевиков. О дальнейшем отступлении никто уж не говорил – все помыслы были идти вперед.

Наше наступление состоялось 7 февраля. Дружными усилиями Добровольческого корпуса был взят Ростов. Наиболее крупную роль во взятии его довелось сыграть Сводно-гвардейскому полку. В то время как корниловцы вели огневой бой у Темерника, кавалерия была направлена в обход фланга и тыла красных, гвардейский полк был впереди. Пройдя по замерзшему вспаханному полю под ураганным огнем, гвардейцы дошли до крайних домов Темерника и затем, круто повернув левым плечом, обрушились на красную пехоту. Атака эта решила участь Ростова. Победа, однако, далась не легкою ценой: гвардейский полк потерял ранеными офицеров – штабс-ротмистра Одинцова (кирасир Ее Величества), штабс-ротмистра Оношковича-Яцыну и корнета Максимова (кирасир Его Величества), корнета Турского (улана Ее Величества) и штабс-ротмистра Крыжановского (улана Его Величества). За несколько дней до этого были убиты у села Кулешовка штабс-ротмистр граф Стенбок-Фермор (Конной гвардии) и поручик князь Волконский (улан Его Величества).

В Ростове полки сильно пополнились как добровольцами, так и пополнениями, прибывшими из запасных частей.

Большевистская армия, получив, в свою очередь, крупные подкрепления и видя невозможность достигнуть результатов на участке Добровольческого корпуса, двинулась через реку Маныч на станцию Тихорецкая. Разложение кубанцев дало им возможность почти беспрепятственного продвижения вперед и, предрешая падение Кавказа, вынудило добровольцев оставить Ростов без боя. Наша кавалерия была брошена в прорыв восстанавливать положение.

17 февраля конная группа генерала Павлова столкнулась с армией Буденного у станции Средний Егорлык. Навстречу наступающим красным генерал Павлов послал бригаду генерала Барбовича, имевшую в первой линии Сводно-гвардейский и 3-й Сводно-кавалерийский полки. Кавалерийский бой длился с 2 часов дня до наступления темноты, и, хотя упорство красных было сломлено и поле битвы осталось за нами, гвардейская кавалерия потеряла свыше половины своего состава. Из 20 офицеров, участвовавших в этом бою, были убиты 10 (ротмистры князь Святополк-Мирский, Кучин 1-й, Хитрово, поручики князь Черкасский и Буйнов, корнеты граф Гейден, Штранге, Пуришкевич и князь Енгалычев и прикомандированный поручик Воронцов) и ранено двое (ротмистры князь Накашидзе и Полянский).

Бой этот предрешил участь всего Кавказа, полки наши были уничтожены, и остатки армии были вынуждены отходить под давлением красных на Новороссийск и оттуда в Крым.

В Крыму гвардейская кавалерия соединилась со своими обозами и лазаретами. На страже Крыма, на Перекопе, находился Сводный гвардейский эскадрон, под командой полковника Ковалевского, составленный в значительной части из лейб-драгун. Рок тяготел и над ним. В ночь со 2-го на 3 апреля отряд этот подвергся нападению красной конницы и почти полностью погиб. Как и в бою под Егорлыкской, потери в офицерском составе были очень большие: 4 офицера убито – полковник маркиз делли Альбицци (кирасир Его Величества), штабс-ротмистр граф Толстой (лейб-драгун), поручик Костин (конногренадер) и корнет Литвинов 1-й (кирасир Ее Величества), 1 ранен – поручик граф Мусин-Пушкин и 1 пропал без вести – корнет Пусторослев (полковник Альбицци похоронен не в колонии Берлин, как указано полковником Главацким, а в Феодосии, там же рядом погребен и корнет Литвинов).

Будучи назначен в апреле 1920 года на должность помощника полкового адъютанта Гвардейского кавалерийского полка, я покинул строй и до конца Гражданской войны находился в штабе и в командировках. Прибавить что-либо к материалам, напечатанным в драгунском издании, я не решаюсь.

Всех нас объединяла мысль собирания и восстановления распавшихся после революции полков – начало восстановления России. Рок сулил иное! Но и в рассеянии нашем мы продолжаем оставаться тою сплоченною любовью и памятью к родному прошлому силою, разбить которую не смогли и самые суровые испытания. «Лейб-драгуны дома и на войне», «Памятка кирасир Ея Величества» и другие вышедшие и подготовляющиеся к изданию труды – доказательство этого.

Мир праху и вечная память героям!