Консьержке дай и почтальону тоже.

Позвонит мусорщик и хмурый газовщик,

И что ни дашь — у каждого на роже

Меланхолически-презрительный ярлык.

А ведь у них — дела моих почище. —

И верный труд, и прочная постель.

Больница — даром, безработным — пища,

И вообще — не жизнь, а карусель…

Как Маркс мирится с этой штукой мелкой?

Как пролетгордость с этим совместить?

Я ж не пойду к издателю с тарелкой:

«Позвольте, дяденька, на чай с вас получить!»

Но Карла Маркс сложил иной сценарий:

Мы все мещане, жабы без сердец,

И лишь один всемирный пролетарий —

Свободной этики сознательный творец.

Попробовать?.. Вот добрый гений дыма.

Сэр трубочист просунул в дверь плечо.

Как равный равному, не приложив сантима.

Ему пожму я руку горячо…

Ах, Боже мой, — какой ответ свинячий

Сверкнет в зрачках оторопелых глаз!

Но почему ж?! Ведь он меня богаче.

Ведь он меня богаче в двадцать раз…

Над Фонтанкой сизо-серой

В старом добром Петербурге

В низких комнатах уютных

Расцветал «Сатирикон».

За окном пестрели барки

С белоствольными дровами.

А напротив Двор Апраксин

Подымал хоромы ввысь.

В низких комнатах уютных

Было шумно и привольно…

Сумасбродные рисунки

Разлеглись по всем столам.

На окне сидел художник

И калинкинское пиво,

Запрокинув кверху гриву.

С упоением сосал.

На диване два поэта.

Как беспечные кентавры.

Хохотали до упаду

Над какой-то ерундой…

Почтальон стоял у стойки

И посматривал тревожно

На огромные плакаты

С толстым дьяволом внутри.

Тихий крохотный издатель

Деликатного сложенья

Пробегал из кабинета.

Как испуганная мышь.

Кто-то в ванной лаял басом.

Кто-то резвыми ногами

За издателем помчался.

Чтоб аванс с него сорвать…

А в сторонке в кабинете

Грузный медленный Аркадий,

Наклонясь над грудой писем.

Почту свежую вскрывал:

Сотни диких графоманов

Изо всех уездных щелей

Насылали горы хлама —

Хлама в прозе и в стихах.

Ну и чушь! В зрачках хохлацких

Искры хитрые дрожали:

В первом ящике почтовом

Вздернет на кол — и аминь!

Четким почерком кудрявым

Плел он вязь, глаза прищурив,

И сифон с водой шипучей.

Чертыхаясь, осушал.

Ровно в полдень встанет. Баста!

Сатирическая банда.

Гулко топая ногами,

Вдоль Фонтанки шла за ним

К Чернышеву переулку…

Там в гостинице «Московской»

Можно вдосталь съесть и выпить.

Можно всласть похохотать.

Хвост прохожих возле сквера

Оборачивался в страхе.

Дети, бросив свой песочек,

В рот пихали кулачки:

Кто такие? Что за хохот?

Что за странные манеры?

Мексиканские ковбои?

Укротители зверей?..

А под аркой министерства

Околоточный знакомый.

Добродушно ухмыляясь,

К козырьку взносил ладонь:

«Как, Аркадий Тимофеич,

Драгоценное здоровье?»

— «Ничего, живем — не тужим…

До ста лет решил скрипеть!»

До ста лет, чудак, не дожил…

Разве мог он знать и чуять.

Что за молодостью дерзкой.

Словно бесы, налетят

Годы красного разгула.

Годы горького скитанья.

Засыпающие пеплом

Все веселые глаза…

Из мглы всплывает ярко

Далекая весна:

Тишь гатчинского парка

И домик Куприна.

Пасхальная неделя —

Беспечных дней кольцо.

Зеленый пух апреля,

Скрипучее крыльцо…

Нас встретил дом уютом

Веселых голосов

И пушечным салютом

Двух сенбернарских псов.

Хозяин в тюбетейке.

Приземистый как дуб.

Подводит нас к индейке.

Склонивши набок чуб…

Он сам похож на гостя

В своем жилье простом…

Какой-то дядя Костя

Бьет в клавиши перстом…

Поют нескладным хором, —

О ты, родной козел!

Весенним разговором

Жужжит просторный стол.

На гиацинтах алых

Морозно-хрупкий мат.

В узорчатых бокалах

Оранжевый мускат.

Ковер узором блеклым

Покрыл бугром тахту,

В окне — прильни-ка к стеклам —

Черемуха в цвету!

Вдруг пыль из подворотни.

Скрип петель в тишине, —

Казак уральской сотни

Въезжает на коне.

Ни на кого не глядя,

У темного ствола

Огромный черный дядя

Слетел пером с седла.

Хозяин дробным шагом

С крыльца, пыхтя, спешит.

Порывистым зигзагом

Взметнулась чернь копыт…

Сухой и горбоносый.

Хорош казачий конь!

Зрачки чуть-чуть раскосы, —

Не подходи! Не тронь!

Чужак погладил темя.

Пощекотал чело

И вдруг, привстав на стремя.

Упруго влип в седло…

Всем телом навалился.

Поводья в горсть собрал. —

Конь буйным чертом взвился.

Да, видно, опоздал!

Не рысь, а сарабанда…

А гости из окна

Хвалили дружной бандой

Посадку Куприна…

Вспотел и конь, и всадник.

Мы сели вновь за стол…

Махинище-урядник

С хозяином вошел.

Копна прически львиной,

И бородище — вал.

Перекрестился чинно.

Хозяйке руку дал…

Средь нас он был как дома.

Спокоен, прост и мил.

Стакан огромный рома

Степенно осушил.

Срок вышел. Дома краше…

Через четыре дня

Он уезжал к папаше

И продавал коня.

«Цена… ужо успеем».

Погладил свой лампас,

А чуб цыганский змеем

Чернел до самых глаз.

Два сенбернарских чада

У шашки встали в ряд:

Как будто к ним из сада

Пришел их старший брат…

Хозяин, глянув зорко.

Поглаживал кадык.

Вдали из-за пригорка

Вдруг пискнул паровик.

Мы пели… Что? Не помню.

Но так рычит утес.

Когда в каменоломню

Сорвется под откос…

Кто любит прачку, кто любит маркизу,

У каждого свой дурман, —

А я люблю консьержкину Лизу,

У нас — осенний роман.

Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой, —

Смешна любовь напоказ!

Но всё ж тайком от матери строгой

Она прибегает не раз.

Свою мандолину снимаю со стенки,

Кручу залихватски ус..

Я отдал ей всё: портрет Короленки

И нитку зеленых бус.

Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу.

Грызем соленый миндаль.

Нам ветер играет ноябрьскую фугу.

Нас греет русская шаль.

А Лизин кот, прокравшись за нею.

Обходит и нюхает пол.

И вдруг, насмешливо выгнувши шею.

Садится пред нами на стол.

Каминный кактус к нам тянет колючки,

И чайник ворчит, как шмель…

У Лизы чудесные теплые ручки

И в каждом глазу — газель.

Для нас уже нет двадцатого века,

И прошлого нам не жаль:

Мы два Робинзона, мы два человека.

Грызущие тихо миндаль.

Но вот в передней скрипят половицы.

Раскрылась створка дверей…

И Лиза уходит, потупив ресницы.

За матерью строгой своей.

На старом столе перевернуты книги.

Платочек лежит на полу.

На шляпе валяются липкие фиги.

И стул опрокинут в углу.

Для ясности, после ее ухода,

Я все-таки должен сказать.

Что Лизе — три с половиною года…

Зачем нам правду скрывать?

Куда тебя судьба ни сунет головою —

На журналистский ли, на докторский ли бал, —

Ты всюду чувствуешь с симпатией живою.

Что ты опять в родной уезд попал.

Опять у вешалки, над тем же самым местом.

Увидишь в зеркале знакомый поворот;

Всё та же дама прошлогодним жестом

Всё так же красит прошлогодний рот.

И те же самые у входа контролеры,

В петлицах — бантики, беспомощность в зрачках.

Всё те же смокинги, жилеты и проборы.

Лишь седины прибавилось в висках…

Идешь по лестнице и с зоркостью поэта.

Не вскинув глаз, доходишь до всего:

Вот это ноги адвоката Дзета.

А это ножки дочери его.

Вбегает лань всё в той же алой шали.

За ней с одышкою всё тот же старый лев…

Хирург знакомый томно пляшет в зале,

Бородку ввысь мечтательно воздев.

Не прошлогодняя ль дрожит в буфете водка?

Омолодились лишь индюшка и балык…

О ты, которая так ласково и кротко

Прикалываешь к курице ярлык!..

Пройдешься медленно вдоль пестрой лотереи:

Опять автографы, два шарфа и этюд.

В углу за кассой две бессменных Лорелеи,

У всех простенков беспризорный люд…

Но под жилеткою так сладко ноют кости.

Как будто невзначай под Рождество

К соседям давнишним ты вдруг свалился в гости

Иль на семейное ввалился торжество.

Опять поймаешь в коридорчике коллегу

И, продолжая прошлогодний диалог,

Как встарь, придешь к буфету и с разбегу

Холодной рюмкой подчеркнешь итог…

Когда ж, к прискорбию, — о Господи, помилуй! —

Тебе придется что-нибудь читать

И под эстрадой с прошлогодней силой

Цветник уездный расцветет опять, —

Любой в нем нос изучен в полной мере.

Любой в нем лоб знаком, как апельсин.

И снова кажется, что пред тобой в партере

Сидит четыреста кузенов и кузин.

И так потянет, сбросив с плеч разлуку

И предвкушая наш дальнейший путь.

До восемнадцатого ряда всем им руку

Сочувственно с эстрады протянуть…

В погожий день,

Когда читать и думать лень.

Плетешься к Сене, как тюлень,

С мозгами набекрень.

Куст бузины.

Веревка: фартук и штаны…

Сирень, лиловый сон весны.

Томится у стены.

А за кустом —

Цирюльник пёсий под мостом;

На рундучке, вертя хвостом.

Лежит барбос пластом.

Урчит вода,

В гранитный бык летит слюда.

Буксир орет: «Ку-да? Ку-да?!»

И дым как борода.

Покой. Уют.

Пустая пристань — мой приют.

Взлетает галстук, словно жгут, —

Весенний ветер лют.

Пора в поход…

Подходит жаба-пароход.

Смешной распластанный урод.

На нем гурьбой народ.

И вот — сижу…

Винт роет белую межу.

С безбрежной нежностью гляжу

На каждую баржу.

Кусты, трава…

Подъемных кранов рукава.

Мосты — заводы — синева

И кабаки… Са-ва!

А по бокам,

Прильнув к галантным пиджакам,

К цветным сорочкам и носкам.

Воркует стая дам.

Но я — один.

На то четырнадцать причин:

Усталость, мудрость, возраст, сплин…

Куда ни кинь, всё клин.

Поют гудки.

Цветут холмы, мосты легки.

Ты слышишь гулкий плеск реки?

Вздыхаешь?.. Пустяки!

Ветерок с Бульвар-Мишеля

Сладострастно дует в грудь…

За квартиру он не платит, —

Отчего ж ему не дуть.

У французского народа

Чтой-то русское в крови:

По-французски — запеканка,

А по-русски — «о-де-ви».

Все такси летят как бомбы.

Сторонись, честной народ!

Я ажану строю глазки, —

Может быть, переведет.

На писательском балу

Я покуролесила:

Потолкалась, съела кильку, —

Очень было весело!

Эх ты, карт д’идантитэ,

Либерте-фратернитэ!

Где родился, где ты помер.

Возраст бабушки и — номер…

Заказали мне, — пардон, —

Вышивать комбинезон…

Для чего ж там вышивать.

Где узора не видать?

Вниз по матушке по Сене

Пароход вихляется…

Милый занял двадцать франков —

Больше не является.

Сверху море, снизу море.

Посередке Франция.

С кем бы мне поцеловаться

На подземной станции?

Мне мясник в кредит не верит —

Чтой-то за суровости?

Не пойти ли к консультанту

В «Последние новости»?

Чем бы, чем бы мне развлечься?

Нынче я с получкою.

На Марше-о-тос смотаюсь.

Куплю швабру с ручкою.

На булонском на пруде

Лебедь дрыхнет на воде.

Надо б с энтих лебедей

Драть налоги, как с людей…

Как над Эйфелевой башней

В небе голубь катится…

Я для пачпорта снималась —

Вышла каракатица.

Над Латинским над кварталом

Солнце разгорается…

У консьержки три ребенка,

А мне воспрещается.

Мой земляк в газете тиснул

Объявленье в рамке:

«Бывший опытный настройщик

Ищет место мамки».

Ночь идет. Часы над полкой

Миг за мигом гонят в вечность.

За окном бормочет ветер.

Безответственный дурак…

Хоть бы дьявол из камина

В этот час пустынный вылез.

Чем гонять над Сеной тучи.

Головой ныряя в мрак…

Я б ему, бродяге злому,

Звонко «Демона» прочел бы —

И зрачки б его сверкали.

Как зарницы, из-под век.

Нет — так нет. Паркет да стены.

Посреди коробки тесной.

Словно ерш на сковородке.

Обалделый человек…

Перед пестрой книжной полкой

Всё качаешься и смотришь:

Чью бы тень из склепа вызвать

В этот поздний мутный час?

Гейне — Герцена — Шекспира?

Но они уж всё сказали

И ни слова, ни полслова

Не ответят мне сейчас.

Что ж в чужой тоске купаться?

И своя дошла до горла…

Лучше взять кота под мышку

И по комнате шагать.

Счастлив ты, ворчун бездумный.

Мир твой крохотный уютен:

Ночью — джунгли коридора.

Днем — пушистая кровать.

Никогда у лукоморья

Не кружись, толстяк, вкруг дуба, —

Эти сказки и баллады

До добра не доведут…

Вдруг очнешься: глушь и холод,

Цепь на шее всё короче,

И вокруг кольцом собаки…

Чуть споткнешься — и капут.

Эх ты, кризис, чертов кризис!

Подвело совсем нутро…

Пятый раз даю я Мишке

На обратное метро.

Дождик прыщет, ветер свищет,

Разогнал всех воробьев…

Не пойти ли мне на лекцию

«Любовь у муравьев»?

Разоделась я по моде.

Получила первый приз:

Сверху вырезала спину

И пришила шлейфом вниз.

Сена рвется, как кобыла,

Наводненье до перил…

Не на то я борщ варила.

Чтоб к соседке ты ходил!

Трудно, трудно над Монмартром

В небе звезды сосчитать,

А еще труднее утром

По будильнику вставать!..

У меня ли под Парижем

В восемь метров чернозем:

Два под брюкву, два под клюкву.

Два под садик, два под дом.

Мой сосед, как ландыш, скромен.

Чтобы черт его побрал!

Сколько раз мне брил затылок.

Хоть бы раз поцеловал…

Продала тюфяк я нынче;

Эх ты, голая кровать!

На «Записках современных»

Очень жестко будет спать.

Мне шофер в любви открылся —

Трезвый, вежливый, не мот.

Час катал меня вдоль Сены —

За бензин представил счет.

Для чего позвали в гости

В симпатичную семью?

Сами, черти, сели в покер,

А я чай холодный пью.

Я в газетах прочитала:

Ищут мамку в Данию.

Я б потрафила, пожалуй.

Кабы знать заранее…

Посулил ты мне чулки —

В ручки я захлопала…

А принес, подлец, носки.

Чтоб я их заштопала.

В фильме месяц я играла —

Лаяла собакою…

А теперь мне повышенье:

Лягушонком квакаю.

Ни гвоздей да ни ажанов.

Плас Конкорд — как океан…

Испужалась, села наземь,

Аксидан так аксидан!

Нет ни снега, нет ни санок.

Без зимы мне свет не мил.

Хоть бы ты меня мороженым.

Мой сокол, угостил…

Милый год живет в Париже —

Понабрался лоску:

Всегда вилку вытирает

Об свою прическу.

На камине восемь килек —

День рожденья, так сказать…

Кто придет девятым в гости.

Может спичку пососать…

Пароход ревет белугой.

Башня Эйфеля в чаду…

Кто меня бы мисс Калугой

Выбрал в нонешнем году!

На перевернутый ящик

Села худая, как спица.

Дылда-девица,

Рядом — плечистый приказчик.

Говорят, говорят…

В глазах — пламень и яд, —

Вот-вот

Она в него зонтик воткнет,

А он ее схватит за тощую ногу

И, придя окончательно в раж.

Забросит ее на гараж —

Через дорогу…

Слава Богу!

Все злые слова откипели, —

Заструились тихие трели…

Он ее взял.

Как хрупкий бокал.

Деловито за шею.

Она повернула к злодею

Свой щучий овал:

Три минуты ее он лобзал

Так, что камни под ящиком томно

хрустели…

Потом они яблоко ели:

Он куснет, а после она, —

Потому что весна.

Ноги грузные расставивши упрямо.

Каменщики в угловом бистро сидят, —

Локти широко уперлись в мрамор…

Пьют, беседуют и медленно едят.

На щеках — насечкою известка.

Отдыхают руки и бока.

Трубку темную зажав в ладони жесткой.

Крайний смотрит вдаль, на облака.

Из-за стойки розовая тетка

С ними шутит, сдвинув вина в масть…

Пес хозяйский подошел к ним кротко.

Положил на столик волчью пасть.

Дремлют плечи, пальцы — на бокале.

Усмехнулись, чокнулись втроем.

Никогда мы так не отдыхали,

Никогда мы так не отдохнем…

Словно житель Марса, наблюдаю

С завистью беззлобной из угла:

Нет пути нам к их простому раю,

А ведь вот он — рядом, у стола…

Сизо-дымчатый кот,

Равнодушно-ленивый скот.

Толстая муфта с глазами русалки.

Чинно и валко

Обошел всех знакомых ему до ногтей

Обычных гостей…

Соблюдая старинный обычай

Кошачьих приличий,

Обнюхал все каблуки.

Гетры, штаны и носки,

Потерся о все знакомые ноги….

И вдруг, свернувши с дороги.

Клубком по стене —

Спираль волнистых движений, —

Повернулся ко мне

И прыгнул ко мне на колени.

Я подумал в припадке амбиции:

Конечно, по интуиции

Животное это

Во мне узнало поэта…

Кот понял, что я одинок.

Как кит в океане.

Что я засел в уголок.

Скрестив усталые длани.

Потому что мне тяжко…

Кот нежно ткнулся в рубашку —

Хвост заходил, как лоза, —

И взглянул мне с тоскою в глаза…

«О друг мой! — склонясь над котом.

Шепнул я, краснея. —

Прости, что в душе я

Тебя обругал равнодушным скотом»…

Но кот, повернувши свой стан.

Вдруг мордой толкнулся в карман:

Там лежало полтавское сало в пакете.

Нет больше иллюзий на свете!