Рассказанные события происходили в то время, когда царь Василий торжествовал освобождение Москвы от долгой и тяжелой блокады и предвкушал окончательную победу над ворами и литвой. В первые дни марта 1610 года Тушино было покинуто его разнопленными жителями с такой спешностью, что там был «оставлен большой запас муки и зерна, который и был отправлен в Москву». В те же дни (12 марта) совершился наконец давно желанный въезд Скопина в Москву. Москва ожила и «из всех городов к Москве всякие люди поехали с хлебом и со всяким харчем». В Москве начались пиры и веселье[171].

Все это было резким контрастом тому, что пришлось увидеть московскому населению в дни осады. Нам уже известно сплошное бегство из Москвы служилых людей при первых же неудачах царя Василия под стенами столицы и на Ярославской дороге. Одни бежали к Вору, изменяя царю Василию; другие, не думая ни о какой измене, спешили домой, к своим семьям и хозяйствам из боязни, что воры их захватят и погубят. В столице оставались только чины «государева двора» да из южных городов, по преимуществу рязанских, те служилые люди, которые еще до прихода Вора с семьями и людьми съехались в Москву, избегая опасности осады от владевших южными уездами воров. Однако и эти постоянные «жильцы» столицы не всегда хорошо служили Шуйскому. Царь Василий стоял во главе олигархического круга, которому не все сочувствовали и который не все уважали. Самовольный захват власти, самоуправство и жестокости вопреки торжественным обещаниям в подкрестной царской записи, личные слабости Шуйского – все это лишало его правительство необходимой нравственной силы. По словам И. Тимофеева, «скоропомазанием» царя Василия «вси людие о нем предкнушася». По отзывам того же Тимофеева и других писателей, личная жизнь царя Василия соблазняла народ, потому что он был «нечестив всяко и скотолепен», правил «во блуде и пьянствах и кровопролитии неповинных кровей»; он занимался ворожбой, «оставя Бога, к бесом прибегая»; «во дни его всяка правда успе, и суд истинный не бе, и всяко любочестие пресякну» (слова князя И. А. Хворостинина). По мнению толпы, шумевшей на улицах против Шуйского, «он человек глуп и нечестив, пьяница и блудник»; он не достоин царства, потому что «его ради кровь проливается многая»; в народе говорили, что «он государь несчастлив»: «глад и мечь царева ради несчастия». Вместе с самим царем Василием осуждению подвергались и его братья, особенно Димитрий. Именно ему молва приписывала большое влияние на дела и даже виды на престол: служилые люди «ненавидяху его гордости, сего ради и нелюбезен бяше во очию их»; ему приписывались самые незавидные качества ума и сердца. Олигархический кружок близких к Шуйскому «его бояр» представлялся москвичам далеко не дружным: в нем «друг друга ненавидяху и друг друга завидоваху». Шуйский не доверял своим боярам, «двоемыслен к ним разум имея», и «первоначальствующие державы его», в свою очередь, были с ним не прямы. В тяжелых условиях междоусобной войны Шуйский напоминал Палицыну гонимого зверя, который «хапал обоюду, не ведая что»: без разбора хватал он и правых и виновных, «убивая» их, предавая «смертному суду», никому не доверяясь, но веря доносам и слушая тех, кто хотел служить ему языком. Боясь потерять власть, Шуйский, однако, не умел ею владеть и не казался ее достойным. Его энергия и ловкость не могли укрепить его на престоле, потому что представлялись средствами, направленными прежде всего на достижение личных и партийных целей[172].

Москва помнила, что Шуйский был «самоизбранным» царем, видела, что он «погрешительну жизнь царствуя преходил», знала, что у него нет сил прогнать Вора, и потому Москва не почитала и не боялась своего правительства; она держалась его лишь потому, что считала тушинское правительство Вора еще более плохим, уже прямо воровским. Между двумя сомнительными властями во время тушинской блокады москвичи дошли до полного упадка политической дисциплины и нравственности. Давно втянутый в смуты и интриги, высший слой московского населения – придворный и служилый люд – легко изменял царю Василию и отъезжал в воровские таборы, но так же легко оттуда возвращался и вновь начинал служить в Москве с тем, чтобы при случае опять уйти в Тушино. Эти всем известные «перелеты» могли безнаказанно или с малым риском заниматься своим позорным изменным промыслом лишь потому, что оба соперника – и Шуйский и Вор – одинаково нуждались в людях и в равной степени ими дорожили. Дешевое раскаяние в измене спасало перелетов от казни, а легкая возможность уйти из незапертых ворот Москвы или из подвижных станов тушинцев побуждала к новым переездам «в покой телесных, в велику же работу вражию». Если служивых людей влекло в измену чувство ненависти к господствовавшим олигархам или честолюбивое желание получить «больши прежнего почесть и дары имения», то московские торгаши везли «кривопутством» товары в Тушино из-за одного презренного барыша, желая «десять гривен на шти сребреницах принята». Они продавали «на сребро отцов своих и братию», так как доставляли из Москвы в Тушино даже порох на погибель своих же близких. В Москве, словом, научились пользоваться политическим положением для частных целей и не сознавали еще, какую пагубу готовили этим родной стране.

Отъезды в Тушино были первым, и не самым худшим, видом общественной распущенности. Вторым ее видом была необыкновенная неустойчивость политического настроения, ведшая к постоянному двуличию, к тайной измене тому, кому явно служили и усердствовали. Такое «ползкое естества пременение» сознавали сами современники и крепко осуждали «лукавствующих сердцем». Но от этого зло не слабело. Московское население, одинаково во всех слоях, делило свое сочувствие между боровшимися сторонами: не оставляло Шуйского, но втайне радовалось его неудачам; не останавливало тех, кто уезжал к Вору или прямил ему, и не их осуждало, но тех бранило, кто на них доносил. Многие жители Москвы находились в постоянных сношениях с тушинцами и добывали им места. Не говоря о «лазучниках» простого происхождения, вроде попа Ивана Зубова и служилого человека Кирилла Иванова Хвостова, которые служили Я. П. Сапеге в Москве, – даже лица видного общественного положения могут быть заподозрены в предосудительных отношениях с тушинскими властями[173]. Известна, например, записка от князя Ф. И. Мстиславского к его «другу и брату» Яну Петру Павловичу Сапеге с одной лишь просьбой, чтобы Сапега велел к нему «писать о своем здоровье», и с надеждой, что князю Мстиславскому «даст Бог очи твои (то есть Сапегины) в радость видети». Если даже не соглашаться с издателями записи в том, что она относится к 8 июня 1609 года, если даже относить ее к лету 1611 года, когда Сапега спешил к Москве на помощь Гонсевскому и боярам, все же дружеская записочка боярина к гетману выдает их доброе знакомство, которому начало положено было, разумеется, не этим письмецом. Не меньший интерес возбуждает другое письмо к Я. П. Сапеге – именно то, которое писал из Москвы, в конце 1609 или начале 1610 года, «нищей царской богомолец» архимандрит Авраамий, «обещание Живоначальные Троицы и преподобнаго отца нашего Сергия игумена постриженик». Нищий богомолец, очевидно, был очень влиятельный человек: через своего ходока, попа Ивана Зубова, Сапега «царским словом» приглашал «архимандрита» Авраамия приехать из Москвы в стан Сапеги под Троицу, «чтобы земля умирити и кровь крестьянскую утолити». Авраамий на это отвечал, что в Москве уже все в нужде, «всем щадно, всяким людям», и потому «седенья на Москве будет не много», «обряд будет Шуйскому скоро». Этими фразами Авраамий намекал на то, что уже недолго ждать умирения земли, конечного торжества Вора и свержения Шуйского, а стало быть, ему, Авраамию, нечего было и покидать Москву. А впрочем, он обещал выехать под Троицу, когда для него будет возможность, «когда будет мой довол». Прося посылать к нему «бережно и неогласно» попа Ивана Зубова «для ради царьского дела», прося также не казать никому его грамотки, «старец архимандрит» смягчал свой осторожный отказ ехать к Сапеге ценным для тушинцев указанием на то, когда и какими дорогами приходят в Москву «станицы» от Скопина; в заключение от сообщал Сапеге, что из Москвы посылают к Скопину детей боярских, «чтоб он шел ранее, а москвичи сидеть не хотят долго в осаде». По актам того времени видно, что в Москве тогда было два архимандрита Авраамия – Чудовской и Андроньевский, но оба они, насколько знаем, не имели отношения к Троицкому монастырю и не могли влиять на троицкую братию, чтобы она подчинилась Сапеге ради умирения земли и утоления христианской крови. Мы не удивились бы, если бы в данном случае «старцем архимандритом» оказался знаменитый Палицын. К нему Сапега легко мог обратиться после неудачного приступа к монастырю в конце июля 1609 года, когда, потеряв надежду взять монастырь силой и боясь приближения наступавшего Скопина, тушинцы искали всякого рода средств овладеть поскорее монастырем. Присутствие монастырского келаря в лагере осаждающих было бы для Сапеги очень важно. Сапега пробовал склонить братию к сдаче монастыря с помощью русских людей, и в том числе М. Салтыкова и Ив. Грамотина, которые подъезжали к стенам обители и убеждали гарнизон признать царя Димитрия, потому что его уже признала будто бы и сама Москва. Братия не поверила обманным речам тушинских бояр, но она не могла бы не поверить своему келарю, если бы он решился вести такие речи. Вот почему для Сапеги имело смысл обращение к Палицыну. Нашей догадке о сношении Палицына с Сапегой не противоречит то соображение, что Авраамий Палицын не имел сана архимандрита и не был постриженником Сергиева монастыря. Автор письма зовет себя «старец архимарит Авраамей», как бы намекая на то, что он еще не совсем превратился из простого «старца» в архимандрита. В Тушине могли произвести его в архимандриты, как произвели, например, старца Иова в архимандриты Суздальского Спасо-Ефимьева монастыря. Такого же повышения «в которой монастырь ему, государю, Бог известит» просил себе у Вора чернец Левкий Смагин, знавший, что в Тушине не стеснялись раздавать и церковные саны и должности. Старец Авраамий мог быть в одной иерархии «старцем келарем», а в другой «старцем архимандритом» совершенно так же, как Филарет был в одной иерархии патриархом, а в другой митрополитом. С другой стороны, вопрос о месте и обстоятельствах пострижения Авраамия Палицына до сих пор еще темен. Свидетельства о том, что «обещанием» Авраамия были Соловки, идут не от самого старца и не из официальных документов, а из монастырских записей неизвестного времени и происхождения. Сам же Авраамий просил в 1611 году троицких властей его «покоить, как и прочую братию», в Троицкой обители, покамест ему Бог живот продлит. Очевидно, в то время вспоминая о смертном часе, он не вспомнил о Соловках, и это дает нам право сомневаться, чтобы свое «обещание» безысходного пребывания Палицын дал именно в Соловецкой обители. Происходя сам из близких к Сергиеву монастырю мест ростовских, дмитровских или переславских, Авраамий вместе с прочими своими родичами прилежал к Троицкой обители: ей передавал свои родовые земли; ей отдавал свои силы и таланты; ее же, наконец, славил в литературных писаниях[174].

Переписка князя Мстиславского и «старца архимарита» с Сапегой могла остаться тайной для Шуйских и населения Москвы, как много и других измененных дел оставалось без обличения и наказания со стороны слабой московской власти. Но не могла для народа оставаться тайной общая шаткость политического настроения в знати, раздвоение в среде боярства и высшей администрации, вражда «бояр царя Василия» и «иных бояр». По Москве ходили рассказы о том, какие бояре стоят за Шуйского, а какие прямят Вору. В 1609 году говорили, например, что против царя Василия настроены князья Б. М. Лыков, И. С. Куракин, Голицыны и Хворостинин. В 1610 году шел слух, что В. В. Голицын желал для себя царства и потому принял участие в свержении Шуйских. Такого рода слухи подрывали авторитет царя Василия и уничтожали страх перед ним в московской толпе. Истомленная дороговизной и голодом, раздраженная лишениями блокады, эта толпа не раз поднимала шум и бросалась к Кремлю. «Дети боярские и черные всякие люди приходят к Шуйскому с криком и вопом, и говорят: до чего им досидеть? хлеб дорогой, а промыслов никаких нет и нечего взяти негде и купите нечем!» – так описывали московские волнения выходцы из Москвы в Тушинском стане. Такого же рода сведения находим и в летописи московской и в польском дневнике Я. П. Сапеги. Царь Василий, привыкший с первых же дней своей власти считаться с настроением уличной толпы, успокаивал подданных надеждами на скорую помощь и освобождение, указывая народу даже вероятные сроки, когда в Москву должны были прийти войска Скопина и Ф. И. Шереметева. Народный шум возникал обыкновенно тогда, когда с потерей Коломенского пути Москва на время попадала в полную осаду и останавливался подвоз хлеба и других припасов с Оки. Но условия московского рынка были таковы, что иногда хлебные цены в Москве поднимались искусственным путем вследствие знакомой уже нам в эпоху голодовки при царе Борисе так называемой «вязки» хлеботорговцев. Попытки царя Василия установить таксу на хлеб не имели никакого успеха: житопродавцы не желали держаться таксы, хотя царь Василий в данном случае не задумывался наказывать ослушников, «градским законом смирити сих». Царское наказание вело лишь к тому, что купцы сами останавливали движение в Москву своего товара: «в протчих градех и селех закупленная ими сташа недвижима», на прочие же грады и села власть царя Василия тогда уже не простиралась. Таким образом, московское население, недовольное Шуйским за его «несчастие» и политическую слабость, имело все основания быть недовольным и хозяевами своего рынка. Оно «шумело» не только против властей, но и против толстосумов. Поэтому агитация Тушинского вора с ее «воровским» и казаческим характером всегда имела некоторый успех в московской толпе, угрожала междоусобием самой столице и пугала руководящие верхи московского населения[175].

Постоянная возбужденность москвичей делала возможными самые острые проявления политической распущенности – открытые мятежи против царя Василия отдельных слабых и незначительных кружков служилого люда. Они желали произвести переворот с помощью уличной толпы, которую думали увлечь в восстание нечаянным на нее воздействием. Первый мятеж такого рода умыслили московские дворяне, князь Роман Иванович Гагарин и Тимофей Васильевич Грязной да рязанец Григорий Федорович Сумбулов «и иные многие». Они вошли толпой в Кремль, «в верх к бояром», и стали говорить, чтоб «царя Василия переменити». Бояре «отказали» им и разбежались по своим дворам. Мятежники между тем захватили в Успенском соборе патриарха и повели его на Красную площадь «на Лобное место и ведуще ругахуся ему всячески, биюще созади, инии песок и сор и смрад в лицо и на главу ему мещуще; а инии, за перси емлюще, трясаху зле его». Гермоген, не сочувствуя им, едва ушел от них на свой двор. Только князь В. В. Голицын, один из всех бояр, приехал к мятежникам на площадь; остальные бояре сидели по домам. Те же из них, которые были «в полках», то есть в подмосковном лагере на Ходынке, успели прийти на помощь к царю Василию «собрався», иначе говоря, с отрядами войска. Поэтому, когда мятежники с Красной площади пошли к царю Василию, чтоб «переменить» его, он уже имел возможность встретить их «мужественно и не убоявся от них убивства». Потерпев в Кремле неудачу, мятежники разбежались, и много их, «человек с триста», уехало в Тушино. Дневник Сапеги отметил это крупное московское происшествие и отнес его, по новому стилю, к 7 марта 1609 года, то есть к 25 февраля по московскому счету. Это число приходилось в 1609 году на Масленице на субботу, называемую в те времена сырною или сыропустною субботой. Именно про этот день толковал патриарх Гермоген в своих грамотах, обращенных к тушинцам. Он напоминал врагам царя Василия о неудаче, постигшей «в субботу сырную» восставших на царя. В одной из грамот патриарх увещевал тушинских мятежников добить челом царю Василию и обещал им, что они будут прощены, как и те, «которая ваша братья в субботу сыропустную восстали на него государя». В другой грамоте, писанной вообще ко всем, которые «отъехали изменив» из Москвы, патриарх рассказывает обстоятельства бунта 25 февраля. Восставшие объявили патриарху, что они встали на Шуйского за его тайные казни: «и топере де повели многих, нашу братию, сажать в воду, за то де мы стали», говорили они. «И учали (по словам патриарха) честь грамоту, писано ко всему миру из литовских полков от русских людей»; в этой грамоте тушинцы приглашали москвичей свергнуть Шуйского. Так из слов Гермогена обнаруживается важное обстоятельство, что движение князя Гагарина и его друзей было не без влияния тушинской агитации. Можно, кажется, указать на весьма вероятного заводчика этой смуты в лице известного Михаила Молчанова, который на другой же день после бунта выбежал вместе с князем Федором Мещерским из Москвы в лагерь Сапеги под Троицу. Большую мягкость, с какой Шуйский отнесся к мятежникам, можно считать указанием на то, что московское правительство видело в них легковерных жертв вражеской агитации. По уверению грамоты Гермогена, мятежники получили амнистию: царь «тем вины отдал»; действительно, даже князь Р. Гагарин, один из главных вожаков бунта, счел возможным не позднее мая того же 1609 года вернуться из «таборов» в Москву вместе с подобным ему «перелетом», московским служилым литвином Матьяшем Мизиновым[176]. Не успел Шуйский сладить с одним заговором, как созрел другой: «хотели Шуйского убить на Вербное воскресенье», 9 апреля, очевидно, в то время, когда он по обычаю должен был вести «осля» под патриархом. Заговор открылся по доносу В. Бутурлина. Боярин Иван Федорович Крюк-Колычев был сочтен главой заговорщиков, пытан и казнен на Красной площади, а сообщники его были посажены по тюрьмам. Однако, по слухам, не всех заговорщиков обличили: в мае 1609 года в Москве шли разговоры о том, что «бояре и дворяне и дети боярские и торговые люди», которые «были в заговоре» с Колычевым и уцелели, «тем же своим старым заговором умышляют и хотят его (царя Василия) убить на Вознесеньев день из самопала». Однако и в день Вознесения, 25 мая, Шуйский остался цел. Интересно, что московские люди все предполагаемые покушения произвести переворот приурочивали к праздничным дням, когда можно было ожидать скопления народных масс в храмах и церковных процессиях. На эти праздничные сборища возлагали свои надежды не одни московские заговорщики, но, кажется, и тушинские главари. Зная о волнениях в Москве на Масленице и о замыслах на Вербное воскресенье, они имели какие-то сведения и о том, что в Москве будет «замятия» на Николин день, 9 мая, потому, будто бы, что Шуйский, теснимый толпой голодающих, «у них упросил сроку до Николина дни». После Николина дня, принесшего тушинцам разочарование, они стали рассчитывать на Троицын и Духов дни, 4 и 5 июня, и в один из этих дней решились даже штурмовать «обоз» царя Василия и московские стены. Потерпев большую неудачу и потеряв много людей убитыми и пленными, «после того бою поляки и литва и русские изменники большими людьми не приходили на Москву»; но теперь они перенесли свои надежды на Петров день. Все эти расчеты на восстание против Шуйского праздничной толпы поддерживались тем обстоятельством, что весной и летом 1609 года Москва была отрезана от Коломны войсками тушинца Млоцкого и потому голодала: многие люди помирали голодной смертью; дров не было, жгли «опальные дворы»; стрельцам и пушкарям из казны не давали ни хлеба ни денег; «людие же на Москве в те поры быша в великой шатости, многие хотяше к Тушинскому вору идти». Подобные смуты, ослабевшие с первыми известиями об успехах Скопина и Ф. И. Шереметева, возобновились в Москве в конце 1609 и начале 1610 года, когда тушинцы делали последние попытки не допустить Скопина к Москве. Они снова осадили Коломну, взяли Красное село под Москвой, пытались зажечь стены Деревянного города в Москве и отняли у москвичей на время все дороги. В Москве в ту пору цена хлеба дошла до семи рублей за четверть, то есть стала в три с половиной раза выше обычных цен осадного времени и в 24 раза выше той указанной цены «за четь по 10 алтын», по которой казна рассчитывала служилым людям денежное жалованье за хлеб. В нужде и унынии московские люди впадали «во многое неверие» и думали, что им «лгут будто про князь Михаила» о скором его приходе к Москве. Всем «миром» снова приходили они в Кремль к царю Василию, «шумели» и начинали «мыслити опять к Тушинскому вору». В эту пору, в начале 1610 года, раздражением московской толпы против царя Василия стали пользоваться уже не воеводы Тушинского вора и не случайные компании москвичей, «шумевших» от голодов и тайного сажанья в воду, а люди большого влияния и большой политической ловкости. Они подготовляли падение царя Василия в то самое время, когда он светлыми пирами праздновал свое торжество над Вором и его поляками и готовился торжествовать над Сигизмундом[177].

Переходя теперь к самому факту низложения Шуйского, припомним вкратце политическое положение первых месяцев 1610 года. Царь Василий в это время, дождавшись полного освобождения от блокады, ожидал в Москву своих воевод из Александровой слободы. Его прежняя опора, ненадежная по изменчивости настроения масса столичного населения, теперь теряла в его глазах свое значение, уступая первенство мужицким ратям северных городов, ставших за царя Василия. Эти рати разогнали тушинцев из-под Москвы и должны были содействовать отогнанию поляков от смоленских стен. Им, казалось, принадлежала теперь решающая роль, а их вождь, популярный и способный князь Скопин, получал значение распорядителя главной силы в царстве. Сломленная успехами Скопина, партия Тушинского вора распалась, и входившие в ее состав московские люди разделились. Так называемые «воры», казаки и боярские люди с немногими из дворян сели с Вором в Калуге и других южных городах. Высшие же слои тушинского населения, знать и дьяки, оставили «царика». Они прежде всего условились не служить Шуйским и не выбирать на престол никого из бояр, а затем вошли в сношения с Сигизмундом и установили с ним условия соединения Москвы с Речью Посполитой под единой властью Владислава. Василию Шуйскому предстояло теперь не только ловить Вора, убежавшего из-под Москвы, не только сражаться с поляками, осадившими Смоленск, но и бороться с той стороной московского общества, которая предпочитала боярской олигархии унию с иноверным государством. Если верить М. Г. Салтыкову, мысль об унии возникла у русских тушинцев не без ведома врагов Шуйского, живших в самой Москве. Так обстояли дела, когда Филарет был захвачен московскими войсками на пути к королю и доставлен в Москву, а в самой Москве скончался, неожиданно для всех, князь М. В. Скопин-Шуйский. Эти два случайных факта имели для царя Василия роковое значение[178].

Скопин умер, по наиболее вероятному показанию, 23 апреля 1610 года. Филарет прибыл в Москву в середине мая, тотчас после боя под Иосифовым монастырем 11 (21) мая 1610 года, когда он был пленен войсками Гр. Валуева. Смертью Скопина, как справедливо выразился С. М. Соловьев, «порвана была связь русских людей с Шуйским», и олигархический круг властвовавших бояр в лице Скопина лишился своей нравственной опоры. В лице же Филарета в Москву явился влиятельный и умный враг Шуйских, уже признавший в Тушине власть Владислава и располагавший в Москве целым кругом родни и клиентов. Впоследствии бояре говорили о Филарете, что «он был тогда в Москве самой большой властью под патриархом, а братья его и племянники (были) бояре большие же». Потеряв Скопина, царь Василий утратил верность рязанских дворян, которые до тех пор хорошо ему служили; в князе Михаиле лишился он и посредника между его правительством и северными мужиками, которых собрал и привел к Москве этот «страшный юноша». Без привычного и любимого руководителя земские рати теряли устойчивость своего настроения; их одушевление потухало, потому что гасла вера их в царя Василия и в его правительство, обвиненное в отравлении их любимца. Наоборот, с приездом Филарета получала руководителя враждебная княжатам и Шуйскому сторона некняжеского боярства. Кандидатура Владислава с ее условиями, принятая Филаретом и заявленная московскому населению задолго до падения Шуйских грамотами Сигизмунда, была для враждебных царю Василию бояр своего рода программой: она подавала надежду на замену олигархии княжат определенным государственным строем, в котором для княжат не было оставлено места, но боярам вообще дана была деятельная роль. Таким образом, с кончиной Скопина и с появлением в Москве Филарета Шуйский проигрывал: уменьшались его шансы на поддержку тех общественных сил, которые шли за Скопиным, и увеличивались силы враждебной ему боярской стороны[179].

Если бы царь Василий и его партия, близкие к нему княжата, умели истолковать себе роковое для них значение происходящих событий, они поняли бы необходимость для себя держаться «заодин» против общих врагов в защиту благоприятного им правительственного порядка. Но именно согласия и не было между ними. В самом роде Шуйских была свара, которая достигла большой огласки и, по общему мнению современников, свела в могилу Скопина. Дяди Шуйские, по словам летописи, держали на племянника Скопина «мнение» и «рень» по такому случаю: в Москве узнали, что Прокопий Ляпунов, рязанский воевода, в письме к Скопину бранил «укорными словами» В. И. Шуйского, а самого Скопина «здороваше на царстве» еще в то время, когда тот был в Александровой слободе; Скопин, получив грамоту Ляпунова, смутился и рассердился, но не донес о ней царю Василию. Выходка Ляпунова была лишь отражением того, что думалось и говорилось во всем войске Скопина. Поляки имели известия, что в войске, шедшем со Скопиным к Москве, звали князя Михаила «царем». Василий Шуйский получал доносы «с клятвой», что вся земля желала видеть Скопина «скипетроносцем». Когда Скопин вступил в Москву, москвичи встретили его с великой честью и благодарили за избавление Москвы. На В. И. Шуйского с братьями горячее выражение народной любви к князю Михаилу произвело впечатление не в пользу Скопина: узнав, что он не донес на Ляпунова, они его подозревали в том, будто он не прочь пойти навстречу народным желаниям и принять царство. Будем ли мы или не будем верить тому, что Скопина отравили завистливые родичи, все-таки мы не можем сомневаться в существовании крупных недоразумений и неудовольствий между Шуйскими. Безвременная погибель князя Михаила была истолкована московским обществом как естественное последствие семейной розни. К беде Шуйских рядом с семейной рознью разгоралась и партийная – в среде олигархического кружка между Голицыными и Шуйскими. Уже в 1609 году В. В. Голицын не скрывал своих дурных отношений к царю Василию: он один изо всех бояр приехал «к дьявольскому совету» заговорщиков, собравшихся против Шуйского на Лобном месте. Есть данные для того, чтобы подозревать этого князя, старшего из Голицыных, в стремлении стать на место царя Василия и взять в свои руки руководство княжатами и государством. Еще за полгода до свержения Шуйского, в январе 1610 года, шел определенный слух, что в Москве существовала сильная партия среди дворян и тяглого мира, желавшая воцарить Голицына вместо Шуйского, и что эта партия воздержалась от действия лишь потому, что узнала о нашествии Сигизмунда. Далее будет видно, что во дни свержения царя Василия князь В. В. Голицын держался так, как будто бы желал престола для себя. Присутствуя при этой глухой распре из-за власти, другие княжата, не имевшие претензии захватить первенство себе, были одинаково холодны и к Шуйским и к Голицыным. Они в лице князей Мстиславского и И. С. Куракина мало-помалу склонялись к мысли о том, что всего будет лучше иметь государя не из равной себе братьи, а из иноземного державного рода[180].

Взаимное недружелюбие и холодность в отношениях лиц правящего кружка обнаружились так давно и для царя Василия составляли столь обычное явление, что, к его несчастью, не внушали ему должных опасений и не мешали ему заниматься очередными делами. Главным из таких дел был поход на короля под Смоленск. К нему и готовились Шуйские, продолжая то, чему начало положил покойный Скопин. Еще при его жизни отряды его войск действовали на путях к Литовской украйне: около Белой стоял князь И. А. Хованский, в Можайске были с авангардом главной армии князья А. В. Голицын и Д. Мезецкий. После кончины Скопина царь Василий передал высшее начальство над войсками своему брату Димитрию, который и выступил из Москвы против короля, – «изыде со множеством воин, но со срамом возвратися», по выражению Палицына. Известны обстоятельства его похода. Захваченный врасплох гетманом Жолкевским, он должен был принять бой там, где не ожидал, и 24 июня при селе Клушине (верстах в двадцати от Гжатска) был разбит наголову. Одним из самых существенных последствий Клушинского боя было то, что шведские войска, находившиеся в армии Дм. И. Шуйского, оказались отрезанными от путей к Москве и частью передались полякам, частью же ушли к шведским рубежам в Новгородскую землю. Таким образом, царь Василий остался без союзников, а собственные его служилые люди, разбежавшись с бою по своим городам и деревням, не явились более в Москву, хотя царь и посылал за ними. Рязанцы же – те самые рязанцы, которые высидели с Шуйским всю московскую осаду, – прямо «отказаша» ему в службе, то есть подняли мятеж и оказали открытое неповиновение[181].

Критическая минута для Шуйских наступила. Безотрадно было время их власти. Царь Василий, «седя на царстве своем, многие беды прия, и позор, и лай», отзывалась позднейшая летопись; «его, государя, зашли многие скорби и кручины», говорили о Шуйском московские дипломаты XVII века. Дорогой ценой купил Шуйский свой решительный успех над Вором в начале 1610 года. Собственной энергией и счастьем своего племянника, казалось, он упрочил свое положение во власти, но этот племянник так внезапно умер, а личная энергия «несчастливого» государя привела Москву лишь к Клушинскому погрому. Разоренной стране предстояли вновь смуты и ужасы новой войны. После Клушина в Москве не осталось годных к полевому бою войск, собрать же отряды из городов не было времени, а сами по себе городские люди не спешили идти к Москве. Зная это, Жолкевский решился из Можайска идти на столицу со своим малым войском; он звал и самого Сигизмунда к московским стенам, понимая, по его выражению, что Бог широко отверзает королю двери своего милосердия. Со своей стороны, и Вор из Калуги нашел уместным подвинуться к Москве. Через Медынь и Боровск, кружным путем, подошел он к Серпухову, имел здесь на р. Наре счастливый бой с крымскими татарами, пришедшими на помощь к Шуйскому, а от Серпухова пошел к Москве и стал в Николо-Угрешском монастыре, верстах в пятнадцати на юго-восток от Москвы. С ним было, говорят, всего до 3000 московских людей и казаков да войско Я. П. Сапеги, но для испуганной столицы и это было опасной силой. Итак, москвичи должны были вновь готовиться к осаде и ждать Жолкевского по Можайской дороге, а Вора по дорогам Серпуховской и Коломенской. Терпение московского населения истощилось; москвичи восстали на царя Василия и свели его с царства[182].

Руководство этим восстанием исходило из двух общественных центров. В одном главой был князь В. В. Голицын, а самым видным деятелем Пр. П. Ляпунов. В другом первое место принадлежало Филарету Никитичу Романову, а деятельная роль – тем людям, которые, живя в Москве, были в сношениях с тушинцами, признавшими Владислава, и получали от них письма и королевские листы в пользу королевича. Среди таких виднейших был, кажется, Иван Никитич Салтыков, один из старших племянников М. Гл. Салтыкова, впоследствии хорошо служивший Сигизмунду. Давно работая против Василия Шуйского и сходясь в желании лишить его власти, люди двух названных сторон преследовали разные цели. Голицын хотел власти для самого себя. Ляпунов на Рязани мечтал о воцарении Скопина; когда же Скопин умер, он начал агитацию против Шуйских и всюду посылал грамоты, чтобы были с ним «в совете» и «чтоб ему мстити смерть царю Василию князь Михаила Васильевича». Позднейшая летопись уверяет, что он даже начал «ссылаться с Вором» в Калуге и что одно лишь стойкое сопротивление зарайского воеводы князя Дм. М. Пожарского, ставшего на сообщениях Калуги с Рязанью, заставило Ляпунова прервать сношения с казачьим «цариком» и обратило его в другую сторону. Тогда же стала «дума у него большая на царя Василья с боярином со князь В. В. Голицыным». После Клушинской битвы эта дума перешла в определенный умысел, «как бы царя Василья ссадити». Подняв на Шуйских свой край, Пр. Ляпунов прислал в Москву какого-то Олешку Пешкова к Голицыну и к своему брату Захару Ляпунову с понуждением, чтоб Шуйского «с государства ссадить». Это понуждение заставило действовать Захара Ляпунова и его «советников». Если мы вспомним, как много рязанцев с семьями жило в Москве в продолжение всей осады 1608–1610 годов, то сообразим, что этих «советников» было очень значительное число и что они действовали в данном случае целым «городом». Дума Ляпуновых с князем В. В. Голицыным ведет к тому заключению, что рязанцы, скорее всего, имели в виду передать власть именно Голицыну, и, наоборот, нет ни малейшего основания думать, чтобы Ляпуновы были причастны к агитации в пользу королевича[183]. За Владислава были другие люди. Мы уже знаем, что договор 4 (14) февраля был немедленно по заключении послан Сигизмунду в Москву «к бояром». Тушинцы, заключившие этот договор, говорили, что они сносились по этому делу «с теми своими братьями, что были в столице». Наконец, Жолкевский свидетельствовал, что после клушинской победы сам он много писал в Москву частных писем и подметных грамот, возбуждая Москву против Шуйских и подготовляя признание Владислава. Вместе с ним писали москвичам и русские люди, бывшие в лагере Жолкевского, именно Ив. Мих. Салтыков и Гр. Валуев. Сохранились даже некоторые документы из этой переписки, именно письмо из Москвы смоленских детей боярских к Жолкевскому и ответ на него гетмана. Все эти указания говорят о деятельном и систематическом воздействии на москвичей со стороны тех, кто стоял за воцарение Владислава. Мы не можем назвать имен главных лиц, хлопотавших в Москве об осуществлении унии с Речью Посполитой, потому что документы о них молчат. Одни только намеки современных писателей дают повод назвать в их числе «изменника Московскому государству» Ивана Никитича Салтыкова, да косвенные соображения заставляют к той же стороне отнести Филарета Никитича, который был одним из создателей кандидатуры Владислава в начале 1610 года, и князей Мстиславского и И. С. Куракина. Первого из этих бояр зачисляет в сторонники королевича Жолкевский, а второго при царе Михаиле Федоровиче официально считали «советником» польских и литовских людей и приверженцем Владислава. Эта сторона готова была действовать против царя Василия, опираясь на подходившие к Москве войска Сигизмунда[184].

Ближайшим поводом к низложению Шуйского послужило приближение к Москве отрядов Вора. Его «правители» вошли в прямые сношения с жителями Москвы, предлагая им свергнуть Шуйских. Они говорили москвичам: «Вы убо оставите своего царя Василия и мы такожде своего оставим, и изберем вкупе всею землею царя и станем обще на Литву». Такое предложение сулило внутренний мир и единение измученной смутами земщине; москвичи, не предвидя «обманки», увлеклись лукавым «советом» и 17 июля подняли мятеж. Вожаками мятежной толпы были Захар Ляпунов и какой-то Федор Хомутов, а с ними открыто стал против Шуйского и Иван Никитич Салтыков. Народное скопище с Красной площади перешло за черту города, за Арбатские ворота, и там, несмотря на противодействия патриарха, решило просить Шуйского, чтобы он «царство оставил». К царю Василию от народа был послан его свояк князь И. М. Воротынский с теми «заводчиками», которые руководили толпой. Они вывезли Шуйского из дворца на его старый боярский двор и арестовали его братьев. Правительство Шуйских пало, и многие из москвичей верили, что Вор так же легко будет свергнут казаками, как легко москвичами был «ссажен» царь Василий. Они отправились 18 июля за Москву-реку, за Серпуховские ворота, к Даниловскому монастырю на переговоры с тушинцами, но там узнали, что обмануты: «воры» предлагали им признать царя Димитрия[185]. Тогда лишь поняли в Москве, что «Московскому государству с обеих сторон стало тесно» и что падение Шуйского не только не предупредило бедствий, но само еще стало тяжелым политическим осложнением. Под влиянием такого сознания патриарх Гермоген начал думать о восстановлении Шуйского и даже «молить весь народ, дабы паки возвести царя». В то же время и сам Шуйский принимал меры к тому, чтобы с помощью стрельцов вернуть себе власть. Все это заставило «заводчиков» мятежа 17 июля довершить начатое дело. Они силой постригли царя Василия в иноки и заточили его в Чудове монастыре. В то время шел слух, что это было сделано не по приказу патриарха и «утаясь бояр». Однако ни патриарх, ни бояре не могли противодействовать той силе, которая тогда господствовала в Москве и желала низвержения Шуйских. Если один из представителей этой силы, именно князь В. В. Голицын, не скрываясь действовал против царя Василия и был лично в народном скопище 17 июля, то другой влиятельнейший враг Шуйских, Филарет, умел вести закрытую игру и, держась в стороне от площадной суеты, сохранял вид спокойного наблюдателя им самим вызванных событий[186].

Свержение московского государя было последним ударом московскому государственному порядку. На деле этого порядка уже не существовало, в лице же царя Василия исчезал и его внешний символ. Страна имела лишь претендентов на власть, но не имела действительной власти. Западные окраины государства были в обладании иноземцев, юг давно отпал в «воровство»; под столицей стояли два вражеских войска, готовых ее осадить. Остальные области государства не знали, кого им слушать и кому служить. С распределением и свержением олигархического правительства княжат не оказывалось иного кружка, иной среды, к которым могло бы перейти руководство делами. Голицын действовал в личном интересе и не имел за собой определенной партии в боярстве. Романовская семья, во главе которой стоял еще не осмотревшийся в Москве после тушинского плена и связанный монашеским саном Филарет, не была готова к действию. Прочие тушинские «бояре» еще не прибыли в Москву. В Москве, словом, не было элементов, из которых можно было бы скоро образовать прочное правительство. Боярская дума, к которой переходило первенство, не могла, как увидим, стать политической руководительницей московского общества, потому что, по общему строю московских отношений, сама нуждалась в руководителе.

Таким образом, в 1610 году Смута достигла еще большей сложности, чем в 1608 году. Социальное междоусобие, приведшее тогда к победе политической реакции и общественного консерватизма, в 1610 году разрешилось совсем иначе: реакционное правительство княжат было низвергнуто, и самый кружок их распался, а консервативно настроенные слои московского населения, хотя и на этот раз не были побеждены восставшим на старый порядок казачеством, однако не владели более положением дел в стране. Утратив политическую организацию, московское общество пока не находило руководящих сил в себе самом и становилось жертвой иноземных победителей, своевременно и удачно вмешавшихся в московские дела. Не свободная деятельность народной мысли, а гнет иноземной силы, казалось, должен был определить будущее политическое устройство Москвы.