Начало июня 1918 года. Добрармия привела себя в порядок. В Армию влились новые силы. Со всех сторон прибывало пополнение, главным образом казаки. Влился к нам крупный отряд полковника Дроздовского, образовав нашу 3-ю бригаду. Силы наши больше чем удвоились, дойдя до 10 тысяч бойцов. Добровольческая армия двинулась во Второй Кубанский поход.
Наша 1-я бригада вышла в этот поход в уменьшенном составе, так как Офицерский полк из Ростова к этому моменту к нам не подтянулся.
Бригада состояла из 1-го Кубанского стрелкового полка под командой полковника Туненберга, примерно 450 штыков, моих пулеметов —16, артиллерии под командой подполковника Миончинского – 2 полевых 3-дюймовых орудия – Саперной команды, Ординарческой команды при генерале Маркове и его помощнике полковнике Тимановском.
С нами шло все наше «хозяйство» (мы тыла не имели!): санитарная часть с больными и раненными в первых стычках, обозы и т. п.
12 июня мы с боями стали подходить к железной дороге Царицын—Торговая, имея целью перерезать ее.
У хутора Попова (конный завод), лежащего вплотную у станции Шаблиевка, мы встретили со стороны красных сильное сопротивление. Бой затянулся, и солнце стояло уже высоко. Был прекрасный солнечный и теплый день.
Сломав сопротивление противника, мы стали занимать хутор Попова. Окруженный строениями, внутри его оказался хороший сад и жилые помещения. Красные, уходя, забрали лошадей, а тем, которых принуждены были в спешке оставить, перерезали на ногах сухожилия. Взятие хутора решило и участь станции Шаблиевка. Красные стали ее покидать, и генерал Марков послал вслед несколько сотен пехоты, чтобы ее занять. Разгоряченные боем люди, с разрешения генерала Маркова, располагались для передышки и приведения себя в порядок.
Сам же Марков, в окружении своего помощника полковника Тимановского, командира полка полковника Туненберга и меня, выдвинулся за постройки хутора в открытое место с тем, чтобы наблюдать ясно обозначенный отход красных за станцию и занятие ее нашими частями. Бой фактически был закончен.
Недалеко от нас были в рост человека сложены железнодорожные шпалы. Марков взобрался на них, чтобы лучше видеть обстановку, спустился со мною вниз и предложил нам разойтись, чтобы выйти из сферы огня. Наша артиллерия к этому моменту также реагировала и открыла ответный огонь.
Не успел генерал Марков дать нам это распоряжение, как новый взрыв гранаты обдал нас осколками, землей и давлением воздуха.
Генерал Марков упал. С остальными нами тремя ничего не случилось. Мы подбежали к упавшему, подняли и отнесли за постройки. Генерал Марков был без чувств. Левое его плечо кровоточило. Череп был поврежден. Стала запекаться кровь. Санитары отнесли его в дом. Через некоторое время он пришел в себя. По-видимому, отдал себе отчет в серьезности своего положения. Мы об этом уже знали. Попросил принести ему икону. Таковая оказалась в доме. Благословил ею Кубанский стрелковый полк, и через два часа его не стало.
Пал смертью храбрых генерал Марков. Мы снова лишились талантливого и храброго военачальника сразу же в первые дни нашего второго похода, как лишились мы нашего Верховного в начале похода двух объединившихся отрядов, вышедших из Ростова и Екатеринодара, которые в этих пунктах зажгли в одно время «светочек» Белой Борьбы на юге России.
Останки генерала Маркова были перевезены в Новочеркасск, где были торжественно преданы земле, и полк его имени, находившийся там, смог отдать ему последние почести.
Во временное командование дивизией вступил полковник Кутепов, а начальник штаба и помощник генерала Маркова полковник Тимановский отбыл в Новочеркасск для принятия в командование 1-го Офицерского генерала Маркова полка.
Разбитые нами под Шаблиевкой части красных частью стали отходить на юго-запад и главным образом на Великокняжескую. Торговая нами занята.
Нашей колонне поставлено в задачу быстрым маршем преследовать отходящих на север с тем, чтобы обойти Великокняжескую с северо-запада и атаковать ее с этого направления.
Другим же частям было предписано: отряду Дроздовского – обойти станицу с юга, а коннице (дивизии Эрдели) из ново-манычского направления обхватить ее с востока.
Последней эта задача не удалась. Конница наткнулась на отряд Думенко.
Наша колонна, отбросив красных с северных переправ, утром 15-го ввязалась в бой за овладение Великокняжеской. Противник был опрокинут, но окружение, по указанной выше причине, не удалось. Красные спешно отходят.
День взятия Великокняжеской и следующий провели в ней, а 17-го перешли в Торговую, откуда стали разворачиваться с тем, чтобы подойти к Песчанокопской. Под ударами нашей колонны и частей Боровского и Дроздовского Песчанокопская пала, и разбитые части ее гарнизона стали стягиваться к Белой Глине.
Белая Глина – большое и богатое селение Ставропольской губернии. Имела свои учебные заведения для обоего пола, свою уездную полуинтеллигенцию, быстро воспринявшую октябрьскую революцию. Это селение и станция Белоглинская лежат на линии железной дороги от Тихорецкой на Царицын и в непосредственной близости к границе Кубанской области. Следующая станция Ея и примыкающая к ней станица Новопокровская были очагом большевизма. Туда стекались агитаторы и различные элементы, не знающие ни меры, ни края, порожденные разнуздавшейся революцией.
Остатки красных, разбитых нами у Великокняжеской, Торговой и Песчанокопской, стали стягиваться туда.
Распропагандированное население Белой Глины частично само мобилизовалось, других взяли силой, образовав из них вместе с красными отрядами гарнизон в 9—10 тысяч человек. Ожидая наш подход, они спешно укреплялись вокруг селения, особенно в северной части, возводя окопы.
Всем распоряжался Жлоба со своей бригадой и отрядом матросов при ней.
В Песчанокопской частям Доброармии был дан трехдневный отдых, но нам (колонне Кутепова) пришлось воспользоваться этим отдыхом лишь частично. Как при взятии Великокняжеской, так и Песчанокопской, мы и тут получили задание обойти противника с целью его окружения.
Кутепов вывел нашу колонну обходным путем на юго-восток к Рассыльной, а оттуда на юго-запад на Павловское. Из Павловского повернули на север с тем, чтобы к утру 23-го, заняв исходное положение, атаковать Белую Глину с южной ее стороны. Остальные же колонны Боровского и Дроздовского из Песчанокопской, обхватив селение с севера, востока и запада, должны были быть готовыми атаковать его в указанное время, одновременно с нами.
С нами двинулась и конница Эрдели. В ее задачу входило уже 22-го занять станицу Новопокровскую и станцию Ея, прикрыв нас с этого направления, а также отрезать возможное отступление красных по железной дороге из Белой Глины.
Ночным маршем из Павловского утром 23-го мы стали подходить к южным окраинам Белой Глины. Селения еще не было видно. Постепенно стало рассветать. Мы стали готовиться к разворачиванию. Приказ до указания не стрелять и щадить патроны. Отряд наш небольшой (дивизия Кутепова), состоял из полка кубанских стрелков, имел пулеметы и два орудия. Марковский полк нашей дивизии еще к этому времени не подтянулся к нам. Кутепов принял на себя непосредственное руководство боем.
Я приступил к отдаче моих распоряжений и указаний командирам пулеметных взводов – все пулеметы на боевую линию. Указал, кому стать на флангах. На каждый пулемет выдать по три ленты. Мало! Могут быть расстреляны в несколько минут. Но я был спокоен. У меня был хорошо подобран, за время боевых страд, состав командиров, и их пулеметные урядники из господ офицеров знали цену каждого патрона и зря не выпускали их в воздух, а били прямо в цель. Это с одной стороны, а с другой, если нужно будет, то у них найдутся еще и другие три ленты. Дело в том, что сама жизнь породила это явление на протяжении всех наших походов. Нехватка боевых припасов и выдача их под контролем заставила пулеметчиков прятать часть «добычи» про запас, и каждый для своего взвода. На это явление, видя неоднократно в тяжелые моменты боя его благоприятные результаты, я молча закрывал глаза, тем более что я мог пожаловаться на мою «хозяйственную часть», которая неплохо справлялась со снабжением огнеприпасами, да и пулеметчики тоже ревниво следили за этим и захватывали после боев запасы не только для себя, но отдавали и в общий запас.
Оставив наши обозы в указанных местах, сняв все пулеметы с тачанок, мы стали занимать свои места в начавшей уже разворачиваться цепи.
Молча двинулись в направлении селения. Все ближе и ближе. Нас уже заметили. Открылся по нас беспорядочный, но недействительный огонь красных.
Все вперед и вперед. Уже ясно обозначились дома. С нашей стороны ни одного выстрела. Продвинулись еще вперед и залегли. Со стороны красных огонь умолк. На поле предстоящего боя тишина. Обе стороны выжидают. Кутепов остановился непосредственно позади цепи. Вправо от него остановился и я. Моя связь залегла рядом. Вдруг видим – и уже простым глазом – на стороне красных появилось несколько всадников. Я подсчитал – три. Стали метаться вдоль цепи красных, отдавая распоряжения. Комиссары – определили мы.
Медленно и тяжело стала подниматься цепь, и мы увидели не одну, а три густые, расположенные одна за другой на небольшой дистанции; продвинулись немного в нашем направлении и снова залегли. Мы молчим. В момент их передвижения я приложил мой «цейс», чтобы лучше их рассмотреть. Если сравнить с ними нашу одну довольно редкую цепь, картина получалась довольно жуткая. Даже в бинокль казалось, что люди касаются друг друга плечами. «Зато какая прекрасная цель», – мелькнуло у меня. Я посмотрел в сторону Кутепова. Поняв мой взгляд, он молча кивнул мне. На нас смотрели из нашей цепи. Ждали сигнала открыть огонь. Вижу – пулеметы готовы к открытию огня, ленты вставлены. Стрелки в цепи вот-вот спустят курки. Но Кутепов молчит и молча смотрит вперед. Так проходят томительные минуты.
Вдруг видим, что у красных началось какое-то движение – вдоль их цепей туда и обратно стали мотаться их комиссары, отдавая какое-то распоряжение. Назрел момент!
– Огонь! – бросает Кутепов.
Поле сразу ожило. Застрекотали пулеметы, а в их стройное пение сразу врываются ружейные залпы, переходящие затем в регулярный стрелковый огонь. Момент – и отозвалась наша артиллерия: шрапнельные разрывы над цепями красных. Мы начали косить, поражая одновременно все их три линии. Видим – задние дрогнули и стали отдаляться от цепи в направлении селения, увлекая своим примером и других. Скашиваем двух конных комиссаров, третий поскакал в селение, а за ним гурьбой бросились и передние цепи. Мы – следом за ними. Побросав оружие и не оказывая более сопротивления, красные сдаются и целыми толпами выводятся за окраину селения и выстраиваются нами в поле. В наши руки попадают до 3 тысяч пленных.
Очищаются дома и дворы, главным образом последние, куда попряталась часть красных. Жители наглухо позакрывались в домах, и никого на первых порах не видно.
Просеиваем селение в направлении его северной части. Там на его подступах еще идет бой с красными, которых теснят части Боровского и Дроздовского. Они берут еще до 2 тысяч пленных. Часть красных прорывается у них (со стороны Боровского) и уходит на Горько-Балковскую и дальше в направлении Тихорецкой.
Я двигаюсь с моей связью и подошедшим ко мне пулеметным взводом по довольно широкой улице, идущей от середины окраины внутрь селения. Улица обрывается: справа водоем довольно большого размера, поросший камышом, впереди и слева ограда. То было кладбище. Слышу беспорядочную стрельбу и свист пуль вокруг нас. Противника не видно, но кругом стрельба. Свист пуль справа и навстречу, а кто-то отвечает и слева. Вдруг слышу голоса: «Выходи, выходи», затем выстрелы.
Один голос совсем близко от меня. Оглянулся направо и вижу на выступе последнего дома (на срубе), уперев удобно свое ружье и целясь в направлении камышей, наш стрелок добавляет:
– Ничего не будет, выходи!
Осмотревшись, а это заняло секунды, я понял, в чем дело. Это наши кубанские стрелки, окружив кольцом водоем и кладбище, вылавливали спрятавшихся. Увлекшись, не обращали внимания на то, что сами подвергали себя опасности быть застреленными своими же, стоявшими напротив в кольце. Вот почему нас и встретили со всех сторон свисты пуль.
Тщательное просеивание и вылавливание спрятавшихся, особенно из местного населения, имело под собой серьезное основание. Местные большевики несли большую вину перед добровольцами. Еще во время Первого Кубанского похода тяжелораненые были оставлены в этом районе и, подлечившись, попали в Белую Глину, а также в Песчанокопскую. Будучи затем выданы на расправу местным большевикам, были ими мученически казнены. Вот почему, при нашем походе, часть населения Белой Глины, боясь нашей с ними расправы, добровольно мобилизовалась, других заставили силой помогать красным отрядам, занявшим их селение.
Кроме того, и в настоящем бою за овладение Белой Глиной красные не давали нам пощады. Пленных не брали. Добивали наших раненых и умирающих. Обезображивали их трупы. Северные подступы к селению были ими сильно укреплены, так как они ожидали нашего удара с этой стороны. Когда части Дроздовского атаковали их окопы, остались раненые добровольцы. По взятии позиции красных их всех нашли убитыми и истерзанными.
Не теряя времени, я отдаю распоряжение повышенным голосом, чтобы слышали и спрятавшиеся, прекратить стрельбу и никого не трогать. Собрав их, мы разберемся, кто прав, кто виноват. Направлять ко мне.
В несколько минут вокруг меня стала собираться толпа их в 40—45 человек, вылезших из разных нор на кладбище и из болота. С них текла вода, и все были вымазаны в грязи. Приказал построить их в шеренгу.
Из опроса выяснилось, что эта группа в большей части – бывшие солдаты, что и видно было по их выправке. Приказал пересчитаться справа налево по два, вздвоить ряды и сомкнуться. Команду выполнили безукоризненно.
Я подошел к правофланговому. Высокий, стройный и подтянутый.
– В каком полку служил? – задал ему вопрос.
– Младший унтер-офицер Матвей Новиков, такого-то гренадерского полка, ваше высокоблагородие, – отрапортовал он.
Название полка стерлось у меня из памяти.
Из дальнейшего опроса выяснилось, что они не имели отношения к населению местному или окружающих селений. Лишь некоторые были из далекого района Ставрополья. Решили, будучи у красных в обозной части, при бегстве их спрятаться и отдаться в наши руки.
Я предложил им влиться в мою часть, прибавив, что принуждения с нашей стороны нет никакого, а кто желает. Все тут же согласились. Мы, как всегда, нуждались в пополнении. Я их тоже, для начала, в большинстве применил как ездовых в обозе, в пулеметных тачанках и по другим хозяйственным надобностям. Кроме того, тут же троих нарядил в распоряжение нашего «санитарного обоза».
Таким образом, я смог постепенно освобождать от этих обязанностей господ офицеров, годных для строя. Но обычно я назначал на должности ездовых тех, кто по возрасту не годился в строй, ибо в строю нам нужны были люди молодые, крепкие и подвижные.
Так, пять штаб-офицеров из состава моего бронепоезда, вышедшие с нами в Первый поход или присоединившиеся в начале его, все – войсковые старшины, заслуженные старые офицеры Великой войны, командовавшие дивизионами или пластунскими батальонами или бывшие помощниками командиров полков, но не подходившие для пулеметного строя, были мною распределены на разные роли.
Войсковой старшина Староверов[161] числился моим помощником. Войсковой старшина Цыганок[162] заведовал хозяйством и нестроевым обозом. Войсковой старшина Бай-Бабаев, бывший командир стрелкового дивизиона 5-й Кавказской казачьей дивизии, был ездовым на хозяйственной повозке. С ним в Первый поход вышла и дочь его, работавшая сестрой в санитарной части, как и другая, профессиональная сестра Ника Николаевна или просто Ника. Фамилия ее стерлась из моей памяти, так как по таковой никто и не называл ее.
Была у нас и женщина-прапорщик. Безвестная героиня. Пробыла у нас недолго, так как по моему ходатайству генерал Марков перевел ее к себе в ординарческую команду. Может быть, первопоходники, составлявшие ординарческую команду при генерале Маркове, вспомнят, кто она была и как ее звали, так как у меня совершенно стерлось из памяти ее имя.
Появилась она при нем уже после того, как мы, оторвавшись от Екатеринодара, после смерти генерала Корнилова, двинулись в направлении Дона.
Была у нас в Дядьковской дневка. После боев у Екатеринодара и нашего форсированного марша – первый спокойный день. Казаки станицы встретили неожиданных пришельцев ласково и с хлебом-солью. Я расположился в небольшой комнате. Стол, несколько стульев и узкая тахта. Дверь выходит непосредственно во двор. Там находятся и хозяйственные постройки. Время полдничать. Хозяйка уже приступила к хлопотам. Накрывает, суетится, выходит во двор. Кухня где-то в другом месте.
– Вас хотят видеть, – обращается она ко мне.
– Кто? – спрашиваю.
Но она, не отвечая, распахивает дверь. За порогом вижу юношу лет так семнадцати. В солдатской, хорошо пригнанной шинели. На голове серая смушковая папаха образца, принятого в пехоте. Без погон. Талия перетянута ремнем.
Увидев меня, подтянулся и отдал честь.
– Войдите, – пригласил я.
У меня сидели, в ожидании обеда, мой помощник и хорунжий Ивченко[163], выполнявший обязанности и ординарца, и заведующего канцелярией. С ними я обсуждал очередные вопросы.
– Кто вы такой?
– Прапорщик такая-то.
Передо мной была женщина-прапорщик. Ей было девятнадцать лет. Девица. Дала объяснение, что скрывалась последние дни у хозяйки, в доме которой мы остановились. Москвичка. Прибыла на Кубань с одной своей подругой из Ростова, с намерением вступить в ряды Добровольческой армии. Двинулись дальше на Тихорецкую. После многих мытарств, потеряв по дороге свою попутчицу, добралась до Кореновской. Положение там оказалось почти безвыходное, но выручил случай. В ней принял участие казак из Дядьковской, который возвращался телегой домой после выполнения у красных «реквизиционной обязанности», и скрыл ее там.
– Прошу принять меня в вашу часть.
Неожиданное появление этой девицы-прапорщика и желание ее поступить к нам в пулеметную часть, признаться, сильно меня смутило. Мысли понеслись в недавнее прошлое. Семнадцатый год. Июнь месяц. Мы расположены в Двинском лесу. Недалеко немецкие позиции. Русская армия получила приказ перейти в «революционное наступление». Мимо нас проходит женский батальон Бочкаревой. Эта встреча с проходящим мимо нас женским батальоном производит на нас гнетуще-тяжелое впечатление обиды за «слабый пол». Молча провожаем глазами их удаляющиеся ряды. Им приказано атаковать позицию немцев.
Слышим – ввязались в бой. Стрельба все сильнее. Выстрелы орудий. Рвется шрапнель. Таким салютом встречают немцы русских амазонок… Расстроенные, окровавленные, в пыли и грязи бегут мимо нас по лесу обратно, преследуемые шрапнельным огнем, воины женского батальона. Это было их первое боевое крещение…
– Хорошо, я вас принимаю. Садитесь, прапорщик, с нами. За обедом поговорим об остальном.
Сели и приступили к трапезе. Хозяйка одобрительно посмотрела на нас, видя свою опекаемую в нашей среде.
– Расскажите, – обращаюсь к ней, – как вы скрывали прапорщика у вас. Не боялись?
– Да просто. Переодела ее в наше женское. А боялась ли – не дюже. Моя «племянница».
Почти к концу обеда меня вызвали к командиру полка.
– Вот что, – были его первые слова, – приготовьтесь, к вечеру мы выступаем ночным переходом головной колонной. Пришлите мне своего связного, через которого получите указание часа выступления.
Переговорив еще о других вопросах, я при прощании докладываю:
– Ростислав Михайлович, разрешите вам доложить. Сегодня ко мне прибыло новое пополнение, – и рассказал ему о появлении у меня женщины-прапорщика.
– Как думаете ее применить?
– Сказать правду, еще не решил, но в строй, во всяком случае, не поставлю, – и рассказал ему о виденном под Двинском.
Возвратившись к ожидающим меня, даю указание:
– Вот что, господа. Сегодня вечером мы выступаем в неизвестное еще направление. Да оно и не подлежит оглашению. Вы, прапорщик, приготовьтесь. Ночной переход, до дальнейших моих указаний, проведете в санитарной повозке. Вас проводит и познакомит с сестрами хорунжий.
У меня появилась идея, что наш новый прапорщик сможет применить себя в этом направлении – санитарном. Несколько дней я не обращал на нее внимания и не давал назначения. Она не сошлась с сестрами и явилась ко мне.
– Прошу назначения в строй.
Как я указал выше, мне оставался лишь один выход – переговорить с генералом Марковым. Затем я ее видел на коне в ординарческой команде генерала Маркова. По прибытии на Дон, в Егорлыкскую, она уволилась. Как мне потом передавали, она решила пробраться к родителям в Москву.
Я отдал распоряжение мое новое пополнение, до распределения, направить к нашему обозу.
Пополнялся в этом походе и наш 1-й Кубанский стрелковый полк, разворачивая следующий батальон. Особенно успешно шло разворачивание при вступлении в Кубанскую область.
Таким образом, моя чисто офицерская часть с очень небольшим составом казаков и не-казаков (последние – из юношей интеллигенции) начала во Втором походе пополняться и рядовым составом. На походах вся наша пехота и мы, пулеметчики, передвигались на тачанках, проделывая благодаря этому большие переходы как днем, так и ночью. Благодаря этим ночным переходам красным нелегко было установить пути наших следований. И еще осложнялось это тем, что, тронувшись засветло в одном направлении, мы в темноте брали совсем другое направление. Красные также стали применять переброску своих частей на подводах. Надо полагать, переняли эту тактику от нас. Ночью мы привязывали лошадей к повозкам и спали. Верховые по наряду следили ночью за движением колонны.
Была у меня командирская тачанка, в которую я примащивался в ночных переходах. Конь мой шел сзади привязанный.
Из группы влившихся в часть военнопленных я выбрал себе ездового. Пулеметчики вначале как-то неодобрительно смотрели на это мое действие. Мои штаб-офицеры, когда мы разбили свои квартиры в Белой Глине, собравшись ко мне для обсуждения очередных, после каждого перехода и боя, вопросов, говорят:
– Не увез бы он вас ночью куда в сторону!
Мотивировали тем, что я при ночном переходе ехал во главе своей колонны.
Этого не случилось. Влившиеся к нам стали исправно нести службу. Сказывалось и обхождение с ними, и не выветрилась старая дисциплина. Они дошли с нами до Новороссийска, где или были демобилизованы, или продолжали службу. Главная масса пленных, взятых в Белой Глине, по приказу генерала Деникина разошлась по домам. Это произвело на них колоссальное впечатление. Не верили своему счастью.
Покончив с собиранием попрятавшихся в камышах и других местах, я приказал отвести поступившую к нам на пополнение группу на южную окраину селения и присоединить их к уже подтягивающемуся нашему обозу. Он был уже совсем на виду. В это время, и совершенно неожиданно для нас, начался со стороны красных артиллерийский обстрел южной части селения. Снаряды рвались сначала на окраине, а затем начали ложиться в поле и навстречу подходившему обозу. Было несколько попаданий в голову обоза. Разбиты две пулеметные тачанки и одна хозяйственная повозка. Люди на них и лошади разорвавшимися гранатами искалечены или убиты наповал.
Это северная группа красных на подступах к селению прорвалась от напиравшей на них колонны Боровского. Повернув круто на юго-запад вдоль Белой Глины на Горько-Балковскую, они для обеспечения своего движения и прорыва приказали своей артиллерии открыть заградительный огонь.
В Белой Глине мы получили заслуженный отдых. Пробыли там неделю, до 30 июня.
Разместились по квартирам. Мне достался отдельный небольшой дом с садом, где также стоял мой помощник, конный вестовой и заведующий канцелярский (писарь) хорунжий Ивченко, впоследствии в чине есаула мой адъютант, и еще два связных ординарца из господ офицеров. Последние предпочли устроиться более «самостоятельно» – в летней постройке в саду. Это дало повод войсковому старшине Староверову – человеку в годах – к шутке над нами:
– Понимаю, понимаю, почему отделяетесь от нас. Эх, молодежь! И я был такой!
Хозяйка, женщина средних лет, встретила нас очень смущенно, но старалась своей суетой показать услужливость. Старалась определить, кто в среде ее постояльцев начальство и какое будет к ней отношение.
Население Белой Глины, чувствуя свою вину перед нами за организованное ими сопротивление, боялось расправы с ними. Мужчины или попрятались, или оказались у нас в плену. Поэтому поначалу мы видели только женщин. Но когда узнали, что взятые нами в плен распускаются, то обстановка изменилась.
Постепенно мы разузнавали, что творилось у них в период «соввласти». Так, тут была проведена социализация женщин, и главными проводниками этого «достижения революции» были стоявшие тут матросы.
Наша хозяйка стала с нами осваиваться, видя, что мы с ней обращаемся как и полагается и за все платим. Охотно сама предложила вести нам хозяйство. На второй-третий день представила нам свою дочь. До тех пор скрывала ее.
– А где же ваши мужчины? Муж, сыновья ваши, если таковых имеете? – задал я ей вопрос.
Она как-то смущенно уклонилась от моего вопроса. Я не настаивал.
– Скажите, почему вы скрывали от нас свою дочь?
– Да видите, вы не знаете, что у нас творилось до вашего прихода. У нас уже нет больше девушек. Все они были «реквизированы» (она так выразилась), матросы и красноармейцы их распределили между собой и с ними гуляли.
– А как было с замужними женщинами?
У кого мужа угнали или была одна – тоже «обслуживала» их.
За время нашей стоянки в Белой Глине мы имели возможность не только отдохнуть, выспаться вдоволь, вкусить горячую пищу, которую мы видели очень и очень редко – так и мерещится отварная, холодная и не совсем хорошо очищенная курятина, которую подавал мне мой вестовой-казак, часто на походе, в седле, иногда без соли и даже свежего хлеба, а так, засохший кусок, а главное, что было и самым важным для малых и больших начальников и командиров, – привести свою часть в дальнейшую боевую готовность.
К 30 июня, чтобы начать операцию против Тихорецкой, которая была намечена нашим командованием на 1 июля, части Добрармии начали занимать исходное положение с целью полного окружения ее и с тем, чтобы приступить к ее штурму.
К этому числу наша дивизия под командованием полковника Кутепова сосредоточилась в станице Кальниболотской. Еще за несколько дней до этого к нам подошел стоявший в Новочеркасске 1-й Марковский полк. Отдохнувший, пополнившийся и развернувший там 3-й батальон, он, на пути своего движения к нам, совместно с 1-м конным полком, также покинувшим Новочеркасск, вел бои и 26 июня стал в Горькой Балке.
В задачу нашей колонне входило: по занятии станции Порошинская, обогнув уступом Тихорецкую, выйти на железную дорогу Сыска—Тихорецкая и, перерезав ее, атаковать с севера.
Для обеспечения операции сосредоточиваемых сил Добрармии ее командованием возлагается на Отдельную конную бригаду полковника Глазенапа[164], сформированную из кубанских казаков, тяжелая и ответственная задача охранять наш правый фланг от частей Сорокина, расположенных по линии Сосыка—Екатериновская—Кущевка; весь наш тыл до Торговой и нашего фронта, а также от напирающих на нас с тыла красных отрядов в северной части Ставропольской губернии.
Для прикрытия нашей колонны с севера в задачу конницы Эрдели (его дивизии) входило: взяв станцию Леушковская, оставить там заслон, а с остальными своими частями выйти к западу от Тихорецкой на линию железной дороги в Екатеринодар и ударить по ней с этого направления.
К началу 2-го Кубанского похода, в передвижении разворачивания, наши три бригады были переименованы в дивизии.
Наша 1-я дивизия к этому времени имела следующий состав: 1-й Офицерский пехотный полк; 1-й Кубанский стрелковый полк; 1-й конный полк; 1-я Отдельная батарея и 1-я Инженерная рота. От начала 2-го похода и до боев за Тихорецкую дивизия вышла лишь в составе Кубанского стрелкового полка, батареи и инженерной роты.
От начала нашего Второго похода и до Тихорецкой мы встречали то или другое сопротивление превосходящих нас сил красных, которое мы сравнительно легко ломали.
У Тихорецкой же мы наткнулись не только на сосредоточенный кулак, но также на сильно укрепленные позиции.
Туда к основным силам стягивались бежавшие от нас и недобитые нами части красных. Было также мобилизовано, вооружено и загнано в окопы население. Окопы подчас обведены проволочным заграждением.
Заняв исходное положение, наша колонна в ночь на 1 июля выступила из Кальниболотской. Обойдя Порошинскую, красные стали отходить под защиту Тихорецких укреплений. Обхватив Тихорецкую с севера и перерезав железную дорогу на Сосыку, двинулись в направлении станицы. Пройдя самую станицу и наступая в направлении станции, мы встретили сильное сопротивление красных, засевших в окопах. Наше движение и прорывы были приостановлены сильным огнем из окопов, и, в частности, наш 1-й Кубанский стрелковый полк (марковцы шли развернутым строем рядом) неожиданно из засады подвергся атаке двух броневиков, прошедших даже наши цепи. Полк отхлынул и заново стал собираться, перейдя вновь в наступление. Наша артиллерия поддержала нас, разбив один броневик; второй скрылся.
Поле сражения покрыто высокой пшеницей, с одной стороны, давало прикрытие при движении вперед, но с другой стороны, мешало связи своих частей. Цепи не могли держать равнение, отрывались или заходили на участок соседей.
Ожидая возможной снова засады, двигались осторожно и без выстрелов. Красные стали нас подпускать и даже совершенно моментами прекращали огонь. Мы уже недалеко от их окопов, рукой подать. Виднеется уже и окраина пшеницы, а за ней и окопы. Приостановив движение, стали выравниваться и подтянули в цепь пулеметы, выдвинув их местами вперед для обеспечения движения цепей.
«Сдаются», – вдруг разносится по нашим цепям.
Действительно, видим на поднятых кверху ружьях белые флаги. Многие просто размахивают ружьями вправо и влево. Наши цепи поднялись и стали быстро подходить. Но действительность оказалась другая. Красные сразу открыли залпами огонь по поднявшимся и движущимся к ним цепям. Мы попали в ловушку. Цепи отхлынули за линию наших пулеметов, которые медленно открыли по окопам огонь, заставивший засевших в них скрыться и прекратить огонь. Наши кубанские стрелки воспользовались этим моментом и бросились на окопы в штыковой бой. Пулеметчики, принужденные прекратить огонь, стали немыми свидетелями голгофы красных. Хотя наши атакующие были снова встречены уже у самых окопов жидкими залпами красных, едва опомнившихся от ураганного по ним пулеметного огня, но порыв их был настолько стремителен, что ничто не могло их остановить. Разъяренные обманом со стороны красных, они не давали никому пощады. Шло поголовное истребление, и никакая сила не могла их остановить.
Пожалеть можно было тех, кого силою вогнали в окопы – мирных жителей. Я видел их в их обычной партикулярной рабочей одежде или в форме железнодорожников, были среди них также подростки, промелькнули и женские лица.
Увлекшись, я выдвинулся вперед, от меня не отставала моя связь, и очутился в линии рукопашного боя. Картина была кошмарная. Стоны умиравших, раздирающие душу крики о пощаде… Часть красных продолжала сопротивление, что ухудшало положение тех, кто побросал оружие. Падали и наши.
Вижу – в каком-то шаге впереди меня, подняв руки кверху и припав на колени, с залитым слезами лицом, юноша в форме телеграфиста с ужасом смотрел на штык, направляемый на него подскакивающим к нему нашим стрелком. Вот-вот он должен его проколоть. Я делаю быстрый шаг вперед и ударом руки по прикладу отвожу в сторону уже двинувшийся вперед штык, который должен был проколоть его насквозь. Удар попадает под левую мышку и лишь прорывает рукав. От такой неожиданности – резкий поворот в мою сторону, но тут же наш стрелок молча ринулся дальше на расправу.
Мой спасенный – а таких было немного, может быть, он был единственным, сказать трудно – сразу очутился около меня и вцепился в полу моего кителя. Я попытался его успокоить и стряхнуть его руку, мешавшую моему движению, но это было не так легко – он считал, что так будет вернее.
Я затем передал его своим, которые поздно ночью, благо мы попали на ночлег в железнодорожный поселок, вручили его родителям, жившим в этом поселке.
Наутро другого дня мы узнали, что генерал Деникин решил посетить поле нашего сражения.
Прошло ровно три недели (с 9 июня по 1 июля 1918 года) с выхода нашего во Второй Кубанский поход. Разбивая по пути нашего движения встречного или укрепившегося на известных рубежах противника, мы прошли около 260 верст с почти непрерывными боями.
1 июля под нашими ударами пал Тихорецкий железнодорожный узел. Овладение им было весьма велико. Мы разбили тут сосредоточенную и хорошо вооруженную группу красных под командованием Калнина, насчитывающую 30 тысяч человек.
В наши руки попали значительные военные трофеи, так нам необходимые.
Разъединили противника на отдельные группы; укрепили наш тыл; взяли много пленных, из которых часть пошла на пополнение или формирование новых частей (Солдатский полк – в дивизии Дроздовского), а расширяя и укрепляя занимаемые нами рубежи, дали возможность широкого притока добровольного пополнения, которое частично пошло также на пополнение полков Доброармии, и из них формировались новые полки конницы, кубанские полки и пластунские батальоны.
В наши руки попал большой подвижной железнодорожный парк и мастерские. На занятых железнодорожных линиях и станциях быстро было восстановлено движение, можно сказать – почти на ходу. Это сразу дало нам возможность переброски по ним воинских частей.
Несмотря на понесенные нами потери, иногда доходившие, в весьма жестоких боях, до 25% состава, как, например, в бою за Тихорецкую, Доброармия, надо считать, удвоилась и дошла до 20 тысяч своего боевого состава.
Несравненные качества добровольцев позволяли с 20-тысячной армией вести одновременно операции от Тихорецкой, как центра своего боевого разворачивания, до Кущевки – 90 верст – и в направлении Кавказской – 58 верст – и даже от последней, тем же ударом, расширив свои действия, ворваться в Армавир – еще 62 версты, развернувшись затем лицом к противнику на фронте —210 верст.
По взятии нами Тихорецкого узла часть армии Сорокина, силою в 30 тысяч бойцов, занимала район Сосыка—Кущевка. По железнодорожным линиям циркулировали три бронированных поезда с дальнобойными орудиями, направленные против нас.
Задачу разбить эту группу и овладеть Кущевкой получили:
а) главная колонна – пехота: дивизия под командованием полковника Кутепова. Направление вдоль железной дороги на Сосыку.
б) дивизия Эрдели (конница) влево от нас на Уманскую и
в) конница генерала Покровского (его бригада к этому времени была развернута в дивизию, при начальнике штаба дивизии полковнике Ю.В. Сербине) получила задание, двигаясь справа от нас, из Незамаевской, охватить Кущевку с востока.
Ввиду важности задачи и для объединения командования трех колонн в одних руках генерал Деникин лично на себя принял руководство и вел нас в бой, дав генералу Боровскому самостоятельную задачу разбить Кавказскую группу красных и взять железнодорожный узел «Кавказская», а полковнику Дроздовскому выдвинуться на екатеринодарское направление со стороны Тихорецкой.
Два дня спустя по взятии Тихорецкой, 3 июля 1918 года, Добрармия перешла в новое наступление, бросив в бой все свои наличные силы, для выполнения поставленной ей задачи. Противник во много раз превышал наши силы.
Так наши три колонны, руководимые генералом Деникиным, имея не более 8—9 тысяч, противопоставили себя противнику в 30 тысяч.
Двинувшись вдоль железной дороги, наша колонна разделилась: 1-й Кубанский стрелковый полк с двумя орудиями батареи подполковника Миончинского и он сам с нами двинулись налево, имея железную дорогу справа от себя. Остальные части дивизии – Марковский и конный полки – пошли справа.
Оставив позади нас станцию Леушковская, наш полк 5 июля утром оказался в виду Сосыки.
Ровное поле, покрытое колосившейся еще пшеницей. Мы осторожно продолжали наше движение вперед. Справа и впереди уже обозначились строения станции. Затем по железнодорожной ветке, отходящей от Сосыки-Узла на Сосыкуйскую, мы увидели приближающийся со стороны последней бронепоезд красных. Он то исчезал из поля нашего зрения, то снова появлялся.
Не доходя полторы-две версты и прикрытые от взора красных, мы увидели какие-то постройки. Они оказались покинутыми и состояли из жилого дома и хозяйственных построек. По-видимому, хозяева-хуторяне его уже давно покинули. Все было запущено и имело нежилой вид. Расположились за этим прикрытием, дав людям передышку. Стали ориентироваться и выслали разведку. Справа от нас – железнодорожное полотно на дистанции примерно шагов 800. От построек в направлении станции и вкось направо шла полевая дорога. Хотя на ней были еще хорошо обозначенные колеи от колес, но видно было, что ею уже некоторое время не пользовались – пробивалась и травка. Справа и слева от дороги и почти до станции стояла еще неубранная пшеница.
Показавшись из-за деревьев, росших у станции, выдвинулся бронепоезд красных. Продвинулся на значительное расстояние в нашем направлении. Впереди – орудийная площадка с дальнобойным морским орудием; два бронированных вагона и паровоз. Остановился, пропыхтел и скрылся на медленном ходу обратно.
Разведка донесла, что впереди видимых нами деревьев от полотна и налево по нашей руке видно окопы. Определили дистанцию в 2500 шагов от нас. Предстояло решить задачу, как подойти и атаковать противника.
На происшедшем совещании, выслушав разные предложения, я попросил разрешения высказаться и выдвинул следующее:
– Дистанция слишком большая, чтобы незаметно подойти пехоте. Поле ровное, и, несмотря на пшеницу, мы будем быстро обнаружены. Красные окопались и из-за своего прикрытия покроют нас стрелковым и пулеметным огнем, не говоря уже о возможности наличия у них артиллерии за окопами. Кроме того, только что нами обнаруженный бронепоезд ударит по нас фланговым огнем. Поэтому нужно действовать быстро. Наша артиллерия займется бронепоездом. Я, развернув пулеметные тачанки веером, поведу их на карьере к позиции красных, загнув также свой левый фланг, чтобы ударить по ним фланговым огнем. Подойдя по возможности ближе к окопам, сбросить с тачанок пулеметы (тачанки на карьере повернут обратно) и открыть из них сразу огонь по окопам. Пехота сможет безболезненно двинуться вслед.
Вижу – мое предложение встречено полным молчанием.
Наш командир покачал головой:
– Это что-то новое для меня. Пулеметы атакуют, а мы идем в хвосте их.
На это я возразил, что техника пулеметного боя за последние годы сильно изменилась. Внесены существенные поправки. Так, при Офицерской стрелковой школе, которую, кстати сказать, я сам окончил и был даже при ней оставлен в качестве инструктора стрелково-пулеметного дела, изучались разные варианты новой тактики, которые уже частично проводились на фронте, и я имел возможность применять их как на западном, так и на турецком фронтах.
Что касается предложенного мною плана, то он – один из вариантов новой тактики, как то: заградительный пулеметный огонь, дающий возможность нашей пехоте подойти к позиции противника, выдвинув вперед пулеметы; или стрельба через головы своих цепей; или, использовав баллистические свойства пулемета до предела – 5000 шагов, то есть более трех верст, ибо на этой дистанции пуля еще выводит из строя живое тело, можно обстрелять из серии пулеметов всю площадь засевшего на том рубеже противника, и т. д.
Мой же план базируется на одном из этих вариантов с применением уже принятой нами новой тактики пулеметного боя – тачанки, которые в двуконных упряжках легко и быстро переносят в нужное место не только пулемет с боеприпасами, но и его прислугу.
Неожиданно в лице подполковника Миончинского нахожу союзника. Как артиллерист, выслушав внимательно мои доводы, он сразу понял:
– Мне этот план очень нравится. Я к нему присоединяюсь. Одно орудие я поставлю у самого железнодорожного полотна против бронепоезда. Со вторым двинусь тоже на карьере по дороге за пулеметчиками.
После некоторых колебаний мой план принят, и мы приступаем к его выполнению.
Уже 11 или начало двенадцатого до полудня. Нас еще не обнаружили. Миончинский уже готов. Одно орудие – вплотную у железнодорожной насыпи. Я также развернулся и даю сигнал. Тачанки стрелой двинулись вперед. Я – по дороге, верхом в их рядах. В ушах свист ветра. Оборачиваюсь с любопытством – как там Миончинский? Вижу – не на особо далекой дистанции и также по дороге вслед за мною и впереди своего орудия верхом скачет он. Махнул ему рукой, и он ответил. Больше я уже не поворачивался. Мы шли быстрее. Все внимание впереди. Поле боя ожило. Красные открыли по нас ружейный и пулеметный огонь. Ответила и их артиллерия. Разрывы ложатся позади нас. Все перелеты. Мы мчимся навстречу, и все ближе. Настал момент сбросить пулеметы. Две тачанки стали. Кони в них пали. Даю сигнал, и сброшенные пулеметы открывают огонь. Поле загудело. Миончинский тоже выступил в бой. У меня не ушло обратно с поля боя с тачанками 7 лошадей. Несколько человек ездовых ранены.
Пехота, двинувшись за нами, находится где-то сзади. Поле гудит. Но вдруг мы все поворачиваем наши головы в направлении станции, откуда раздался страшный взрыв. Давление воздуха дошло и до нас. Высоко в небе мы увидели поднявшийся над станцией гриб черного облака. От него стали отделяться, колыхаясь в воздухе, какие-то черные большие листы не то бумаги, не то картона. Мы в этот момент не подозревали, что это были действительно листы, но не картона, а брони взлетевшего в воздух бронепоезда красных.
В один момент окопы противника были им брошены, и он стал удирать от нас. Прекратив огонь, пулеметчики по моему приказанию двинулись следом за мною, и мы, заняв окопы, двинулись на станцию.
Что же случилось?
Подполковник Миончинский, как я указал выше, поставил у самого полотна железной дороги одно из своих орудий и приказал орудийному офицеру исключительно заняться бронепоездом красных, не давая ему возможности выдвинуться со станции вперед и обстрелять нас с фланга, когда я, бросив свои пулеметы вперед, ввяжусь в бой.
Так и случилось. Бронепоезд начал выдвигаться, но удачные попадания по нему заставили его несколько раз отходить обратно. Он также открыл огонь по нашему орудию, и между ними завязалась артиллерийская дуэль. Выпущенный нашим орудием снаряд с затяжным разрывом удачно лег между рельс и разорвался в момент, когда на него накатился вагон со снарядами двинувшегося вперед бронепоезда. От происшедшей детонации поезд взлетел на воздух.
Когда мы вошли на вокзал, то увидели лежащие целые составы вагонов, повергнутые на землю боком. Какие-то туловища голых негров, без голов, ног и рук, были разбросаны в разных местах. То были трупы команды бронепоезда, на которых сгорела их одежда, а сами они обуглились.
Подошедшая пехота, не сделав ни одного выстрела и не потеряв ни одного человека, «закрепила» позицию. Мы двинулись дальше…
Означенный эпизод боя за Сосыку был в ноябре 1918 года также описан в газете «Приазовский край» и вышел из-под пера участника-артиллериста.
Двинувшись в тот же день дальше в направлении Кущевки, мы 6 июля, встретив сильное сопротивление, ввязались в бой у станции Крыловская и станции Екатериновская. После неоднократных атак с нашей стороны мы все же овладели станцией Крыловская, понеся потери. Справа от нас марковцы и Первый конный полк вели бой за овладение станицей Екатериновской, где встретили неожиданно еще сильнейшее сопротивление красных, переходивших неоднократно в контрнаступление. Бой затянулся, и им пришлось ночевать в поле. Наутро красных уже не оказалось. Ввиду угрозы частей, появившихся со стороны Покровского, они спешно бросили свои позиции и ушли в направлении Кущевки.
Под вечер 7-го, отдохнув в течение дня, мы двинулись ночным маршем в направлении станции Кисляковская. Под утро следующего дня мы начали разворачивание и двинулись на соединение с окопавшимся вокруг станции противником. Он нас встретил ураганным огнем, и наши порывы и попытки продвинуться вперед не имели успеха. На левом фланге нашего полка произошла заминка, и он стал отходить, преследуемый красными. Бросив на этот участок из резерва пулеметы и две сотни пехоты, выравняли положение и загнали красных в исходное положение. Поле боя стонало от грохота разрывающихся снарядов, трескотни ружейной и стрекотания пулеметов. Противник оказывал и дальше упорное сопротивление и местами старался снова перейти в наступление. Лишь после полудня, когда Покровскому удалось обойти станицу и ворваться в нее, большевики заметно стали нервничать, боясь обхода с тыла. Мы стремительно перешли в наступление, ворвались в их расположение и овладели станцией, преследуя бежавшего противника в открытом поле.
Но… отойдя версты 3—4 и, по-видимому, отправившись и пополнившись подошедшей помощью, противник повернул и перешел в контрнаступление. Снова начался упорный бой. То мы отходили, то заново его отбрасывали, и лишь к вечеру, бросив в бой все свои резервы, мы разбили его наголову, и красные стали в беспорядке отходить и исчезли за горизонтом.
Ночь на 9-е мы провели спокойно. Также и весь день.
На рассвете 10-го мы очутились в виду Кущевки, предполагая ее штурмовать. Наша колонна 1-й дивизии Кутепова и дивизии Покровского вошли в нее без боя. Кущевка была очищена противником в ночь на 10 июля. Последние арьергарды разбитой нами армии Сорокина спешно отступили по Черноморской железной дороге.
С севера подходили донские части… и немцы. По приказанию Деникина отделявший нас от них железнодорожный мост через реку Ею был взорван.
В тот же день, по вступлении в Кущевку, мы из сводки Штаба Армии узнали о взятии Ставрополя. Нашей дивизии приказано погрузиться для переброски по железной дороге на екатеринодарское направление через Тихорецкую.
Дивизию от Кутепова принимает генерал-лейтенант Казанович. Кутепов остался при дивизии и стал бригадным командиром. По основному роду оружия генерал Казанович – артиллерист.
Прибыв на станцию Тихорецкая 12 июля, наш 1-й Кубанский стрелковый полк получает спешное задание с двумя батальонами (батальон Крижановского остался в распоряжении генерала Казановича) и всеми пулеметами полка, при гаубичной батарее, двинуться по железной дороге через Кавказскую, которая была в руках Боровского, на выручку Ставрополя.
Будучи с 8-го на 9-е очищен большевиками без боя по ультимативному требованию подошедшего к городу партизанского отряда войскового старшины Шкуро, он через несколько дней подвергся с их стороны нападению. Слабые силы гарнизона Ставрополя едва его удерживали, и вот-вот город попадет в лапы большевиков. Впоследствии, но уже другим, пришлось неоднократно выручать Ставрополь.
Высадившись на другой день перед городом и развернувшись в боевой порядок, мы ударили по наступающим на город большевикам и разбили их наголову, взяв большое количество пленных. Встревоженные жители города успокоились и с энтузиазмом приветствовали освободителей, а благородные «отцы города» решили нас чествовать. До поздней ночи и на следующий день мы были заняты очищением районов вокруг города.
На другой день командир полка подполковник Туненберг получил от «отцов города» уведомление об устраиваемом в честь освободителей банкете с приглашением всех господ офицеров и просьбой явиться на таковой 16-го к полудню.
Такое неожиданное приглашение вызвало в нашей среде приятное возбуждение. В течение многих месяцев нашей боевой жизни мы оторвались от «культуры», ведя примитивный образ жизни, а тут, попав в большой город, культурный центр, чувствовали себя как бы не совсем на месте. Но… Приобщение началось: все стали приводить себя в порядок – мыться, бриться, чиститься, лататься. Начали щеголять в ярко начищенных сапогах – конечно, у кого они еще имелись и сохранились. Молодежь «сияет», а кто из нас не был молод тогда? «Старики» – этак в возрасте 30—40 лет – более серьезны: неловко как-то проявлять «легкомыслие»! Все забыто – недавние страды – хоть день, да наш! А тут «потчуют», и еще – как освободителей! Картина незабываемая! Мечты, мечты роятся в наших головах… нам дано… мы победим… и встанет из праха и засияет снова Родина наша…
Не успели отзвучать приветственные речи и наши ответные тосты, как начались боевые будни.
Поступила телеграмма из Штаба Армии – мы отзывались: «Немедленно погрузиться точка прибыть в Тихорецкую точка за инструкциями явиться Штаб Армии точка Генерал Романовский».
По-видимому, мы им спешно нужны. Что могло там случиться? Думаю, что и комендатура на станции уже тоже имеет соответственные инструкции приготовить нам состав для погрузки нашего эшелона. Не будем терять времени!
К 15 июля ситуация для наших войск этого направления была следующая:
Части нашей 1-й дивизии под командой генерала Казановича и дивизия Дроздовского, двигаясь со стороны Тихорецкой, дошли до Кореновской и, заняв ее, продвинулись дальше до Платнировской.
Войска Сорокина, подошедшие из Тимашевской, на широком фронте перешли в наступление, направляя свои главные силы на Кореновскую. Отбросили конницу Эрдели и 15-го взяли Кореновскую. Обойдя нашу центральную группу с востока и перерезав железную дорогу, зашли им в тыл. Положение оказалось отчаянное. Пришлось вести бой на два фронта. Все атаки и контратаки не дали никакого результата. Обе стороны вели кровавый бой на уничтожение друг друга. Перевес клонился на сторону красных. Нашим войскам почти не было выхода. Тихорецкая – ставка Деникина – отрезана. Связь потеряна.
Но наши еще «живы»; агонизируя, продолжают бой. Ждут помощи!
В ожидании таковой со стороны Ставки Командующего Д.А., на происшедшем у Дроздовского с Казановичем совещании обстановка рисуется в крайне мрачном свете.
Дроздовский объявил, что считает создавшееся положение критическим и единственный путь спасения видит в том, чтобы, пользуясь темнотой, отступить в восточном направлении и изыскать кружным путем соединения с Командующим Армией или Боровским… (Части последнего дрались со стороны Кавказской.) Что надо спасать части от уничтожения…
Генерал Казанович с планом Дроздовского не соглашался, говоря, что нельзя себе представить, чтобы генерал Деникин остался в бездействии…
В такой ситуации мы получили приказ идти на выручку…
Нашему эшелону, тяжелому и длинному, с двумя паровозами, дан открытый путь, и мы, не задерживаясь на станциях, проходим их. Лишь на Кавказской некоторая задержка: маневрирование и замена паровозов. Кроме того, очищается путь по линии на Тихорецкую.
Штаб полка, за неимением полагающегося «классного» вагона, едет в товарном – на 40 человек, 8 лошадей, – также набитом до отказа, как и другие вагоны; даже в вагонах с лошадьми полно людей.
У командира полка (я в его вагоне), замечаю, немного пылающее лицо; часто прикладывает руку к голове. Мы сидели в углу на ящиках.
– Ростислав Михайлович, – обращаюсь к нему, – вам что, нездоровится?
– Да вот, не знаю. Голова болит и, по-видимому, жар. Также и с животом что-то неладно. Не был бы тиф…
Устроившись в углу, прилег…
Четыре часа утра 17 июля. Поезд, уменьшив ход, вошел на станцию Тихорецкую. Приказано всем до распоряжения оставаться в вагонах.
– Пойдем в Штаб, – обращается ко мне командир полка, – вы со мною. Из ординарческой команды нарядите с нами двух человек.
Я взял еще и одного своего. Проплутав немного, мы разыскали Штаб Армии. Принял нас генерал Романовский:
– Командующий заснул, наконец. Только недавно прилег.
Это было в духе Романовского.
Обрисовал нам обстановку на фронте:
– Связь с войсками Дроздовского и Казановича прервана. Разведка доносит, что наши еще живы и ведут бой. Слышна орудийная стрельба. Вам, не выгружаясь, двинуться до предела возможности. Затем выгрузиться и ударить по тылу красных. Задача – прорвать их фронт и соединиться с нашей центральной группой. К вашему отряду придается бронепоезд.
По указанию командира полка я двинулся на вокзал, чтобы приготовить наш эшелон к немедленному отходу по сигналу. Он еще задержался в Штабе.
Меня сразу окружил командный состав полка. Тут же и командир батареи. Кратко обрисовал им положение. Лица стали напряженные.
На перроне появился командир полка и приблизился к нашей группе. Мы расступились.
– Вступите в командование полком, – обратился он ко мне. – Я остаюсь в Тихорецкой. По приказанию врача я должен лечь в полевой госпиталь.
Попрощавшись с нами, он медленной походкой удалился.
– По-видимому, тиф, – высказываю я предположение на вопросы окружающих меня.
Но мои тревоги оказались напрасными. За несколько дней до взятия Екатеринодара, выздоровев, он снова вступил в командование полком.
Так мы окрестили, после прорыва из «объятий» красных, положение нашей центральной группы, ибо красные врывались в их расположение и делили их на части, образуя «прослойки» – наши, затем они, снова наши и они: слоеный пирог. Они – «начинка» в нашем «пироге».
Я приказал бронепоезду двинуться в голове, держа дистанцию от нас 1500—2000 шагов. Скорость средняя. В случае, если наткнется на противника, немедленно открыть по нему огонь, чтобы дать нашему эшелону возможность выброситься из поезда и развернуться – пехоте, которая тут же перейдет в наступление. Лошадям и повозкам остаться в поезде и выгрузиться, когда по пути движения на одной из станций окажется платформа для этого.
Тронулись…
Миновали Челбас и благополучно дошли до Бурсака. Кругом тихо, никаких признаков противника, и не слышно, как ни прислушивались, какой-либо орудийной стрельбы впереди.
Бронепоезду приказал выдвинуться вперед за станцию и стать в сторожевое охранение. Впереди станция Выселки, за ней Станичная и при ней Кореновская. Там где-то наши.
Решил попытаться выяснить положение в Выселках, чтобы решить дальнейшее наше движение – продолжать ли в эшелоне или тут выгрузиться.
С адъютантом полка отправляюсь на станционный телеграф. Чиновнику-телеграфисту объясняю, что нам желательно выяснить:
– Свяжитесь с вашим коллегой в Выселках, но не говорите ему ничего о нас. Как бы сами интересуетесь, как у них там. Ваши вопросы и ответы тут же отбивайте через аппарат на ленту. Они мне нужны будут, – добавляю я. Это была моя мера предосторожности. Не знаешь, с кем имеешь дело. – Знаете ли вы вашего коллегу и можно ли положиться на него?
– Да, он мне даже кум, и если там все в порядке, он ответит. Но я сам это увижу по его ответам, даже если его заставят отвечать под диктовку. У нас «код».
Аппарат Морзе застучал, отбивая тире, точку, тире и т. д. Лента выходит из аппарата. Я пытаюсь читать, но… для меня это уж чересчур быстро. Когда-то нас этому учили.
Телеграфист тут же читает:
– У нас спокойно. Где-то вдали в направлении Кореновской орудийная стрельба с перерывами.
– Ружейной не слышим, – отвечает на заданный вопрос.
Время летит. Надо как-то быстрее сблизиться с противником, а расстояние еще большое.
– Задайте ему вопрос: может ли войти на станцию к ним поезд?
Там поняли, о каком «поезде» может быть речь.
– Может. У нас прибыл из Журавской атаман. Позову его к аппарату. Подождите.
У аппарата хуторской атаман подхорунжий Х.
Задаю ему те же вопросы, и он подтверждает сказанное телеграфистом, считая, что без риска можно войти на станцию.
Обрываю и даю распоряжение двигаться, но уже темпом, чтобы взять быстрее пространство. Не доходя станции – остановить эшелон в поле.
Подходим. Поезд останавливается и выбрасывает с двух сторон по сотне. Двинулись вперед. Среди них и пулеметчики с легкими пулеметами. Впереди маячит наш бронепоезд. Все тихо, но вот где-то, далеко впереди нас, раздалось несколько орудийных выстрелов. Наш эшелон медленно двинулся вперед, чтобы не обогнать впереди идущую пехоту. Бронепоезд тоже держит дистанцию. Вошли. Закипело. Бронепоезд ушел вперед в сторожевое охранение. Выгрузка. Пехота развернулась и двинулась вперед. Остальные нас догонят.
Прорыв удался. Наша центральная группа войск вышла из мешка.
Но… положение наше продолжало быть серьезным, и требовалось напряжение всех сил измотанных и понесших сильный урон войск.
Мы стали откатываться обратно к Выселкам, и почти вовремя.
Обозначилась новая угроза нашему тылу. К Журавской подходили красные. Также и со стороны Березанской, где красные, оттеснив конницу Эрдели, заняли станицу.
Это северная группа войск Сорокина, на которую напирал Покровский, ища выхода и встречая нас на своем пути у железной дороги Тихорецкая—Екатеринодар в районе Платнировская—Кореновская, стала обтекать нас.
Генерал Казанович, произведя перегруппировку, приказал мне укрепиться в Выселках и отражать наступление подходившей со стороны Журавской сильной группы противника, придав мне батарею (2 полевых орудия) капитана Виноградова.
Я расположил свою позицию вправо от железной дороги (если смотреть по направлению на Кореновскую). Генерал же Казанович – по левой стороне, для отражения могущих появиться со стороны Кореновской красных.
Положение дивизии Дроздовского у Кореновской, где он оставался, оказалось весьма тяжелым. Ведя весь день 18-го упорный бой, он под давлением противника с трудом оторвался от него и отступил в ночь на 19-е на восток (30 верст) к Бейсугской.
На другой день (19-го) около 4 часов пополудни генерал Казанович вызвал меня к себе. Он расположился недалеко, налево от железной дороги, в поле. Около него были в это время лишь его ординарцы. Об отходе Дроздовского к Бейсугской и о том, что этот участок фронта оголен, мы еще не знали, как и генерал Казанович.
Он сообщил, что им получено донесение от генерала Эрдели (конница Эрдели вошла в его подчинение), что его выбили из Березанской.
– Вам сейчас ставится в задачу сняться с занимаемой позиции, двинуться на Березанку (задание флангового движения) и выбить оттуда большевиков. Для усиления вашего отряда придается к вам Черкасский полк. Когда подойдете к Березанской, то Эрдели, отошедший в направлении Тихорецкой, также ударит по ней одновременно с вами.
Учтя по ходу распоряжения, что мне придется сняться с позиции на виду противника и днем (красные, так же, как и мы, окопавшись, заняли позиции на ровном поле против нас, но мы держали их в «шахе»), я, чтобы прийти к правильному решению, задал вопрос:
– Прикажете сняться с наступлением темноты?
Но это в планы генерала Казановича не входило, и он потребовал (это и было понятно) немедленного действия, ввиду угрозы со стороны Березанской.
Я указал, что если я очищу занимаемое мною пространство, то красные ворвутся в него и могут и его отрезать. На это он мне указал, что у него в резерве имеется батальон нашего полка (батальон полковника Крыжановского[165] был оторван от нашего полка, когда мы были посланы в Ставрополь, и к полку еще не вернулся), который и заменит нас.
Объяснив нашу новую задачу людям, я приказал сниматься с позиции и отойти назад с тем, чтобы иметь возможность свернуться и фланговым движением двинуться к Березанке. Черкесский полк должен был выдвинуть вперед разъезды и следовать за нами, имея перед собою наш обоз.
Как я и предвидел, оторваться от противника оказалось непросто. День. Пришлось несколько раз его отгонять и оставить на позиции пулеметы и некоторое количество стрелков, пока мы сворачивались.
Двинулись. Скоро покрыла нас темнота. По расчету времени я должен был подойти к Березанской, так, около двух часов утра. От Черкесского полка было послано к Эрдели сообщение, что мы будем там между часом и двумя.
Не доходя до Березанской (в темноте мы ее еще не видели), мы были обстреляны из минометов и пулеметов неприятелем, занимавшим позицию влево и параллельно дороге, по которой мы приближались к Березанской.
Оказалось, что головные разъезды конного полка не заметили красных и не натолкнулись на них, иначе – пропустили их, ибо левый разъезд держался весьма близко дороги, по которой двигался средний разъезд. Правый же очутился в поле на уровне середины нашей колонны.
Огонь красных оказался совершенно недействительным, произведя панику лишь своей неожиданностью в обозе среди лошадей. Обоз был отведен в сторону, и мы начали перестраиваться, растянувшись вдоль дороги. Я указал, куда стать резерву (две сотни пехоты). Артиллеристы становились на свои позиции. Кроме приданных двух полевых орудий капитана Виноградова, я имел еще в отряде 2 гаубицы и одно горное (по принятому выражению – горняжку!).
К этому времени начало чуть-чуть светлеть, но окопы противника еще не обозначились, а первое, что мы увидели, была верхушка колокольни станицы Березанской. Ориентируясь по обозначенной колокольне, я увидел, что красные выбрали свою позицию вне станицы и верстах в двух от нее. Пшеница скошена и расставлена по полю снопами. Это было наше единственное прикрытие. Поле ровное. Противник окопался шанцевым инструментом – это мы увидели, когда он обозначился. Продолжал стрелять по нас редким пулеметным огнем с перерывами. Иногда – из одного-двух минометов. Мы молчали и подготовлялись к атаке. Стало яснее, и мы перешли в наступление.
Мы встретили со стороны красных упорное сопротивление. Наше движение стало захлебываться и остановилось. Уже совсем светло. Меня стал беспокоить наш правый фланг. Там обозначилось особо сильное сопротивление противника с попытками перейти в наступление против нас, но наши стрелки загоняли его в исходное положение.
Приказал нашему резерву продвинуться направо и стать позади. Мне показалось, что со стороны станицы их левый фланг усиливается новыми частями и что тут обозначается центр тяжести нашего боя. Я передвинулся и сам ближе туда.
В это время мне доложили, что от генерала Казановича прибыл ординарец с приказанием. Не желая выпускать из поля моего зрения наш правый фланг, ибо я видел, что мне придется с минуты на минуту его подкрепить из резерва, приказал его подвести ко мне, к линии огня.
На нашем правом фланге мы имели некоторый успех. Он начал загибаться вперед, а красные, упорно отстаивая свои позиции, медленно отходят загибом. Наш левый фланг поворачивался лицом к станице.
Я за прикрытием снопа, упершись спиной в него. В офицерском кителе. Воротник и две верхние пуговицы расстегнуты. В золотых погонах с малиновым просветом стрелковых частей. В темно-синем галифе плотного сукна Штиглеца, а сапоги уж очень хорошо пригнаны.
Жарковато, и спокойно не усидишь за «прикрытием» снопа, и я часто уклоняюсь, показывая погоны, на которых ярко отражается солнце. Хорошая цель. Кроме того, жажда, но… несмотря на все это, страшно хочется спать, как только присядешь за сноп, меняя позицию. Сказываются бессонные дни и ночи последних дней. Кругом поют пули – вью-вью… Что-то ударяется в сноп и падает за отстегнутый воротник, пытаясь по спине уйти вниз. Засовываю руку и вытаскиваю пулю. Секунду полюбовался и спрятал «сувенир».
Полковые ординарцы вокруг меня тоже за снопами. Молодежь. Больше в чинах прапорщиков, но есть и юнкера. Хорошо вышколены командиром полка. Он смотрит на них как на своих «юнкеров». Сам – старый ротный командир военного училища и вышел с юнкерской ротой из Екатеринодара в поход, а в Шенджи, сформировав 1-й Кубанский стрелковый полк, влили их в него.
Когда я окликал «очередного», чтобы отдать распоряжение, приказал не вставать. Но с одним не мог «справиться». Молодой, подтянутый хорунжий Войска Донского. Выше среднего роста, блондин с голубыми глазами. Уже в наших боях от Тихорецкой обратил на себя внимание тем, что, несмотря на сильный огонь и свист пуль, подскакивал вплотную, вытягивался и прикладывал руку к козырьку.
Мне было всегда жаль и больно, когда злодейка-пуля вырывала их из нашего строя. Может быть, я вынес это чувство еще из войны на Западном фронте. Кадровый офицерский состав таял. На пополнение нам присылали юношей 17—18 лет из военно-учебных заведений ускоренного выпуска. Часто в первых боях мы ставили над их могилами простые деревянные кресты. Нам, «старикам», казалось, что это мы их не уберегли. Командир нашего полка, герой и кавалер ордена Святого Георгия Японской войны, отдал приказ не вводить их в бой сразу и дать им присмотреться и «обстреляться» хотя бы две недели. Но не всегда это можно выполнить.
Вызываю очередного ординарца (они вели между собою очередь) для отдачи приказания.
– Что прикажете? – появляется передо мною вытянувшийся хорунжий, подойдя вплотную к моим ногам. Полным ростом изображает близкую для противника цель. Лампасы краснеют. Рука под козырьком.
У меня мелькнула мысль приказать ему лечь, но… была только мысль, а превратить ее в приказ не успел. Головой вперед он падает мертвый. Пуля в лоб сразила его.
Явился посланец генерала Казановича, ординарец-поручик, но с устным приказом: прийти ему на помощь, ибо у Выселок, откуда я был выслан им на Березанскую, положение его оказалось тяжелым. Из Журавской на Выселки, обтекая расположение Казановича, сильно напирают красные. Возможно его окружение.
«…Казанович… производил перегруппировку сил и отражал наступление большевиков на Выселки всего одним батальоном», – говорит генерал Деникин о ситуации нашего дня по тому времени. Поэтому, благодаря этой перегруппировке, я и получил задание взять Березанскую, разбить или оттеснить из этого района противника.
– Вы видите, какова у меня обстановка. Я нахожусь в самом разгаре боя. Резервы мои почти на исходе, и противника я еще не опрокинул. Передайте все видимое вами генералу Казановичу.
Бросив наш последний резерв на правый свой фланг, я решил перейти в атаку. Сев на коня, поскакал к двум черкесским сотням, выстроившимся в поле по моему вызову, и лично, вызвав офицеров перед фронтом, дал им задание поддержать нашу атаку, ударив по флангу противника. Нашей артиллерии поддержать атакующих своим огнем.
Я спешил скорее опрокинуть противника ввиду ситуации, создавшейся в Выселках. Да и не только потому.
Под нашим сначала сильным огнем и потом, когда мы двинулись на него вперед, противник дрогнул и стал отходить. Черкесы также бросились в атаку, но были отброшены. Мы стали занимать брошенное противником пространство, и он стал отходить за станицу, обтекая ее.
В этой ситуации застало нас прибытие второго ординарца от генерала Казановича и уже с письменным приказом: немедленно двинуться к нему.
Ввиду отхода противника мне было легко свернуться, и я снова и весьма спешно, погрузив пехоту на повозки, двинулся фланговым движением обратно. Черкесский полк я отпустил, и он ушел на соединение с дивизией Эрдели.
По пути моего движения прибывший от генерала Казановича ординарец указал, что нам следует свернуть на Бурсак и прибыть туда. Сам Казанович со штабом отбыл туда, кажется, на дрезине.
Там я застал генерала Казановича и полковника Кутепова. Последнего, после того как он сдал дивизию, я видел впервые. Остальные части нашей дивизии оставались влево от железной дороги в районе Выселок.
На следующий день из Тихорецкой прибыл генерал Деникин и принял на себя перегруппировку войск, отдав приказ 24-го перейти в наступление.
Дроздовскому из Бейсугской двинуться на Кореновскую. Нам атаковать красных в районе Выселки—Журавская. Эрдели занять Березанскую.
Опрокинутый противник повернул на юг. К вечеру 25-го части Дроздовского заняли Кореновскую. Красные спешно стали отходить на Екатеринодар.
Сорокин был разбит и спешно отступал к Екатеринодару.
Мы двинулись вслед, разбивая по пути нашего движения отступающего противника и его заслоны. Они еще оказывают нам сильное сопротивление.
Под прикрытием екатеринодарских укреплений Сорокин переводит свои части за Кубань.
29-го наша дивизия (генерала Казановича) сосредоточивается в районе Донской, причем наш бронепоезд подходит к Лорису.
Генерал Деникин со Штабом Армии в тот же день из Кореновской переходит к нам в Динскую. Прибыл и наш выздоровевший командир полка.
Влево от нас ведет бои дивизия Дроздовского.
1 августа наши части заняли Лорис и, продвинувшись вперед, заночевали.
Генерал Деникин – с «войсками Казановича».
Наутро 2 августа у нас идет упорный бой.
К вечеру 2-го Дроздовский заночевал в Пашковской, а мы – в предместье Екатеринодара.
3-го утром наша колонна со Штабом Армии вошла в Екатеринодар.
Дойдя до Кубани и овладев мостом, мы отбросили красных от берега.
Наш полк разместился в Екатеринодарском епархиальном училище.
Я снова на своей старой квартире, где, по выходе в Первый поход, оставалось мое небольшое «имущество». Приняли меня мило и сердечно.
Примерно на третий день, когда город, по нашем вхождении в него, принял «будничный» вид, меня попросил к себе командир полка полковник Туненберг.
Поблагодарив меня за службу в период его болезни, когда я его замещал, он неожиданно для меня предложил мне отпуск на несколько дней:
– Хочу дать вам небольшой отдых и отпуск на три-четыре дня. Железнодорожная связь с Ростовом и Новочеркасском восстановлена прямыми поездами. Прокатитесь туда, но заодно хочу просить вас выполнить одно мое поручение. Оно частного порядка и касается моей семьи.
Тут же и рассказал мне, в чем вопрос.
– По моим сведениям, мы еще задержимся в Екатеринодаре, и вы успеете вовремя возвратиться.
Я охотно принял сделанное мне предложение. Выехал на следующее утро. На станции Тихорецкая привлекало внимание пассажиров и местной публики, что на перроне вокзала, как в старое время, прохаживался, встречая поезда, настоящий жандармский унтер-офицер.
Сначала побывал в Ростове, затем сутки в Новочеркасске. Жизнь там уже быстро вошла в колею.
Пребывание наше в Екатеринодаре подошло к концу.
На второй и третий день по его занятии войсками Добровольческой армии город был свидетелем официального въезда Командующего генерала Деникина (последний «неофициально» пребывал на Екатеринодарском вокзале со своим Штабом в поезде) и приема его хозяевами земли Кубанской – молебствия в соборе, военного парада и чествования в Войсковом Собрании, а на следующий день въезда и такого же чествования Верховного руководителя Добровольческой армии генерала от инфантерии Алексеева.
Полк покидает столицу и включается в Новороссийскую операцию.
Наше движение вдоль железной дороги, но… уже не в составе войск 1-й пехотной дивизии. Мы выделены из нее.
Идем с отрядом под командованием полковника Колосовского.
По железнодорожному пути двигаются с нами два бронепоезда. В отряде артиллерия и кавалерия. Мы, пехота, остов отряда.
С боями на пути нашего следования к Новороссийску в середине августа 1918 года входим в него.
Выйдя из состава отряда, располагаемся в нем гарнизоном.
Второй Кубанский поход закончен.
Добровольческая армия утвердилась на Черном море.
Черноморским генерал-губернатором назначается полковник Кутепов.
Ставка генерала Деникина обосновалась в Екатеринодаре.
Армия обрела плацдарм для разворачивания и перехода к выполнению общероссийских задач.
В течение сентября и половины октября происходит реорганизация частей, но военные операции идут интенсивно без перерыва. Кубань Добровольческой армией продолжает очищаться. Идут и дальше упорные и кровопролитные бои. Даже на занятом пространстве у Черного моря и в пересеченной гористой местности, заросшей лесом и кустарниками, войсковые части ведут операции по очищению от разбитых частей противника, проявляющих нам то или другое сопротивление.
Батальоны разворачиваются в полки, полки в бригады и т. п.
Лицо нашего полка тоже меняется. Происходят перемены размещения командного состава на новые должности в полку и на новые назначения вне его; повышения приказом Командующего Добровольческой армии в должностях и чинах. Так, среди них командир нашего полка полковник Туненберг производится в генералы с назначением бригадным командиром.
Эти перемены коснулись и меня.
Я получаю новое назначение вне полка, а затем прочитал приказ генерала Деникина по Добровольческой армии о повышении меня в чине.
Прощаюсь с возглавляемой мною в полку частью и с полком.
Тут же формирую свой штаб и беру с собой некоторых своих офицеров, дав им соответствующие назначения: адъютант, заведующий хозяйственной частью и т. п.
Взяв своих лошадей (верховых с ординарцами), две тачанки, отправляюсь с ними походным порядком к месту моего назначения.