Нас, пассажиров на Диксон, набралось на теплоходе «Чкалов» больше двухсот человек. Кто возвращался из отпуска, кто впервые ехал туда на работу, кто в гости к родным, а кто, вроде меня, просто так: отдохнуть, съездить на Север, посмотреть, как там люди живут.

В Красноярске, откуда начинался наш рейс, мы запаслись путеводителями и, пока наш теплоход стоял у причала, все отмечали, где что снять, где побывать, что посмотреть.

Я тоже сидел у себя в каюте и помечал в книжечке, где сойти на берег, где что повидать, а что можно и пропустить. Вдруг через щелочку в деревянной шторке заглянул в каюту солнечный лучик и выманил меня на палубу. Я вышел, зажмурился от нестерпимого блеска реки, и почему-то мне стало не по себе. Столько удивительного кругом! Куда ни посмотришь — чудеса, а я забрался в каюту и ставлю галочки в книжке: это интересно, это неинтересно… А вдруг самого-то интересного в книжке нет? Тогда как быть?

Вот написано в путеводителе, что непременно нужно посмотреть «Столбы». Это около Красноярска, скалы такие, очень красивые. Там есть скала «Дед». Говорят, она похожа на старика. И будто бы этого «Деда» просто нельзя не повидать.

Собрался и я ехать на «Столбы». А тут передумал. Ну, увижу я каменного деда, рукой до него дотронусь и в книжечке помечу: «Видел». А дальше что? Каменный дед не одну тысячу лет здесь стоит и молчит. И еще столько же простоит и слова не скажет.

А вон живой старик вышел на палубу, сел на солнышко, смотрит на Енисей. С этим и поговорить можно.

Старик, видимо, здешний, речник. Капитанская форма на нем. А сам длинный, стройный не по летам. Глаза у него зоркие, а кожа на лице выдублена ветрами и солнцем. Уж он-то все здесь, наверное, видел не раз и знает, на что обратить внимание.

Он смотрел влево, в сторону порта. Там, на рейде, на самой середине реки, возле низкого песчаного островка стояли на якорях груженые баржи. На них какие-то бочки лежали, ящики, паровые котлы… А на одной — чуть ли не целый поезд — вагонов десять. Только не в затылок, как на железной дороге, а бок к боку, во фронт. И тут же на правом фланге, как командир, стоял новенький, блестящий локомотив.

Я извинился и спросил:

— Куда же это поезд везут, не знаете? Или привезли?

— Нет, везут, — сказал старик. — В Дудинку повезут…

Я заглянул в книжку: далеко ли Дудинка и что там? А Дудинка, оказывается, на последней страничке. Это за Полярным кругом, за семидесятой параллелью. И там у меня отмечено: «Тундровая растительность… В музее хорошо сохранившаяся часть скелета мамонта, одежда шамана… собачьи и оленьи упряжки…»

И только я хотел расспросить у старика, зачем в тундру, к оленям да к шаманам, везти поезд, на мостик вышел наш капитан Степан Иванович — большой, молодой, румяный, веселый. Он поискал глазами и окликнул негромко:

— Василий Васильевич! Можно вас на минутку?

— Есть, — отозвался старик и по-молодому взбежал по трапу.

Я остался один на палубе. Посмотрел направо: там, точно великаны, брели на ту сторону Енисея «быки» нового, не построенного еще моста. На той стороне — дома, корпуса заводов, трубы… Между ними, как журавли на болоте, похаживали строительные краны, поднимали что-то и бережно опускали. С коромыслами на плечах, гуськом шагали вдаль опоры электропередачи…

— Смо́трите, как город наш растет? — сказал кто-то за моей спиной.

Я обернулся. Оказалось, это наш второй штурман, еще молодой паренек, комсомолец.

— Смотрю, — согласился я. — А вы, случаем, не знаете, что за старик сейчас на мостик пошел?

— Ну, как не знать, — сказал штурман. — Старик замечательный, один из старейших речников Енисея, можно сказать, ветеран здешних мест, капитан Ильинский, Василий Васильевич.

— А на «Чкалове» он что делает?

— И на «Чкалове» капитаном.

— А Степан Иванович?

— И Степан Иванович — капитан, — засмеялся штурман. — У нас, как в книжке, два капитана. Степан Иванович — просто капитан, а Василий Васильевич — капитан-наставник. Непонятно? Ну, я вам так объясню: вот вы с нами идете в рейс… Можно считать, весь наш край увидите. Встретитесь и со строителями, и с шахтерами, и с рыбаками, и с пастухами… И обратите внимание: почти сплошь у нас молодежь. Можно считать, молодежный край. Мы здесь и работаем, мы здесь и хозяева, мы здесь, можно считать, главная сила. А у стариков — у них знания, закалка… Вот и поправляют нас, когда нужно, наставляют на путь, если, бывает, собьемся.

— А не обидно молодым-то? Тому же Степану Ивановичу не обидно?

— Чего же обижаться? Я бы не обиделся, например. Рейс сложный… А у Ильинского опыт. Степан Иванович, можно считать, пешком под стол ходил, а Василий Васильевич уже Нижнюю Тунгуску обратал. Трудная река — пороги, камни, мели… Быстрина сумасшедшая, а он еще в двадцать седьмом году до самой Туры ходил, провел туда баржу «Дудинка»…

— Кстати, — перебил я, — вон те вагоны, говорят, в Дудинку везут?

— Везут. Ну и что?

— А зачем туда поезд?

— Приедете, — улыбнулся штурман, — увидите зачем… Много чего увидите… Простите, я на вахте. — И он, козырнув, заторопился на мостик.

На другой день, с утра, наш теплоход заревел веселым баском, потом еще раз прогудел и еще… Отгудев все гудки, сколько положено при отходе, «Чкалов» еще постоял у пристани, но где-то в глубине корабля — точно сердце билось — самым малым ходом уже работала машина. Степан Иванович, склонившись с высоты мостика, смотрел вниз, на пристань.

Убрали трап. Стальные канаты с петлями на концах упали в воду. Звякнул машинный телеграф на мостике. «Чкалов», набирая ход, отвалил от пристани и широкой дугой пошел на фарватер.

Как будто на огромной карусели понесло нас посредине реки. Закружились в хороводе речной вокзал, дома над рекой, мост, высокие сопки на правом берегу.

Проплыли справа краны грузового порта. В последний раз мелькнула за кормой белая часовенка, забравшаяся на вершину Караульной горы. Над ней, набирая высоту, пошел в дальний путь большой самолет…

Какие-то поселочки показались впереди, какие-то заводы. Они всё реже и реже пробегали вдоль бортов. Все чаще подступала к берегам тайга.

Я много рек прошел на своем веку, и от каждой реки осталось в памяти что-то свое, главное. Так остается в памяти лицо человека.

А тут показалось мне, что Енисей свое лицо прячет. То прикинется Волгой с широкими поймами, поросшими тальником, с золотыми пляжами, то обернется Амуром с мохнатыми сопками по берегам, то, вроде Белой, высокими скалами отгородится от всего мира.

До позднего вечера я так и не понял: какой же он, Енисей?

Стало прохладно. Туман поднялся над водой. Пассажиры один за другим разбрелись по каютам. Собрался и я на покой и, когда взялся уже за ручку двери, увидел Василия Васильевича. Он стоял, облокотившись на поручень, и всматривался в темноту.

— Спокойной ночи, — сказал я негромко.

— Спокойной ночи, — откликнулся он, — давно пора.

— А вы?

— А я все смотрю, не нарадуюсь. Я-то помню, какая тут глушь была. А сейчас какое движение, видите? — И он показал на судовые огни, тут и там светившиеся на темном просторе реки.

А утром мы поближе познакомились с капитаном Ильинским. Вот как это было.

Наш теплоход шел полным ходом. Теперь не только поселки, отдельные домики и те стали в диковинку. Они все реже и реже проплывали вдоль бортов, потом их совсем не стало.

Зелеными стенами стояла тайга по берегам. Зелеными пятнами распластались поросшие тальником острова, поймы зеленым ковром стелились у ног зеленых сопок… И оттого, что столько зеленого было вокруг, вода тоже казалась зеленой.

Потом как-то вдруг, словно тучи набежали, выросли по берегам мрачные коричневые скалы — «щеки». Сошлись, с двух сторон обступили могучую реку, и Енисей заторопился, словно поскорее решил пробежать это невеселое место.

Так узко стало впереди, что двум кораблям уже и не разойтись. И даже немножко страшно показалось: войдем так, с полного хода, а вдруг оттуда, снизу, караван? Что тогда? Ведь течение там сумасшедшее…

Но тут слева на берегу показалась сигнальная мачта. На ней две фигуры висели, качаясь и поворачиваясь на ветру. Сверху — красный конус, под ним — черный цилиндр. Это значило, что путь нам закрыт и нужно ждать.

Теплоход заревел протяжным гудком и, пока еще было место, пошел на разворот. А эхо не повторило гудка, а подхватило его и стало швырять с берега на берег, и он долго еще метался между скалами, почти не утихая, как звук органной трубы.

Должно быть, на этот звук и вышел Василий Васильевич. Вышел, глянул кругом, прошел на корму и вскинул бинокль.

Впереди, как муравьи возле непомерно тяжелой ноши, суетились вокруг огромной, с верхом груженной баржи три крохотных катерочка. Перекликаясь тоненькими голосками, они так и этак подступались к барже. Иногда казалось, что не справиться им, что вот сейчас развернет баржу боком, бросит поперек реки и заклинит, запрет эту узость. Но катерки одолели все же и течение и ветер, поставили баржу как нужно, потом два катерка встали под бортами у баржи, точно под руки взяли ее, а один уперся в корму, и все втроем, весело посвистывая, дружно вывели тяжелое судно из узости.

Мне показалось, что как-то по-особенному бьет вода из-под кормы одного из этих храбрых катерков. Я спросил Василия Васильевича, отчего это так.

— Так ведь это же водомет, — сказал он. — У него ни винта, ни плиц — все равно как реактивный самолет. А тянет хорошо. По мелям лазать — лучше нет судна. И хороший ход развивает.

— А откуда же здесь такие катерки? — спросил я.

— Как — откуда? Наши, красноярские. Здесь придуманы, здесь и построены. А сейчас они по всему Союзу работают, по всем рекам.

Вот с этого и началась наша беседа, только пошла она не по тому фарватеру, в который я думал ее направить. Мне хотелось, как очевидца, допросить Василия Васильевича о прошлом. Все-таки семьдесят с лишним лет человеку. На реке с незапамятных, можно сказать, времен. Амундсена и Нансена знал лично, встречал и провожал их здесь, на Енисее… Есть что вспомнить…

А он все вперед забегал, все больше о том говорил, что здесь будет завтра, через пять лет, через пятьдесят. И говорил-то так, будто ему своими руками строить весь каскад гидростанций на Енисее. Будто ему самому ставить домны; на час сойдет на берег, возьмет электропилу и пойдет валить лес в тайге.

Потом всю дорогу обгоняли мы караваны, проплывали мимо встречных. И если доводилось нам с Василием Васильевичем оказаться рядом, он каждый раз непременно говорил:

— Легковую машину везут. Чуете? Вон зеленая под брезентом. А баржа-то вниз идет, за Полярный круг. Это понимать нужно. Там на моей памяти тундра была непроходимая. А еще десяток лет пройдет — по всему берегу проложим автомагистраль. Вот тогда и приезжайте…

Или так:

— Посмотрите: баржонка с виду невзрачная и груз невзрачный, а ему цены нет — графит! Сейчас вывозить его трудно. Ну, да научимся лет через пяток. Тогда развернем разработки.

Или так еще:

— Видите белую баржу? Это — горе наше, бензинка. Приходится жидкое топливо к нам завозить. Ну, да помяните мое слово, найдут и у нас свою нефть. Край-то ведь еще и не исхожен как следует. Быть этого не может, чтобы в таком краю да нефти не нашли…

Вот так он все время о том говорил, что будет. А я все тянул его в прошлое, к тому, что было. И наконец не выдержал Василий Васильевич.

— Ну было, — сказал он почти сердито. — Мало ли что было. Дело прошлое. А коли вам интересно, я так скажу: при мне за всю навигацию по Енисею меньше грузов перевозили, чем теперь перевозят за сутки. Понятно вам? Вот что было. Так чего же об этом вспоминать?

Он помолчал, улыбнулся и сказал поласковее:

— Вы уж не обижайтесь. Я больше полвека все вперед смотрю. Наше дело такое, капитанская привычка.

Тут по левому борту из-за поворота реки показался встречный буксир с «возом» за кормой.

Василий Васильевич вскинул бинокль, пробежал взглядом по баржам и сказал совсем уже мирно:

— Бывает, конечно, если так-то с возом идешь, другой раз и оглянешься… не без того. Ну, да мы-то, слава богу, «корпусом» идем, без воза…