За дебоши, лень и тупость.

За отчаянную глупость

Из гимназии балбеса

Попросили выйти вон…

Рад-радешенек повеса.

Но в семье и плач и стон…

Что с ним делать, ради неба?

Без занятий идиот

За троих съедает хлеба.

Сколько платья издерет!..

Нет в мальчишке вовсе прока —

В свинопасы разве сдать

И для вящего урока

Перед этим отодрать?

Но решает мудрый дядя.

Полный в будущее веры.

На балбеса нежно глядя:

«Отдавайте в… офицеры…

Рост высокий, лоб покатый.

Пусть оденется в мундир —

Много кантов, много ваты.

Будет бравый командир!»

Про подобные примеры

Слышим чуть не каждый час.

Оттого-то офицеры

Есть прекрасные у нас…

Попу медоточивому.

Развратному и лживому,

С идеей монархической,

С расправою физической…

Начальнику гуманному,

Банкиру иностранному.

Любимцу иудейскому —

Полковнику гвардейскому;

Герою с аксельбантами,

С «восточными» талантами;

Любому губернатору.

Манежному оратору,

Правопорядку правому.

Городовому бравому

С огромными усищами

И страшными глазищами;

Сыскному отделению

И Меньшикову-гению,

Отшельнику Кронштадтскому,

Фельдфебелю солдатскому.

Известному предателю —

Суворину-писателю,

Премьеру — графу новому.

Всегда на всё готовому, —

Всем им живется весело.

Вольготно на Руси…

Дух свободы… К перестройке

Вся страна стремится.

Полицейский в грязной Мойке

Хочет утопиться.

Не топись, охранный воин, —

Воля улыбнется!

Полицейский! Будь покоен —

Старый гнет вернется…

Моя жена — наседка.

Мой сын, увы, эсер.

Моя сестра — кадетка.

Мой дворник — старовер.

Кухарка — монархистка.

Аристократ — свояк.

Мамаша — анархистка,

А я — я просто так…

Дочурка-гимназистка

(Всего ей десять лет),

И та социалистка, —

Таков уж нынче свет!

От самого рассвета

Сойдутся и визжат, —

Но мне комедья эта.

Поверьте, сущий ад.

Сестра кричит: «Поправим!»

Сынок кричит: «Снесем!»

Свояк вопит: «Натравим!»

А дворник: «Донесем!»

А милая подруга.

Иссохшая, как тень,

Вздыхает, как белуга,

И стонет: «Ах, мигрень!»

Молю тебя, Создатель

(Совсем я не шучу),

Я русский обыватель —

Я просто жить хочу!

Уйми мою мамашу,

Уйми родную мать —

Не в силах эту кашу

Один я расхлебать.

Она, как анархистка.

Всегда сама начнет.

За нею гимназистка

И весь домашний скот.

Сестра кричит: «Устроим!»

Свояк вопит: «Плевать!»

Сынок шипит: «Накроем!»

А я кричу: «Молчать!!.»

Проклятья посылаю

Родному очагу

И втайне замышляю —

В Америку сбегу!..

Четыре нравственных урода —

Один шпион и три осла —

Назвались ради ремесла

«Союзом русского народа».

Громить и грабить — сесть в тюрьму,

И конкуренция большая:

Одних воров какая стая —

Известно Богу одному.

А здесь идея и значки.

Своя печать, свобода глотки,

Любовь начальства, много водки.

Патриотизм и пятачки…

Мы сжились с богами и сказками.

Мы верим в красивые сны.

Мы мир разукрасили красками

И душу нашли у волны,

И ветру мы дали страдание,

И звездам немой разговор.

Всё лучшее наше создание

Еще с незапамятных пор.

Аскеты, слепцы ли, безбожники —

Мы ищем иных берегов.

Мы все фантазеры художники

И верим в гармонию слов.

В них нежность тоски обаятельна.

В них первого творчества дрожь…

Но если отвлечься сознательно

И вспомнить, что всё это ложь.

Что наша действительность хилая —

Сырая, безглазая мгла.

Где мечется глупость бескрылая

В хаосе сторукого зла.

Что боги и яркие сказки

И миф воскресенья Христа —

Тончайшие, светлые краски.

Где прячется наша мечта, —

Тогда б мы увидели ясно.

Что дальше немыслимо жить…

Так будем же смело и страстно

Прекрасные сказки творить!

Они совершают веселые рейсы

По старым клоакам оплаченной лжи:

«Жиды и жидовки… Цибуля и пейсы…

Спасайте Россию! Точите ножи!»

Надевши перчатки и нос зажимая

(Блевотины их не выносит мой нос).

Прошу мне ответить без брани и лая

На мой бесполезный, но ясный вопрос:

Не так ли: вы чище январских сугробов

И мудрость сочится из ваших голов, —

Тогда отчего же из ста юдофобов

Полсотни мерзавцев, полсотни ослов?

Когда-то татары

Во время закуски

Бросали под доски

Захваченных русских.

Престранный обычай!

Иль эта расправа

Для их аппетита

Служила приправой?

Российскую прессу

Не меньше пестуют:

Сдавили под прессом

И сверху пируют…

Но к русским татары

Гуманнее были —

Ведь те из-под досок

Свободно вопили!

Наше время, подлое и злое.

Ведь должно было создать нам наконец

Своего любимого героя, —

И дитя законнейшее строя

Народилось… Вылитый отец!

Наш герой, конечно, не Печорин, —

Тот был ангелом, а нам нужнее бес;

Чичиков для нас не слишком черен,

Устарел Буренин и Суворин,

И теряет Меньшиков свой вес.

Пуришкевич был уже пределом,

За который трудно перейти…

Но пришел другой. И сразу нежно-белым

Пуришкевич стал душой и телом —

Даже хочется сказать: «Прости!»

Что Дубровин или Передонов?

Слабый, чуть намеченный рельеф…

Нет! Сильней и выше всех законов

Победитель Натов Пинкертонов —

Наш герой Азеф!

«Чело-ввек! Какого черта

Притащил ты мне опять?»

— «А-lá-аглицкого торта

Приказали Вы подать».

— «Торта? Гм… К свиньям собачьим…

Ярославец?.. Са-та-на…

Сядь-ка лучше. Посудачим…

Хочешь белого вина?»

— «Не могу-с. Угодно торта?

Я лакей, а вы барон…»

— «Человек, какого черта?

Брось дурацкий этот тон!

Удивил! У нас на службе

Все лакеи, как один.

Сядь, ну, сядь — прошу по дружбе».

— «Неудобно-с, господин».

На ватном бюсте пуговки горят.

Обтянут зад цветной диагональю,

Усы как два хвоста у жеребят,

И ляжки движутся развалистой спиралью.

Рукой небрежной упираясь в талью.

Вперяет вдаль надменно-плоский взгляд

И, всех иных считая мелкой швалью.

Несложно пыжится от головы до пят.

Галантный дух помады и ремней…

Под козырьком всего четыре слова:

«Pardon!», «Mersi!», «Канашка!» и «Мерзавец!»

Грядет, грядет! По выступам камней

Свирепо хляпает тяжелая подкова —

Пар из ноздрей… Ура, ура! Красавец.

Есть бездонный ящик мира —

От Гомера вплоть до нас.

Чтоб узнать хотя б Шекспира,

Надо год для умных глаз.

Как осилить этот ящик? Лишних книг он не хранит.

Но ведь мы сейчас читаем всех, кто будет позабыт.

Каждый день выходят книги:

Драмы, повести, стихи —

Напомаженные миги

Из житейской чепухи.

Урываем на одежде, расстаемся с табаком

И любуемся на полке каждым новым корешком.

Пыль грязнит пуды бумаги.

Книги жмутся и растут.

Вот они, антропофаги

Человеческих минут!

Заполняют коридоры, спальни, сени, чердаки.

Подоконники, и стулья, и столы, и сундуки.

Из двухсот нужна одна лишь —

Перероешь, не найдешь,

И на полки грузно свалишь

Драгоценное и ложь.

Мирно тлеющая каша фраз, заглавий и имен:

Резонерство, смех и глупость, нудный случай,

яркий стон.

Ах, от чтенья сих консервов

Горе нашим головам!

Не хватает бедных нервов.

И чутье трещит по швам.

Переполненная память топит мысли в вихре слов…

Даже критики устали разрубать пуды узлов.

Всю читательскую лигу

Опросите: кто сейчас

Перечитывает книгу.

Как когда-то… много раз?

Перечтите, если сотни быстрой очереди ждут!

Написали — значит, надо. Уважайте всякий труд!

Можно ль в тысячном гареме

Всех красавиц полюбить?

Нет, нельзя. Зато со всеми

Можно мило пошалить.

Кто «Онегина» сегодня прочитает наизусть?

Рукавишников торопит «том двадцатый». Смех

и грусть!

Кто меня за эти строки

Митрофаном назовет.

Понял соль их так глубоко,

Как хотя бы… кашалот.

Нам легко… Что будет дальше? Будут вместо городов

Неразрезанною массой мокнуть штабели томов.

Он проснулся, повернулся —

Заскрипел матрас пружинный.

Зачадил фитиль лампадки, день в окно стучаться стал.

Он проснулся, потянулся

И с презрительною миной

Стал читать, очки надевши, сатирический журнал.

Роем жутких привидений

По стенам блуждают тени.

Ходит маятник и стуком заполняет тишину…

За страницею страница —

Рот улыбкою кривится.

А уста невольно шепчут: «Ай да хлопцы! Ну и ну!..»

Вдруг он вздрогнул, полный гнева:

Всемогущий Магадэва!

Неужели?.. В самом деле!.. Полюбуйтесь!.. Вот скандал!

В неприкрашенной натуре

В листовой карикатуре

На странице предпоследней сам себя он увидал.

(Нигилисты-журналисты,

Хулиганы-портретисты!

Вы, бросающие камни, разве вы не без греха?)

В теплом стеганом халате

Безмятежно на кровати

Сладко дремлет обыватель, обрастая шерстью мха.

В глубине его алькова

Поясной портрет Баркова,

Под рукой на этажерке пестрых книг солидный ряд:

Сонник с ярмарки Ирбитской,

Десять книг madame Вербицкой

И великий, многоликий, неизменный сыщик Нат!..

Вновь скрипит матрас пружинный…

И с усмешкою звериной

Он с постели, возмущенный, огорченный, злобный встал

И на корточках, у печки.

На вонючей сальной свечке

Жжет, томимый острой местью, сатирический журнал!

В эту ночь оставим книги.

Сдвинем стулья в крепкий круг:

Пусть, звеня, проходят миги.

Пусть беспечность вспыхнет вдруг!

Пусть хоть в шутку

На минутку

Каждый будет лучший друг.

Кто играет — вот гитара!

Кто поет — очнись и пой!

От безмолвного угара —

Огорчительный запой.

Пой мажорно.

Как валторна.

Подвывайте все толпой.

Мы, ей-богу, не желали,

Чтобы в этот волчий век

Нас в России нарожали

Для прокладки лбом просек…

Выбьем пробки!

Кто не робкий.

Пей, как голый древний грек!

Век и год забудем сразу.

Будем пьяны вне времен.

Гнев и горечь, как заразу.

Отметем далёко вон.

Пойте, пейте.

Пламенейте,

Хмурый — падаль для ворон!

Притупилась боль и жало.

Спит в тумане Млечный Путь…

Сердцу нашему, пожалуй.

Тоже надо отдохнуть. —

Гимн веселью!

Пусть с похмелья

Завтра жабы лезут в грудь…

Други, в пьяной карусели

Исчезают верх и низ…

Кто сейчас, сорвавшись с мели,

Связно крикнет свой девиз?

В воду трезвых.

Бесполезных,

Подрывающих акциз!

В Шуе в мае возле сваи

Трезвый сыч с тоски подох,

А другой пьет ром в Валдае

И беспечно ловит блох.

Смысл сей притчи:

Пейте прытче

Все, кто до смерти засох!

За окном под небосводом —

Мертвый холод, свист и мгла…

Вейтесь быстрым хороводом

Вкруг философа-стола!

Будем пьяны!

Вверх стаканы!

С пьяных взятки как с козла…

Эпохе черной нашей нужен

Не демон Лермонтова — нет,

Он только б ею был сконфужен, —

Ведь гордый демон был эстет.

Веселый немец Мефистофель,

Попав в российские пески,

Брезгливо сморщив умный профиль.

Пожалуй, запил бы с тоски.

А бес-moderne[16], вихляя задом.

Повыл, как пьяный пономарь,

И, зараженный трупным ядом.

Уполз к Венгерову в словарь…

Нет, нет! Эпохе нашей жалкой

Совсем особый нужен черт:

Черт-геркулес с железной палкой,

С душою жесткой, как ботфорт.

Чтоб руки, словно молотилки,

Зажавши палку, ночь и день

Глушили б темные затылки.

Бросая в кучу пень на пень…

Но дьявол-скепсис, как гадалка,

Смеясь пророчит: «Пустяки!

Быть может, выдержала б пешка.

Да черта разорвут в клочки».

У крыльца воробьи с наслаждением

Кувыркаются в листьях гнилых…

Я взираю на них с сожалением,

И невольно мне страшно за них:

Как живете вы так, без правительства.

Без участков и без податей?

Есть у вас или нет право жительства?

Как без метрик растите детей?

Как воюете без дипломатии.

Без реляций, гранат и штыков.

Вырывая у собственной братии

Пух и перья из бойких хвостов?

Кто внедряет в вас всех просвещение

И основы моралей родных?

Кто за скверное вас поведение

Исключает из списка живых?

Где у вас здесь простые, где знатные?

Без одежд вы так пресно равны…

Где мундиры торжественно-ватные?

Где шитье под изгибом спины?

Нынче здесь вы, а завтра в Швейцарии, —

Без прописки и без паспортов

Распеваете вольные арии

Миллионом незамкнутых ртов…

Искрошил воробьям я с полбублика,

Встал с крыльца и тревожно вздохнул:

Это даже, увы, не республика,

А анархии дикий разгул!

Улетайте… Лихими дворянами

В корне зло решено ведь пресечь —

Не сравняли бы вас с хулиганами

И не стали б безжалостно сечь!

Родитель при встрече с директором сына

Обязан всегда становиться во фронт.

Супруга ж родителя молча и чинно

Берет «на краул» черный шелковый зонт.

Одежда родителей в будни простая:

Суконное платье не в ярких тонах.

По табелям — блузки из белого фая

И черные фраки при черных штанах.

Небуйным родителям с весом и с чином

Дозволен прием всех казенных питей.

Курить разрешается только мужчинам.

Но дома, притом запершись от детей.

За чтением книг наблюдает инспектор —

За книгой приходит отец или мать.

Газету всегда выбирает директор.

На пьесах «с идеей» отнюдь не бывать.

О каждом рождении чада родитель

Обязан в гимназию сам донести.

Предельную норму блюдет попечитель:

Не менее двух и не больше шести.

С детьми разговаривать можно, но редко…

Нельзя возвращаться в ночные часы.

Прическа у женщин должна быть под сеткой.

Мужчинам же можно носить и усы.

В гостиной над печкой (отнюдь не в передней)

Повесить портреты всех школьных властей.

По праздникам слушать попарно обедни.

Чтоб сим благотворно влиять на детей.

Раз в месяц всех дворников классный наставник

Обходит, чтоб справки о всем навести:

Кто вел себя плохо, тех местный исправник

Сажает — от месяца до десяти.

У скромных родителей — скромные дети,

А путь послушанья — путь к лучшей судьбе.

Родители мудрые правила эти

Должны постоянно носить при себе.