Самой распространенной реакцией было вообще не замечать его присутствия. Западные послы, приезжавшие из Москвы, говорили потом: «Я его совершенно не помню. Вообще ничего. Я, наверное, пожимал ему руку - но абсолютно ничего не помню». Яакко Калела, занимавший пост советника по национальной безопасности при нескольких президентах Финляндии , вспоминал, что всякий раз, когда Путин приезжал с Собчаком в Хельсинки, "он как-то исчезал в обоях".

Барбара Хэй, которая много общалась с ним в 1991 и 1992 годах, когда пыталась найти помещение для британского консульства в Санкт-Петербурге, записала в своем дневнике, что он попеременно то "любезничал", то выглядел "усталым и больным":

[Он был невзрачный, невысокий, с тонкими, всклокоченными волосами, с пастозным лицом... Но я сказал себе, что тогда никто не выглядел хорошо, учитывая питание, климат, воспитание и так далее... Он был небольшого роста, тихий, не выпячивал себя... Никаких разговоров. Ничем себя не выдавал. Не очень изящный... Вполне деловой и к делу. Не общительный: он был сосредоточен исключительно на деловой стороне своей работы... Он носил один из тех блестящих костюмов, которые носили тогда российские чиновники - "блестящие костюмы и остроконечные носки"... И [в тех редких случаях, когда он посещал дипломатические приемы], он не циркулировал: он не работал в зале. Казалось, он никогда не хотел быть там: это была работа. Даже не обязанность, а рутина. Это была рутина, потому что он считал светские беседы и общение пустой тратой времени, а он этого не любил. Он не терпел дураков. Он мог быть нетерпеливым и не возражал, если это проявлялось.

Чарльз Райан, 25-летний американец, работавший заместителем Бориса Федорова в ЕБРР, вспоминает, как однажды утром в 1992 г. он пришел в офис Путина с просьбой об отмене налоговых льгот для компании Gillette, которая хотела реконструировать старый завод оборонной промышленности и превратить его в совместное предприятие по производству бритвенных лезвий:

Он выглядел уставшим, у него было не очень хорошее настроение, и он сказал: "Я видел вашу презентацию. Я все понял. Нам не нужно повторять ее". Я был довольно раздражен, потому что я много работал над этим, [поэтому] я сказал: "Действительно! Скажите мне, что вы поняли? Тогда он очень разозлился и сказал: "Я вам скажу, что я получил. Мы недавно у власти. Мы хотим остаться у власти. Остаться у власти - значит обеспечить людей практической выгодой от нашего пребывания у власти, что в основном означает рабочие места. А рабочие места требуют капитала. У нас его сейчас нет, а у иностранцев есть. Значит, нужны иностранцы. А иностранцы требуют налоговых льгот. Поэтому налоговые льготы означают, что мы остаемся у власти".

Хорошо", - согласился Райан, в достаточной степени успокоившись: "Думаю, вы поняли". Подход Путина, подумал он впоследствии, был абсолютно прагматичным. Проект Gillette был реализован и стал одним из самых успешных совместных предприятий в городе.

Если Путин выглядел вечно уставшим, то это было так. В большинстве случаев он уезжал с дачи рано утром и возвращался только к полуночи. Объем работы был непосильным. Как сказал другой молодой американский чиновник, "он был человеком, который заставлял поезда ходить вовремя для Собчака". В летние выходные Путины приглашали 15-20 гостей, бизнесменов и городских чиновников, на шашлыки, к раздражению их строгого старого соседа-коммуниста Василия Головко, который раздражался из-за больших иностранных машин, припаркованных под его окнами, водители которых, "мускулистые, упитанные молодые парни, играющие музыку или читающие газеты, не обращали ни малейшего внимания, когда я пытался их приструнить". Но даже на даче Путину было трудно расслабиться. Всегда находилось какое-то неотложное дело, которое нужно было обсудить. Людмила вспомнила, как однажды они пошли по грибы, и пока все искали в подлеске, ее муж стоял рядом и перебирал бумаги.

По словам Стуре Стьернлофа, шведского консула, он был «тихим и уклончивым... корректным и дружелюбным в холодной, отстраненной манере. Но он никогда не вступал в диалог. Он слушал, но избегал высказывать свою позицию... Будучи гостем на обеде или ужине, он большей частью сидел молча с непостижимой улыбкой на губах». Стьернлёф не испытывал к нему особой симпатии и находил его неприятным в общении. Путин, вспоминал он, всегда говорил так тихо, что собеседнику приходилось прилагать усилия, чтобы расслышать его слова. В каком-то смысле это было одним из аспектов его навязчивого самоконтроля. Он почти никогда не повышал голос, как бы ни был зол. Но, как и его хронические опоздания, это был способ поставить собеседника в психологически невыгодное положение.

Это не были приемы, которым Путин научился в КГБ. Заставлять просителей ждать - старая российская бюрократическая тактика, позволяющая утвердить свое превосходство. Путин заставлял людей ждать, если только не было настоятельной необходимости быть пунктуальным, потому что мог. Опоздание не приносило никакой пользы и требовало усилий, которые он мог бы потратить в другом месте.

Стьернлоф считает, что симпатии Путина лежат на стороне Германии, "в той мере, в какой их можно выявить". Но при этом он добавил: "Мне кажется, он слишком расчетлив, чтобы быть чьим-то другом... Он - оператор и манипулятор, который холодно и трезво оценивает свои возможности, предвидит свои и чужие действия задолго до того, как сделает первый шахматный ход. Он не спонтанен и менее всего глуп. Я воспринимаю его как хитрого и, если нужно, жесткого оператора".

Джек Госнелл, американский коллега Стьернлофа, также недолюбливал Путина. Он был «холодной рыбой. Прусский. Без чувства юмора». Американский посол Том Пикеринг был с ним согласен. 'Он был абсолютно закрыт', - вспоминал Пикеринг. Все, что он собирался сказать, было основано на значительном элементе недоверия.

Франц Зедельмайер, молодой немецкий бизнесмен из Мюнхена, оставил после первой встречи столь же неблагоприятное впечатление. Путин был "похож на всех типичных немецких бюрократов, которых я когда-либо встречал", - писал он, - "смесь подразумеваемой власти с самодовольным высокомерием".

Но Седельмайер, экспансивный, общительный человек, на десять лет младше Путина, приехавший в Россию продавать антитеррористическое оборудование и программы обучения для милиции, был тем редким иностранцем, которому удалось пробиться за непреклонный фасад, и в течение нескольких последующих лет между ним и Путиным сложились необычайно теплые отношения. Путина восхищало новейшее оборудование, которое привозил Седельмайер. Он заезжал к Седельмайеру на виллу на Каменном острове, где располагались особняки городской элиты, они пили баварское пиво и ели немецкие сосиски, что навевало воспоминания о Дрездене. В конце концов, они серьезно рассорились, но в начале 1990-х годов Седельмайер стал ближе к Путину, чем любой другой западный человек, хотя даже он обнаружил, что существуют определенные границы:

Он был любопытен и, конечно, наблюдателен... И он всегда контролировал и себя, и ситуацию... Он по-разному проецировал себя на разных людей. Он был хамелеоном. Он возвращал им зеркальное отражение того, что, по его мнению, они хотели бы увидеть. Он ... умел выуживать информацию из людей, но был сдержан, когда говорил о других... Он не был человеком, который открывался. [Он держал] свою личную жизнь в тайне... Он постоянно держал стену между людьми, которых он знал, и своей семьей. [Он никогда не говорил о своих родителях, не говорил о своей жене... Я не могу вспомнить ни одного случая, когда у меня было бы ощущение, что он рассказывает мне что-то откровенное о своем личном прошлом.

Если ему приходилось идти на прием, он искал знакомое лицо, обычно либо самого Зедельмайера, либо немецкого консула Эберхарда фон Путкамера, аристократа, женившегося на дочери финского генерала, чья родословная восходила к Померании XII века. Если ни того, ни другого не было, он оставался минимальное время, предусмотренное этикетом, и затем уходил.

Фон Путткамер также обнаружил, что Путин предпочитает говорить о практических вещах, никогда не затрагивая ничего личного. Была "дверь, которую он никогда не открывал", - вспоминает он. Он не тот человек, который может показать свою внутреннюю сущность".

По словам Седельмайера, Путину лучше всего работалось в небольших группах: "один на один, или один на два-три". Он был индивидуалистом, а не командным игроком. Когда ему приходилось выступать с речью или принимать большую делегацию, он был склонен волноваться и путать имена людей. Александр Беляев вспоминал первое выступление Путина перед Ленсоветом, когда он представлял доклад от имени Собчака. «Это было ужасно. Он с трудом мог вымолвить слово. Это был полный провал». Даже его друг Сергей Ролдугин был потрясен тем, как он тараторил, и недоумевал, почему он не выражает свои мысли лучше.

Ответ был прост. Наряду с обилием прилагательных, которыми иностранцы пытались описать его характер: "тихий и неказистый; деловой и прагматичный; холодный, отстраненный, сдержанный и уклончивый; расчетливый, а не спонтанный; хитрый и жесткий", Путин был застенчив. Большинство его близких российских друзей этого не замечали. Но за пределами своего узкого круга общение с людьми не было для него естественным. По словам Людмилы, "ему приходилось много работать, чтобы казаться непринужденным в общении с людьми".

Однако это была лишь одна сторона Путина.

Как в школьные годы он всегда старался не выделяться, но в то же время небольшими знаками заявлял о своем отличии - носил часы на правом запястье, играл в сорвиголову, выбрал отличную от одноклассников школу, - так и теперь у городского чиновника, "растворившегося в обоях", появилось еще одно лицо, странно выделяющееся на фоне остальных. Там, где его коллеги носили стандартные серые костюмы, Путин носил зеленый костюм и двухцветные туфли белого и коричневого цветов. По выходным он надевал пиджак малинового цвета, символизирующий так называемых "новых русских" - молодых бизнесменов, внезапно разбогатевших, часто сомнительным путем, и щеголявших своим новым богатством в дизайнерской одежде и дорогих иномарках. Иногда пиджак причудливо сочетался с синими спортивными костюмами Adidas.

Если в Петербурге Путин работал без перерыва, то в отпуске он полностью отключался. Когда однажды летом шведский дипломат выследил его на пляже на Черноморском побережье, он был возмущен тем, что кто-то посмел побеспокоить его во время отпуска.

Его личная жизнь, которую он ревностно оберегал, была не столь обычной, как кажется. Если с двумя маленькими дочерьми, учившимися в немецкой школе Piterschule в Санкт-Петербурге, он обращался с любовью и настаивал на дополнительных занятиях балетом и скрипкой, то отношения с Людмилой были непостоянными. Как и у Собчак, которая была известна своей неверностью, взгляд Путина все же был склонен к блужданию. В 1992 году Элизабет Гигу, элегантный и стильный министр по делам Европы Франции, во главе делегации прибыла в Санкт-Петербург на открытие Европейского университета, созданного по совместному проекту Собчак и Жака Ширака. Путин устроил приветственный банкет. Это был официальный прием, на который французская сторона оделась с шиком, и он не мог оторвать глаз от декольте Гигу, настолько, что она сочла необходимым попросить своего соседа, писателя Марека Хальтера, вступить с ним в разговор, чтобы отвлечь его внимание.

В другой раз, во время визита в Гамбург, он повел Людмилу и еще одну пару в стриптиз-клуб на Рипербане, в районе красных фонарей. Когда артисты - "огромный черный мужчина под два метра ростом и черная женщина, совсем маленькая девочка", как их охарактеризовал Путин, - начали свое выступление, подруга Людмилы потеряла сознание. Не успели ее привести в чувство, как она увидела, что оба артиста, уже обнаженные, спускаются со сцены, и тут же снова потеряла сознание. В.В.Путин потом утверждал, правда, несколько неправдоподобно, что его послали изучать квартал красных фонарей, чтобы понять, как бороться с подобными заведениями в Петербурге. Но ему явно понравился этот опыт, так как во время последующего визита в Гамбург он настоял на том, чтобы взять с собой в тот же клуб российского режиссера Игоря Шадхана, и разразился хохотом, увидев шокированное выражение лица пожилого человека.

Он также часто ездил в Финляндию, говоря Людмиле, которая, видимо, ему верила, что это единственное место, где он может поговорить и быть уверенным, что его никто не подслушивает. Однажды он отправился с футбольной командой мэрии на игру с финской командой, капитаном которой был мэр Турку Юхани Леппя, и вернулся домой со сломанной ключицей после столкновения в воздухе с архиепископом города Иоанном Викстремом, который забил победный гол в ворота хозяев. В общей сложности он посетил Турку около десятка раз и однажды, чтобы отметить свое 40-летие, отправился с Леппя и группой финских друзей в Лапландию.

Леппя, который по-прежнему близок к Путину, делает вид, что не распространяется об этих визитах.» У меня столько историй, которые я не могу рассказать, - говорит он с озорной улыбкой, а потом, как бы между прочим, добавляет: - Ему нравятся высокие девушки. Они должны быть стройными... Он очень нормальный человек».

Было бы неверно читать в этом слишком много. Как сказала Людмила, «каким бы он был мужчиной, если бы его не привлекали красивые женщины?» Тем не менее, образ Путина довольно сильно отличается от образа безликого, пуританского, изможденного бюрократа, который "заставляет поезда ходить по расписанию" и к которому иностранцы стоят в очереди, когда им нужно что-то сделать.

С момента своего прихода в мэрию Путин был намерен поставить всю внешнюю политику города под свой личный контроль.