То, что я описываю, не является точной исторической справкой и никоим образом историей участия лейб-драгун в так называемом Белом движении быть не может.
Я набросал, по возможности в хронологическом порядке, отрывки своих личных воспоминаний. В них восстановил в своей памяти двухлетнее усилие группы кадровых господ офицеров лейб-гвардии Драгунского полка, под руководством покойного полковника Владимира Петровича Римского-Корсакова, создать снова свой родной полк, а также описать те боевые задачи, которые выпали на долю лейб-гвардии Драгунских эскадронов в составе Добровольческой и затем Русской Армии. Пятимесячная болезнь зимой 1919 года, а затем длительные командировки оторвали меня от походной жизни лейб-драгун на долгий промежуток времени, почему записки мои обнимают лишь незначительный период боевых действий, в которых принимал личное участие, т. е. период времени от апреля до сентября 1919 года в Добровольческой армии.
В боевых действиях лейб-гвардии Драгунского эскадрона, или так называемого 8-го эскадрона Сводно-гвардейского кавалерийского полка Русской Армии, в 1920 году я почти участия не принимал, почему ограничиваюсь лишь кратким перечнем событий этого времени, в котором лейб-драгуны потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести три четверти своего состава.
8 апреля 1919 года, после долгих скитаний, связанных с гетманской эпопеей на Юге России, повинуясь предписанию полковника Римского-Корсакова явиться в лейб-гвардии Драгунский эскадрон, я наконец прибыл на его место стоянки – село Каманай, у Азовского моря. Он в это время входил в состав правого боевого участка Сводно-гвардейского батальона, занявшего, под командой полковника Зайцева, а затем полковника Стесселя[473], боевую линию от железнодорожного пути Керчь—Владиславовка на юг до Азовского моря. Обстановка была следующая: в марте, под натиском красных, после упорных боев, Сводно-гвардейский батальон генерала Тилло[474] вошел в состав дивизии пресловутого генерала Слащова Азовской группы генерала Боровского и занял правый боевой участок Ак-Манайской позиции. В частности, лейб-гвардии Драгунскому эскадрону было приказано нести службу связи в боевых участках дивизии и охранять Азовское море и выход на Арабатскую Стрелку. В момент моего прибытия эскадрон состоял из 7 господ офицеров, под командой полковника Римского-Корсакова, из немцев, колонистов богатой колонии Гальбштадт Бердянского уезда. Колонисты дали лучших своих людей и лошадей-полукровок, а также разнообразные седла и убор. Винтовки, пулеметы, пики и шашки были доставлены трудами господ офицеров из Керчи и отбиты в боях у красных в Северной Таврии.
В низкой полуразрушенной татарской мазаной хате застал я отдыхавшими на полу после дневного утомительного перехода полковника Римского-Корсакова и его офицеров, братьев Озеровых, поручика Николая и корнета Алексея Алексеевичей, сотника Влад. Алекс. Гевлича (лейб-драгуна 80-х годов) и прикомандированных подпоручиков Долгово-Сабурова и Ив. Алекс. Зеленого (брата полковника) и корнета Гаусмана (двоюродного брата штабс-ротмистра Г.Л. Дитца). В то время, кроме них, находились в командировках в Керчи: полковник Ю.М. Левицкий и ротмистр Плат. Алекс. Бок, а в Бердянске – в период формирования при 2-м пешем эскадроне – полковник Ал. Ал. Зеленой (командир 2-го эскадрона), ротмистр граф Андрей Львович Толстой и прикомандированный корнет Бубнов.
Первую же ночь на 9 апреля спать не пришлось. На рассвете все повскочили и по тревоге приготовились к бою. У самой деревни поднялась оживленная ружейная трескотня, к которой вскоре приобщилась пулеметная дробь и орудийная стрельба. В то же время из штаба гвардейской пехоты было получено донесение, что значительные цепи красных двигаются на Ак-Манайскую проволоку, особенно напирая на железнодорожную линию. Начавшийся артиллерийский бой со стороны наших батарей полковника Плюцинского[475] и обстрел с моря судовыми орудиями англичан с бортов стоявшего вблизи Ак-Маная крейсера «Калипсо», двух английских мониторов и французской канонерки внес панику среди большевиков сразу и дал нашим частям возможность отстоять свои позиции. Тем не менее около сотни красных пехотинцев бросились на станцию Ак-Манай, с очевидной целью зайти во фланг и закрыть собой Арабатский проход для своих тылов. Его-то и решил немедленно атаковать с эскадроном полковник Римский-Корсаков.
Отойдя рысью в лощину, версты за три, к каменоломням, у самого морского берега развернулись лейб-драгуны, ожидая приказания к атаке своего командира. Впереди, на холме, замерла широкая спина, на сером коне, с поднятой шашкой, как на учении, рядом маленький силуэт его неизменного адъютанта, корнета Алексея Озерова, на мохнатой татарской лошади, и родной красно-белый флюгер колеблется ветром. Мгновение – шашка сверкнула на солнце и опустилась, показав направление. Мчимся во весь дух из лощины, с шашками наголо, кое у кого – у весьма немногих – пики к бою, а у некоторых винтовки в руках по татарскому образцу. Неумелые руки керченских гимназистов вцепились в повод, и лошадей они удержать уже не в силах. Пули щелкают все чаще и чаще. Свист кругом – нельзя разобрать, где пуля, где свистит пролетающий скворец, кстати, поразительно подражающий звуку летящей пули. Несколько минут – и мы влетели в околицу Ак-Маная и обогнули станцию. Деревня снова в наших руках. Огневой бой кончен, красные бежали, оставив много убитых. Со стороны добровольцев потерь почти нет. У преображенцев с десяток убитых и раненых. У лейб-драгун трофеи следующие: три красных солдата железнодорожного советского полка зарублены во время атаки. Их трупы валяются у самой околицы. Вольноопределяющийся из Бердянска наотмашь зарубил на ходу одного из них и вмиг отобрал у него наган с патронной лентой. У нас четверо раненых, из коих один колонист тяжело, пулей в шею. К вечеру, снова в том же татарском доме, спешно залечиваются сделанные атакой хозяйственные раны – чинится амуниция, чистят винтовки. Готовятся к возможному повторению предыдущего, учитывая стремление красных из прибывшего свежего отряда матроса Дыбенко во что бы то ни стало подарить ему Ак-Манайские позиции, прикрывающие богатый для грабежа Керченский район.
Таким образом, в постоянном ожидании нового наступления на Ак-Манай, как сообщают сведения контрразведки у квартирмейстера полковника Генерального штаба Аметистова, пробыли лейб-драгуны в Ак-Манае до 6 мая. В это время произошли внутренние изменения в боевой группировке Азовского отряда генерала Боровского. Вместо ушедшей в Керчь на подавление вспыхнувших там нападений бандитов из каменоломен по указке большевиков гвардейской пехоты полковника Стесселя, его сменили части Сводно-Кавказского кавалерийского полка полковника П.В. Попова. Все конные части (кирасиры и драгуны) вошли в состав конной бригады вновь назначенного полковника Миклашевского. Последний сменил со своим штабом дивизию генерала Слащова, переброшенную на железную дорогу, в Донецкий каменноугольный район, в группу генерала Май-Маевского. Боевую службу лейб-драгуны несли ту же, изредка с одобрения нового штаба (полковника Шукевича) посылали разъезды, пройдя верст 30, доносили, что охранение красных матросов занимает высоты у села Чакрак (60 верст с северу по стрелке), а до последнего населенного пункта участки солеварен совершенно свободны. Только раз, а именно наутро 30 апреля, появившаяся группа, слой около двух эскадронов, была встречена пулеметным огнем Северских застав и сейчас же ушла по стрелке обратно.
Попытка красной пехоты в конце апреля завладеть железнодорожной линией была снова отбита снарядами судовых союзных орудий, с большими потерями. Лейб-драгуны отходили на этот раз снова в каменоломни у моря, и вернулись в Ак-Манай на следующий день без боя.
В апреле прибывают в эскадрон ротмистр Коптев, полковник Александровский и корнет Келеповский. Сотник Гевлич командирован в Бердянск во 2-й эскадрон. Ротмистр Коптев командирован в Екатеринодар.
4 мая лично прибывший в Ак-Манай начальник штаба полковник Шукевич передает приказ о наступлении вновь сформированного так называемого Арабатского отряда под командою полковника Римского-Корсакова. Отряд этот, состоящий из лейб-гвардии Драгунского эскадрона с приданным ему пешим полуэскадроном Сводно-кирасирского полка, кирасир Ее Величества (поручика Максимова), двумя катерами, «Барабанщиком» и «Верой», вооруженными легкой пушкой и 4 пулеметами (плоскодонные, они должны двигаться по мелкому Сивашу); со стороны Азовского моря отряду должны содействовать огнем и всячески помогать связью с английской эскадрой, передвигающейся на север вдоль стрелки, параллельно движению Арабатского отряда, вооруженные пароходы «Гидра» и «Граф Игнатьев».
Полковник Римский спешно посылает меня в Керчь к начальнику гарнизона, генералу Ходаковскому[476], выпросить из арсенала оружие, а у «мага и чародея», преображенца полковника Моллера (заведующий хозяйством Сводно-гвардейского батальона), «вымолить возможно больше денег на покрытие старых авансовых счетов, а то постоянно меняющееся и, когда нужно, исчезающее интендантство (полковник Рейнгард) ни денег, ни довольствия не отпускает – мы-де, мол, дивизии больше не принадлежим, – новых снабжающих бригаду учреждений еще не создано», лейб-драгуны замечательно метко ищут источник снабжения. Пробыв 2 дня в Керчи, я получил, после бурного объяснения с генералом Ходаковским, штук 30 разных ружей и патронов к ним вполне достаточное количество. «Маг и чародей» ухитрился найти возможным выдать нам около ста тысяч донских купюр в счет авансовых счетов.
14 мая я спешно догонял с несколькими дружно приставшими ко мне добровольцами-гимназистами и призывными из Ак-Маная отряд по стрелке. Догнать лишь его удалось в Чакраке, а без меня произошло следующее печальное событие, рассказанное мне очевидцами. 6 мая, согласно положенному, бригада полковника Миклашевского, поддержанная с севера Симферопольским и Феодосьевским полками[477], перешла в наступление к Грамматикову. Терпя сразу большие потери (между ними ранены сам полковник Миклашевский и полковник Попов), бригада и пехота штыковым ударом заняла Владиславовку и Грамматиково. На 3-й день уже с боем шла на Джанкой…
Крымский конный[478] (полковник Туган-Барановский[479]), Сводно-Кавказский (полковник князь Чавчавадзе) и Кирасирский (полковник Данилов) полки атаковали с юга и занимали весь район до Феодосии.
Отряд полковника Римского, выдвинув полуэскадрон полковника Александровского головной заставой и перетащив волоком через стрелку в Сиваш катер «Барабанщик» и еще другой, сделал в первый же день 30 верст без боя.
На рассвете полуэскадрон, шедший в голове, обстреляв заставу красных, отбросил их к Чакраку. 10-го, после перестрелки, длившейся сутки, красные, занимавшие высоты к северу от Чакрака, отошли за Сиваш, а полуэскадрон занял деревню. Штаб отряда расположился в доме гостеприимного священника. Полуэскадрон полковника Александровского 11 мая, выдвинув охранение несколько пеших постов вдоль Сиваша и поперек стрелки, занял к вечеру хутор Чабаненко (8 верст к северу от села Чакрак). В сумерки посты проверил поручик Озеров и остался на самом важном – левофланговом. В хуторе, вместе с полковником Александровским, оставался его младший офицер корнет Келеповский. У самого хутора случайно стал с 2 «гочкисами» и 4 пулеметами пароход «Гидра», под командой мичмана Севастьянова[480], с 12 человеками экипажа. Англичане оставались еле видными в море точками. Пароходы «Вера» и «Граф Игнатьев» и катера на Сиваше были задержаны на линии села Чакрак. Кирасирский полуэскадрон, выступивший пешком, был еще на полпути.
В 11-м часу ночи посты открыли стрельбу, и загрохотали залпы и пулеметы со стороны Сиваша. Со среднего поста прибежал лейб-драгун и донес, что впереди наступает цепью большевистский десант, силой человек в 300. Как они высадились на берег и неслышно подошли, не удалось вовремя заметить, так как стояла абсолютно черная ночь, а ветер дул на Сиваш. Тотчас же заняв окружающий хутор, частокол и лошадей спрятав во дворе, где было два выхода, полковник Александровский открыл огонь пачками. В то же время в самый центр большевиков было выпущено по личному почину мичмана Севастьянова, сразу оценившего обстановку, несколько очередей и пушек и пулеметных лент. Результат получился поразительный. Опешившие красные, думая уже забрать кадет голыми руками, дрогнули и, повернув, стали палить пачками друг в друга, в упор, ничего не видя в темноте. Драгуны, оставив лошадей во дворе, отошли к морю, а несколько даже влезли в воду. Удачно проскочивший назад конный ординарец успел сообщить о случившемся в Чакраке, и главные силы сейчас же вышли на выручку. Большевики под продолжавшимся дождем пуль из «Гидры» и залпов из-за частокола со стороны драгун, теряя и от собственных пуль своих, бежали на Сиваш, торопясь уплыть на ту сторону, и побросали своих раненых и убитых. В яме, у самого хутора, был подобран тяжело раненный пулей в бедро поручик Озеров. Четыре драгуна, из них унтер-офицер из бердянских вольноопределяющихся, первый заметивший вплотную красных дозорных, были убиты. Чудом спаслись благодаря панике среди красных и умелому огню «Гидры» лейб-драгуны. Этим столкновением отряд был подготовлен к дальнейшему удачному выходу из стрелки. Озеров, отправленный английской моторной лодкой в керченский госпиталь, стал медленно поправляться.
15 мая торжественно хоронили, вместе с собравшимся отовсюду населением Чакрака, лейб-драгуны своих убитых на сельском кладбище. 16-го и 17-го стояли на прежнем месте, а 18-го, к вечеру, я был выслан с тем же слегка освеженным полуэскадроном на Геническ. В эти дни, по желанию командира английского миноносца, в моем присутствии последний произвел вдоль стрелки боевую стрельбу, согласованную с орудиями сзади стоявшего монитора. Вышедшее с белым флагом население хуторов, а также отсутствие красных по линии стрелки к северу этим опытом вполне подтвердилось. Правда, в ночь на 15-е большевики снова пытались подойти, но пущенная вахмистром эскадрона Б.А. Боком из английского прибора красная ракета подняла снова такую адскую пулеметную стрельбу, что большевики снова повернули и на этот раз. В поле подобрали три трупа с красными звездами на шапках, но без оружия.
17 мая полуэскадрон полковника Александровского в сумерки прошел отделявшие нас 12 верст, предупрежденный жителем Геническа, что город свободен, занял его без боя. Он доносил одновременно, что у узловой станции Ново-Алексеевка (10 верст к северу от Геническа) слышны сильные взрывы и глухой частый артиллерийский гул. Стало очевидно, что большевики, теснимые и с юга, и со стороны Джанкоя спешно занимавшими его симферопольцами, бегут, уничтожая заготовленные здесь склады. Надо было торопиться, чтобы, заняв Ново-Алексеевку, попытаться перерезать путь на запад хвосту красных обозов. Тотчас же войдя в город, выслан взвод только что прибывшего из Новороссийска поручика графа В.И. Беннигсена[481] на Ново-Алексеевку (10 верст), а другой взвод, корнета Келеповского, двигается для охранения Геническа с севера. Через 2 часа, ночью, первое донесение, и чрезвычайно подробное, поручика графа Беннигсена говорит нам, что на Ново-Алексеевке брошен целый громадный состав, частью перекинутый на путях. В нем большевики оставили отряду несколько вагонов муки и фуража в зерне, вагон сахару, длинную пушку без замка, несколько пулеметов Максима, ящики с патронами, а у взорванной ими водокачки много интендантского типа повозок и двуколок. К тому же времени Келеповский донес, что двигающийся со стороны Джанкоя красный бронепоезд все время стреляет из орудия и пулеметов. Он, по-видимому, застрял на путях и находится в безвыходном положении, а потому, верно, расстреливает свои патроны.
Посланные по линии железной дороги в его направлении из Ново-Алексеевки четыре охранника с инструментами разобрали пути верстах в восьми, на уклоне. Действительно, уже утром наши конные разведчики обнаружили далеко впереди перекинутые платформы с красным броневиком и 2 пулеметами без замков, большевистская прислуга убежала – ее и след простыл, и ближайшие поиски ни к чему не привели.
Весь день проходит в погрузке и доставке специальным паровозом из Геническа, из Алексеевки оставленного красными имущества и продовольствия, а далее раздача муки и сахара нуждающемуся населению, по указанию городского головы, прибывшего из Геническа и назначенного комендантом отряда – ротмистром П.А. Боком.
Следующие два дня посвящены исправлению и освежению обозных двуколок, конской мобилизации (набрано в обмен на некоторых старых – 30 свежих лошадей двух категорий – в строй и в обоз). Заодно и забрали какого-то классного заводского производителя, из-за которого, по жалобе владельца, пошла из штаба армии бесконечная криминальная переписка. Лихой мичман Севастьянов, начальник «Гидры», отобрал у местной еврейки какие-то ценные зубоврачебные инструменты, пригрозив ей немедленной смертью. Все это было объяснено шуткой, и инструменты были возвращены. Затем несколько скандалов расшалившейся молодежи, и стоянка победителей пришла к концу.
Эскадрон двинулся в Мелитопольский уезд, пересекая его через Аскания-Нова (Фальцфейновский зоопарк) на берег Днепра, к востоку от Казовки. Днепр становится отныне и надолго нашей оборонительной линией.
По дороге доходят от доброжелательного населения ближайших сел Мелитопольского уезда сведения, что в районе Верхне- и Нижнесерагозских волостей некто, именующий себя, а может быть, и сам кровавый батька Махно, – спешно, под угрозой немедленной смерти, забирает все хорошие легкие повозки (впоследствии окрещенные тачанками) и лошадей, а также горсточки каких-то «батьковцев» терроризируют крестьян и грабят хутора побогаче. Командующий бригадой полковник Барбович (заместитель Миклашевского) немедленно отправляет эскадрон, во главе с полковником Александровским, в села Верхние и Нижние Серагозы и далее, через Ново-Константиновку, в район станции Пришиб – в известную своими большевистскими симпатиями богатую и обширную слободу Ново-Михайловку. По пути, произведя набор военно-конской повинности у населения большевиствующих Серагоз, лейб-драгуны, не найдя никаких следов батьки Махно, через ряд разоренных усадеб прибывают 21-го в Ново-Михайловскую слободу. Здесь и происходит торжественное подчинение лейб-драгун 2-му Сводно-гвардейскому кавалерийскому полку – отныне в виде 3-го дивизиона. Здесь же смотр выстроенных эскадронов лейб-драгун – одного, 1-го, конного и прибывшего из Бердянска только что сформированного пешего 2-го эскадрона полковника Зеленого, только что назначенного Ставкой командиром полка, полковника Ф.Ф. Грязнова (улана Его Величества).
23 мая посадка эшелонов всей бригады на станцию Пришиб для стратегической переброски по железной дороге через Лозовую на станцию Люботин, на север Харьковской губернии. Здесь включенная в состав 5-го Сводного кавалерийского корпуса (генерала Юзефовича) конная сводная бригада временно отдыхает и пополняется, готовясь к близкому уже конному рейду, – этот рейд всей кавалерии, долженствующий овладеть узлом железной дороги в тылу красных – станцией Бахмач, мне был лично предсказан в Харькове генералом Кутеповым. Только что взявший Харьков с 1-м Добровольческим корпусом генерал Кутепов на мою просьбу дать нам сколько возможно мобилизованных из Харьковского уезда бывших боевых солдат собственноручно написал записку воинскому начальнику: «Выдать подателю сего (чин и фамилия) пятьдесят мобилизованных из бывших кавалеристов». Мне удалось благодаря приказу корпусного командира выбрать того, кто мне больше подходил, и специалистов-кузнецов, и сапожников, а также георгиевских кавалеров из конницы Великой войны. Сдав полученных людей для обучения ротмистру Лабудзинскому[482], я тотчас же вернулся из Харькова в Люботин.
Утром 24 июня, после месяца стоянки, был, наконец, получен приказ о выступлении. Двигаясь походным порядком и делая около сорока верст в сутки, колонна достигла Полтавской губернии, нигде не встретив красных. На четвертый день, 27 июня, в районе Ожехова кирасиры, шедшие впереди, атаковали красный башкирский полк, удиравший на тачанках. На следующий день наши разъезды обнаружили значительные обозы, идущие на волах, поперек движения. Развернувшись, полк атаковал прикрытие, драгуны направо, а уланы вышли левее. Большевикам удалось спастись впереди на тачанках, но часть обозов досталась полку. Уланский эскадрон, под командой ротмистра Фермора, отбил несколько пар быков, запряженных в телеги, которые большевики побросали со взятыми ими насильно подводчиками. Драгуны захватили нескольких пленных и канцелярию с плакатами и всевозможными брошюрами и агитационными книгами и списками. Башкирский красный полк бежал так быстро, что никак не могли его достигнуть.
30 июня, после бивака, нашему полку, двигавшемуся в голове, было донесено, что в районе города Гадяча еще двигаются большевистские обозы. Развернувшись в перелеске, мы были встречены пулеметным огнем на околице большого села. Выхватив шашки, эскадроны бросились в атаку, зарубить сразу нескольких красных, которые спрятались за заборами. Тут же один из драгун-колонистов выволок из кустов пулемет, брошенный им в панике, но какой-то странной, не обыденной еще для нас системы. Прибывший незадолго в Люботин и принявший драгунскую конно-пулеметную команду специалист-пулеметчик подпоручик Огиевский определил, что захваченный пулемет – принятый в греческой армии, и, так как к нему было мало патронов, а другие не подходили, он был отправлен в обоз.
Пройдя под огнем через деревню, наши лавы, в которых уланский полуэскадрон уже перемешался с нами, снова углубились в перелесок, а я, оставив в роще полуэскадрон ротмистру Лабудзинскому, вышел с передним взводом корнета Келеповского на шоссе, огибавшее с севера город Зеньков. Разъезды улан, под командованием штабс-ротмистра Крыжановского, дали знать, что стоящая впереди нас деревушка Ново-Павловка занята красным обозом, но что его прикрытие, довольно значительное, встретило их сильным огнем. Судя по фронту, занятому цепью, большевики имели здесь не менее батальона.
Повернуть назад уланский полуэскадрон корнета Зубова уже не было возможно, и мы влились к ним, с криком «Ура!» понеслись по шоссе под огнем пулеметов, имея уже несколько раненых. В деревне мы промчались между заграждавшими дорогу лазаретными фургонами, я лишь мог заметить, как, убив несколько красных солдат, выскочивших из домов, драгуны, увлекаемые корнетом Келеповским и мчавшимся с ним корнетом уланом Линицким, продолжали бешено мчаться вперед. Вскоре с боков началась такая сильная ружейная пальба и стали рваться впереди ручные гранаты, что передние повернули назад и уже под огнем со всех сторон, а также видя, что начали рваться гранаты большевистских орудий из-за окружавшего деревню леса, стали возвращаться обратно. Здесь, при обратном движении, пришлось нести больше всего потерь. При мне лично попадали несколько раненых и убитых улан. Впереди меня несся, пригнувшись к седлу, рядом с корнетом Келеповским, уланский корнет Линицкий, брат эскадронного командира. Вдруг он согнулся и, схватившись за грудь, упал бы, если бы не был поддержан с боков. К счастью, удалось тут же перетащить и положить его, тяжело раненного в грудь, на брошенную впереди запряженную повозку. Упав с лошади, мне удалось спастись из этого ада лишь потому, что ехавший унтер-офицер посадил меня впереди себя, и, таким образом, некоторое время неслись вдвоем. Пересел лишь далеко позади, найдя, наконец, с большим трудом свою кобылу. Раненный в грудь корнет Линицкий не дожил и до вечера. Через два часа мы могли лишь вывезти его тело в ближайшее место бивака.
Через два часа, т. е. уже в сумерки, опираясь на наше подробное донесение, 2-й конный полк и кирасиры, шедшие сзади нас, окружили, поддерживаемые огнем нашей батареи, кольцом город Зеньков и заставили красную пехоту спешно отойти к северу. При этом было захвачено много пленных и несколько пулеметов. Таким образом кончилось дело под Ново-Павловкой, где, потеряв несколько десятков людей, мы выяснили силу и точное расположение большевиков и помогли главным силам выдвинуться далее на север. При этом было отнято много пулеметов, разного имущества и пленных.
Еще неделю, с дневными боями, двигаясь вплотную за быстро отходящими большевиками, шла бригада, почти не останавливаясь, через всю Полтавскую губернию. Во время одного из очередных дневных переходов передней походной заставой корнета Келеповского был остановлен ехавший навстречу какой-то верховой на хорошей лошади и одетый в синюю шерстяную косоворотку. Найденные при нем документы, которые он пытался уничтожить, были на имя командира Сумского советского конного полка. Его отправили для допроса в штаб бригады, а оттуда в штаб дивизии пешком. По дороге, проходя через деревню, он пожелал напиться и был подведен драгунами к колодцу. Здесь, нагнувшись, в одно мгновение перекинулся и бросился на его дно с высоты в несколько десятков метров.
Неустанно, с дневными переходами по 40—50 верст в сутки, полк все шел дальше и дальше. Иногда короткими боями, сопровождаемыми неизменной и традиционной лавой, выбивали заставы красных из прилегающих деревень и, захватив последние, широко пользовались контрибуцией одежды у населения. Особенно тяжело отзывалась на движение полная непригодность обуви, так как запасов ее не было и чинить не было времени. Драгуны страдали от перетертых ног и желудочных заболеваний. Больше десятка заболевших дизентерией и тифом пришлось направить в тыловой лазарет.
После незначительных столкновений, при которых большевики, обычно отстреливаясь, мчались что есть духу назад, около 10 июля, почти нигде не задерживаясь, наша колонна подошла, наконец, к Бахмачу. Здесь занимавшие его несколько рот красных, испортив сколько могли пути и взорвав водокачки, не оказали большого сопротивления. Полком было взято снова несколько десятков пленных, а полуэскадроном 2-го конного полка был отбит целый поездной состав с разного рода имуществом. Большевики отошли на противоположный берег реки Сейма, что к северу от Батурина. 14 июля, на второй день занятий Бахмача, прибывший незадолго в штаб вместо полковника Шукевича подполковник Иордан[483], назначенный начальником штаба, вызвал меня и передал приказание немедленно выступить с 2 эскадронами (драгунами-конногренадерами) и, заняв город Батурин, произвести тщательную разведку занятых красными деревень по другую сторону Сейма, а также окружающих Батурин поселков.
Выступив через несколько часов, два эскадрона (драгунский с поручиком графом Беннигсеном и конно-гренадерский штабс-ротмистра Багговута) к вечеру были уже в Батурине, а высланные мною разведы корнета Гевлича (только что произведенного из вахмистров) и поручика конно-гренадерского эскадрона Лютера[484] в близлежащие деревни донесли, что деревни эти свободны, но мосты впереди через Сейм все большевиками приведены в негодность и находятся под обстрелом пулеметов, спрятанных в лесу, подходящему к берегу почти вплотную. Стоящее впереди Батурина под лесом село занято сторожевыми постами башкир. Башкирские всадники часто разъезжают на опушке леса. В лесу, по словам жителей, устроены красными засеки с пулеметами и перетянута проволока. Главные же силы большевиков находятся в монастыре, верстах в 7 на запад.
Установив около церкви, за забором, спускающимся к реке, пулеметную команду с ее 4 пулеметами на позиции, я с полуэскадроном занял один из центральных дворов, и, выставив посты кругом Батурина, мы таким образом провели первую ночь. Сообщил подробно обо всем в штаб полковника Миклашевского. На следующее утро вдруг из-за леса стали рваться в селе первые неприятельские шрапнели. Большевистские орудия, видно, расположились в лесу, около монастыря. Снаряды рвались преимущественно около церкви, стоявшей совершенно открыто у самой реки. Церковь через несколько времени получила сильные повреждения, т. к. многие снаряды разорвались, испортив стены и потолок внутри церкви. На мою просьбу вскоре подошли к нам из Бахмача два орудия из конной батареи и расположились сзади дворца графа Разумовского. Туда влетело несколько большевистских гранат, а у нас было ранено легко два пулеметчика. Наши пулеметы, желая вызвать движение на той стороне Сейма, обстреливали весь день опушку леса и околицу села, но людей на той стороне Сейма заметно не было. Исправив телефонную линию, связывающую Батурин с соседним городом Конотопом, мне удалось связаться с занявшим его незадолго полковником Апрелевым, командиром Сводно-уланского полка 2-й бригады. От него узнал, что красные, очистив район впереди Конотопа, также отошли далеко к северу.
Через два дня мы были сменены свежими драгунами прибывшего с другими господами офицерами полковника Зеленого, а еще через два дня внезапным ударом большевики, перейдя значительно выше Сейма, обходным движением не только выбили добровольцев из Батурина, но и заняли Бахмач.
Наша кавалерия отошла, но через несколько дней, после трехдневного боя, уже без меня, заняла снова потерянные позиции, и на этот раз окончательно.
Выехав в Киев, я не был свидетелем дальнейших боевых действий под Черниговом и Глуховом. Сменивший меня в дальнейшем продвижении на севере полковник Александровский в течение августа и сентября с частями бригады продвинулся до границы Курской губернии. Обозы всех полков, стоявшие на линии железной дороги Киев—Полтава, перешли в район города Лубны.
В середине сентября, прибыв в Лубны в обоз, застал совершенно новую обстановку. Командир полка, полковник Грязнов, ушел, на его месте полком командовал молодой его однополчанин полковник Ковалинский. Кавалерия успешными боями продвигалась в Белгородском уезде Курской губернии. Драгуны занимали города Глухов и Белгород, имея по полуэскадрону в каждом городе. В последнем командовал недавно прибывший из Киева ротмистр Сергей Львович де Витт. Служба носила уже не боевой, а караульный характер, но драгуны отправляли в тыл значительное количество людей, заболевших тифом.
В начале октября, с наступлением холодов, в операциях Добровольческой армии наступил тяжелый перелом. Быстрые и удачные перегруппировки красных, появление на фронте свежей значительной конной группы Буденного, а также общий развал в тылу и болезни сразу отразились на поддерживающем нас до сих пор успехе. Части 5-го конного корпуса к середине октября отходят снова в Полтавскую губернию. В тылу началась новая война против грабивших большие населенные пункты значительных банд, действовавших по указке большевиков. Эти банды взяли тогда город Кобеляки и терроризировали буквально всю окрестность города Полтавы.
Драгуны и часть кирасир были переброшены для очищения от банд Шубы в районе Миргорода, Кобеляк и далее к Кременчугу. Полуэскадрон поручика Озерова, брошенный туда же на поимку Шубы, оказался совершенно отрезанным от общей группы и поступил в распоряжение пехоты генерала Кальницкого. В это время трагически погиб действовавший с кирасирами поручик Деконский. Он ночью был окружен в лесу около Миргорода значительной группой из банды Шубы и убит наповал из-за угла. Его люди почти все также погибли. Поручик Озеров, продвигаясь к юго-востоку в чрезвычайно тяжелых условиях, в постоянных стычках с бандитами лишился больше половины своих людей. Драгуны отставали и, заболевая, эвакуировались в Полтаву и в Кременчуг. К концу ноября поручик Озеров шел уже вместе со стягивающимися отовсюду частями армии к Ростову.
Отправленный из Лубен полковником Римским-Корсаковым снова в Киев за теплой одеждой, я с 4 драгунами добивался в интендантских складах Сводного корпуса получить необходимое имущество. После двухдневных усилий удалось, наконец, получить необходимое и нагрузить все в полученные два вагона. Чувствуя себя плохо и видя, что везти уже лично не смогу из-за высокой температуры, я сдал все документы прибывшему в Киев из Ростова незадолго до этого своему однополчанину, штабс-ротмистру Г.А. Вульфиусу[485]. Ему поручил доставить оба вагона в Лубны и сдать их полковнику Римскому, т. к. не имел каких-либо других указаний о быстрых переменах, происходящих на фронте корпуса генерала Юзефовича.
Сыпной тиф вывел меня из строя на 4 месяца, из коих весь ноябрь был без сознания. Спасением жизни обязан лишь энергии и самоотвержению бывшего со мной и не покидавшего меня первое время вольноопределяющегося Григория Чугрина. Он, после тщетных усилий поместить меня в какой-либо госпиталь, наконец сдал на эвакопункт, на путях близ станции Киев, и сам вернулся к Вульфиусу.
Во время моей болезни лейб-драгуны, повинуясь общей неблагоприятной обстановке, оказались разъединены на три части. Часть полуэскадрона поручика Озерова шла с боями на Ростов и в арьергардных делах, теснимая конными силами Буденного, теряла много людей убитыми и ранеными.
Под Ростовом, в бою у станицы Егорлыкской, вместе с кирасирами участвуя в конной атаке, убит сабельным ударом в голову только что произведенный в корнеты князь Николай Енгалычев. Тогда же убиты и ранены свыше 10 лейб-драгун. Под Ростовом два раза драгуны переходили Дон по льду и в тяжелых делах терпели еще большие потери. Люди падали от усталости, исчезали и таяли от болезней. Поручик Ив. Ал. Зеленой, заболев тифом во время этих боев и эвакуированный с похода в Ростов, уже не смог вернуться в эскадрон и остался в Ростове в январе 1920 года.
Полковник Римский-Корсаков, сформировав из оставшихся запасных драгун в Лубнах полуэскадрон и посадив его на тачанки и частью верхом, отходил походным порядком на Кременчуг и огибал с севера Знаменку, которую в это время грабил Махно.
Около Кременчуга, как мне впоследствии подробно объяснял унтер-офицер Чигрин, на линии железной дороги, транспорт с вещами штабс-ротмистра Вульфиуса благополучно прибыл в эскадрон. Здесь большая часть была перегружена на повозки обоза, а самое громоздкое, оставаясь в тех же вагонах, было направлено полковником Римским на Знаменку. Очевидно, полковник Римский надеялся нагнать прибывшее имущество южнее Знаменки. Между тем окруженный у самой Знаменки поездной состав попал в плен банде Махно, а штабс-ротмистр Вульфиус пропал без вести.
Драгуны, двигавшиеся с полковником Римским, вышли на станции Джанкой, сам же полковник Римский, оставив их под командой ротмистра Лабудзинского, торопился лично кружным путем в Ростов через Екатеринодар, чтобы соединиться с драгунами поручика Озерова.
Ротмистр Лабудзинский, выделив обоз поручику графу Беннигсену со взводом, приказал следовать на Бердянск для погрузки, а сам налегке, с конными драгунами, человек 40—50, вышел в Таврию и оттуда, все время двигаясь, частью верхом, частью на тачанках, с юга, через немецкие колонии, пришел в Перекоп.
Здесь болезнь ротмистра Лабудзинского вынудила его оставаться в одной из колоний в тылу, полуэскадрон, под командой прибывшего из Керчи ротмистра графа Андрея Толстого, поступает в распоряжение полковника Петровского и входит в состав командуемого им так называемого Гвардейского отряда. Под Перекоп в январе прибывает из Ставки лейб-гвардии Драгунского полка полковник Ковалевский и спешно формирует дивизион на Перекопе, пополняя его людьми, прибывшими из Керчи с поручиком Алехиным[486]. Он называется Гвардейский кавалерийский дивизион. На полдороге, на линии Джанкой—Грамматиково располагаются обозы драгун и кирасир, а также батальон гвардейской пехоты отряда полковника Петровского.
Буденновские кубанские конные части, появившиеся к северу от Перекопского вала, неоднократно атакуют отряд, но каждый раз отбиты. У драгун десятки потерь, в том числе тяжело ранен доставивший донесение старший унтер-офицер юнкер Николаевского училища Снессаревский. Все раненые отправляются в Симферопольский военный госпиталь.
Незадолго перед эвакуацией, зайдя в Симферополе повидать тяжело раненного, с раздроблением кости, лейб-драгуна Снессаревского и поздравить его с 2-м Георгиевским крестом, последняя фраза дрогнувшим голосом этого полумальчика очень характерна для нас: «Я бесконечно счастлив, что сумел сделать то, что каждому лейб-драгуну положено, – посильно исполнить свой долг».
Между тем часть обоза ротмистра Лабудзинского, со взводом поручика графа Беннигсена, уже погрузившиеся на 2 баржи, в море у Бердянска попадают в трагическое положение. Затертые во льду баржи не могут двигаться. В это время Бердянск занимается большевиками, открывшими по нему стрельбу с берега. К вечеру поручик граф Беннигсен со свободными драгунами, человек 15, решает прорываться по льду на Мариуполь. Выйдя к вечеру на лед, поручик граф Беннигсен старается пробиться на восток и с тех пор со взводом драгун пропадает без вести.
На другой день случайно заметивший критическое положение затертых во льду барж небольшой добровольческий ледокол, взяв их на буксир, доставляет все имущество и оставшегося с ним поручика Долгово-Сабурова в Керчь.
15 февраля, добравшись в Керчь, после долгого скитания по морю из Новороссийска, я застаю следующую обстановку в составе лейб-драгун. Люди поручика Озерова, вошедшего снова в остатки полка полковника Ковалинского, все время с тяжелыми боями отходят к Новороссийску для окончательной погрузки на Керчь из Кубанской области.
Создавшийся на Перекопе лейб-гвардии Драгунский дивизион отдельной частью, так называемый Гвардейский кавалерийский дивизион, под командой полковника Ковалевского, действует под Перекопом в составе Гвардейского отряда полковника, а потом генерала Петровского, входящего в корпус генерала Слащова. Обоз 2-го разряда, подчиненный обозу 2-го гвардейского Кавалерийского полка полковника Скалона, стоит на даче Глазунова, на проливе близ Керчи. Его принимает только что прибывший из Керчи ротмистр Алеев[487].
В неравном бою 4 апреля 1920 года лейб-драгуны, отбиваясь врукопашную от наседающих красных кубанских казаков из полков Буденного, снова теряют несколько десятков героев и своего доблестного командира – смертельно раненного графа Андрея Ильича Толстого. Этот выдающийся молодой офицер, кавалер Георгиевского оружия, умер смертью храбрых, не покидая вверенного ему участка Перекопского вала. По рассказам уносившего его, тяжело раненного, ротмистр граф Андрей Ильич Толстой выпустил все патроны своего маузера в наседающих цепью буденновцев и потерял сознание, истекая кровью. Его торжественно хоронят вместе с зарубленными тогда командиром Кирасирского эскадрона подполковником маркизом Альбицци и конногренадером поручиком Костиным на кладбище колонии Берлин, около Грамматикова.
Прибытием части эскадрона поручика Озерова из Новороссийска на дачу Глазунова и комплектованием части эскадрона после потери в боях у Перекопа кончается период Добровольческой армии генерала Деникина. Новый Главнокомандующий, генерал Врангель, создавший Русскую Армию в Крыму, включает лейб-драгунский эскадрон целиком в виде 8-го эскадрона в Сводно-гвардейский кавалерийский полк полковника Ковалинского. 8-м эскадроном в Русской Армии командуют по очереди полковник Александровский, произведенный в ротмистры Н.А. Озеров, ротмистр Коптев, а в последнее время, с июня, ротмистр де Витт и ротмистр Колокольцев.
Не принимая личного участия в боях в Северной Таврии, я не берусь описывать подробности боевых действий лейб-драгун под Каховкой, а затем в Северной Таврии. Ограничусь лишь кратким обзором событий в Северной Таврии за последние 4—5 месяцев, до трагического отхода конного корпуса генерала Барбовича для эвакуации.
Необходимо отметить лишь для характеристики участия лейб-драгун в непрерывных боях, что за исключением полковника Александровского, доблестно ведшего все время эскадрон в лучшем его боевом составе, все сменявшие друг друга командиры эскадронов были или убиты, или эвакуированы за ранениями.
Ротмистр Озеров, выведший эскадрон при первом майском наступлении в Северную Таврию, раненный саблей в голову, лечился в обозе. Сменивший его ротмистр Коптев во время действий против кавалерии Жлобы был при атаке ранен пулей в чашку левой ноги насквозь. Ротмистр де Витт, командуя Драгунским эскадроном при рейде Конного корпуса генерала Бабичева и впоследствии походными движениями в районе Бердянского уезда, в конной атаке при селе Жеребец убит из пулемета 19 июня 1920 года. Сменивший доблестного ротмистра де Витта ротмистр А.Г. Колокольцов, вынесший на себе все тяжести непрерывных арьергардных боев на линии Днепра, убит во время конной атаки у хутора Черненького 1 сентября. Тогда же командир левофлангового взвода поручик Келеповский, замахнувшийся на подбегавшего к нему красного начальника шашкой, был убит последним из нагана пулей в область сердца. Ротмистр Колокольцев и поручик Келеповский похоронены драгунами рядом, в ограде верхней церкви села Верхние Серагозы Мелитопольского уезда.
Наконец, в районе Каховки также легко ранен ротмистр Бок в конце июля.
Описывая период боевых действий лейб-драгун за 1919-й и 1920 годы, остановил внимание лишь на том, что, пройдя походным порядком свыше тысячи верст и участвуя, в особенности в последнее время, в непрерывных боях при отходе корпуса генерала Барбовича из Северной Таврии к Южному берегу Крыма, лейб-драгуны, ядро которых все время составляли гальбштадтские и пришибские немцы-колонисты, все время выказывали исключительную личную храбрость, выносливость и железную спайку, одухотворены были безграничной любовью к своей части и к ее создателю и руководителю полковнику Владимиру Петровичу Римскому-Корсакову. Эскадрон при всевозможных, самых критических обстоятельствах выказывал все время свое превосходство в моральном отношении с некоторыми окружавшими его частями армии.
Плохо одетые, терпя неисчислимые мучения от холода, болезней и недоедания и подчас засыпая в седле от усталости, лейб-драгуны во время атаки были всегда первыми, и храбрость, ими проявленная, неоднократно отмечалась их начальниками, как то генералом Петровским и Барбовичем в Северной Таврии.
Мне лично было приятно слышать из уст этого сурового и строгого боевого начальника, каким был генерал Барбович, при отдаче боевого приказания, большой важности слова: «Пошлите драгун из Сводно-гвардейского полка. С ними можно быть спокойным».
Аттестация генерала Барбовича вполне оценивала тот вклад, что вложил в свое детище ее создатель и постоянный покровитель, полковник Римский-Корсаков. Светлая память о нем останется навсегда в истории жизни лейб-драгун в Белом движении.
Его пример высокой личной храбрости и рыцарского отношения к своим соратникам глубоко усвоен в его родном эскадроне. С подорванными силами, еле поправившийся от вынесенных им тифов, полковник Владимир Петрович Римский-Корсаков всегда остается верным себе и свято охраняет горсточку добровольцев лейб-драгун на чужбине, разделяя с ними их лишения в Галлиполи.
С ними, с неизменным своим помощником Н.А. Озеровым он решается отправиться в Сербию на пограничную боевую службу в свой последний жизненный этап.
Северная Таврия – в ней проходят светлые минуты боевых удач и темные этапы походной жизни и вынужденных отходов лейб-драгун. Сотни верст Мелитопольского и Бердянского уездов прошли несколько раз вдоль и поперек добрые кони гальбштадтских колонистов. Сколько раз скакали они во весь опор с изрешеченным пулями бело-красным значком впереди навстречу большевистским палачам. В ней – в Северной Таврии, в ее глинистой земле, покоятся навсегда тела многих безвременно погибших господ офицеров, столь свято исполнивших свой последний долг перед Великой Россией.
Ротмистр граф Андрей Толстой, Аполлон Колокольцов, Сергей де Витт, поручик Анатолий Келеповский, юноша корнет князь Николай Енгалычев, корнет Кирилл Гевлич и вахмистр, старый сверхсрочный, Шлея, проделавшие весь двухлетний поход и умершие оба от тифа, поручики граф Беннигсен и Ив. Ал. Зеленой, оба без вести пропавшие. Многие и многие десятки доблестных унтер-офицеров и солдат лейб-драгун. Им, душу свою положившим на поле чести вполне добровольно и сознательно, – кладу я низкий поклон, сохраняя вечную память их доблести и примеру. Будущее поколение лейб-драгун в будущем родном полку, в воссоздание которого каждый лейб-драгун горячо верит, сумеет оценить их заслуги и тяжкие лишения, что безмолвно и с безграничным терпением несли они – эти добровольцы и их руководители.
Их сливала одна общая идея, одна мысль. Они несли ее всюду под сенью старых полковых цветов: «За Веру, Царя и Отечество».