Победа Скопина над тушинцами и вторжение короля Сигизмунда в Московскую землю повели к падению обоих враждовавших правительств: олигархическо-боярского в Москве и русско-польского в Тушине. Это падение совершилось всего в какие-нибудь шесть-семь месяцев 1610 года и доставило полное, хотя и скоропреходящее торжество королю Сигизмунду, успевшему добиться полного уничтожения государственного порядка во враждебном ему Московском царстве. Не вдаваясь в мелочное изучение фактов этого момента Смуты, мы должны, однако, проследить, хотя бы в главных чертах, общую последовательность событий, приведших к временному падению политической самостоятельности Москвы.

Когда Александровская слобода была занята войсками Скопина, туда пришли, кроме войск Шереметева, и войска из самой Москвы с князьями И. С. Куракиным и Б. М. Лыковым. Слобода стала, таким образом, средоточием всех сил Шуйского. Под главным начальством Скопина начали воеводы очищать от врагов подмосковные города и дороги и подвигаться к самой Москве. Этот поход по необходимости был медлен, потому что тушинцы оспаривали у Скопина каждый шаг. Скопин прибегал систематически к одному и тому же приему на всех дорогах, которыми овладевал: он строил на них острожки и сажал в них гарнизоны, которые и держали данный путь в своем распоряжении. Поляки приписывали изобретение этой меры шведским военачальникам, но это был чисто московский прием, нашедший себе наилучшее выражение в известных гуляй-городах. Он применялся не только на Троицкой и Стромынской дорогах, где действовал Скопин, но и на Коломенской дороге, где царь Василий «повеле острожки поставити для проезду хлебу». С помощью таких острожков московская рать выбила тушинцев из всех их позиций кругом Москвы, за исключением одного Суздаля, где укрепился Лисовский, и достигла самой Москвы. Москва была освобождена от давнишней блокады[159].

Случилось это ранней весной 1610 года. В эту пору Тушинский стан уже утратил значение воровской столицы: в начале января его оставил Вор, а в начале марта покинуло его и все войско Вора. Кроме военной опасности, были и другого рода причины, отнимавшие у Тушина его первоначальную важность. От московских стен оно отстояло слишком далеко для того, чтобы играть роль осадной позиции. Между Тушином и Москвой Шуйский создал на Ходынском поле постоянный лагерь – обоз или полки, по московским выражениям. Тушинцы потеряли возможность нечаянного и быстрого нападения на московские стены и считали своим успехом уже то, что они в боях гнали врага «до самых стен города» («az pod mury»). Только измена московских казаков помогла им однажды ночью подойти к самой стене так называемого «деревянного города», или Скородума, и спалить эту стену на пространстве сорока сажен, но этим и окончился ночной приступ. Таким образом, из Тушина оказывалось трудно добыть Москву. Когда же главные военные операции сосредоточились в северных местах Замосковья, стан Сапеги под Троицей и ближайшая к нему крепость Дмитров стали главными опорными пунктами тушинцев, а само Тушино обратилось в своего рода резиденцию. Но и в такой роли Тушино не представляло удобства даже для Вора. Уже весной 1609 года ходил слух, будто Вор желал найти себе новое жилище, боясь, что в Тушине «на весне смрад и воня войско подушит». От большого съезда ратных и торговых людей там было грязно и тесно и было очень мало удобств для постоянного житья; «у таборех будки покрыты соломой, а (всего) двои ворота – въехати и выехати; и ужо им скучилося у войску, и Вору платить нечим» – в таких словах отзывались о Тушине в начале 1609 года литовские купцы. Итак, еще не начинался поход Скопина, а уже можно было предчувствовать запустение Тушинского стана. Когда же победы Скопина прогнали тушинцев с верхней Волги, а восстание мужиков выживало их изо всех замосковных областей, Тушину стала грозить прямая опасность. Стоило врагам занять Дмитров, и Тушинский стан оказался бы между двух огней, подвергаясь ударам от Москвы и с севера[160].

Опасность от Скопина надвинулась на Тушино особенно с того времени, когда Скопин занял Александровскую слободу, то есть в первой половине октября 1609 года. Как раз в те же самые дни пришло в Тушино известие и о том, что король Сигизмунд прибыл под Смоленск и осадил его. С двух сторон сразу грозила беда. Решаясь на войну с Москвой, Сигизмунд не намерен был делать различие между Шуйским и Вором, между людьми и землями того и другого. Вор имел полное основание считать короля столько же своим врагом, сколько и врагом Шуйского. Он окончательно в этом убедился, когда королевские послы, приехавшие в его стан к его польско-литовским «товарищам», отказались вступить с ним в какие-либо прямые сношения. Живя в недостатках и тревоге от Скопина, видя всю шаткость своего войска и «бояр», готовых его бросить в беде, терпя, наконец, оскорбления от Рожинского, Вор решился уйти из Тушина в более надежное место. Таким местом была Калуга: она лежала на той дороге, по которой Вор пришел к Москве, была в прямом сообщении с казацким югом и обладала сильной крепостью. Вместе с безопасностью она сулила материальное изобилие и стратегические выгоды. Туда тушинцы еще ранее отправляли для береженья жен и детей своих; туда скрылся и сам Вор[161].

Удаление Вора в Калугу, происшедшее около 6 января, повело к очень быстрой ликвидации отношений в Тушине. Казачество московское, служившее Вору, оставалось ему верно и стало тянуть к Калуге. Между казаками и «рыцарством» открылась не только «рознь», но и прямая вражда. Всего неделю спустя после ухода Вора из Тушина известный нам атаман Беззубцев, служивший Вору, разгромил в Серпухове поляка Млоцкого за то, что тот «направлял дело в королевскую сторону». Месяцем позднее, когда казаки всей массой решили перейти из Тушина в Калугу к Вору, Рожинский напал на них открытой силой и, как говорят, много их побил. Это, однако, не удержало казачества от службы Вору. За исключением немногих, и в том числе Заруцкого, все казаки отстранились от короля и держались прежнего «царика». Зато обращение Сигизмунда к тушинцам очень повлияло на настроение польско-литовских людей в Тушине и на тех русских людей, которых зовут «тушинскими боярами». Литовские люди после долгих переговоров с королем разделились на две стороны: одна желала служить королю, другая же, понимая невозможность оставаться в Тушине, не желала, однако, подчиниться ни королю ни Вору и думала выждать. Всем войском вышли ратные люди из Тушина 6 (16) марта и отступили к Волоку Ламскому, где они могли считать себя в безопасности от войск Шуйского. Отсюда они положили разойтись, кому куда угодно. Лучшие из них готовились идти под Смоленск, другие отправились к Вору. Сапега держался в Дмитрове особняком, выжидал и не желал отставать от Вора. Польское войско тушинского царика, словом, распалось. Если приближение Скопина заставило его отступить из Тушина, то королевские воззвания уничтожили его внутреннее единство и разделили его на разрозненные и даже взаимно враждебные части[162].

Вмешательство короля в московские дела и бегство Вора из Тушина столь же решительное влияние оказали и на русских служилых людей, бывших в лагере Вора на его воровской службе. Очень трудно точно определить эту среду высших слуг Вора со стороны ее состава, общественного положения и политического настроения. Во главе русских тушинцев больших чинов и высокой породы стоял митрополит Ростовский и Ярославский, «нареченный» патриарх Филарет Никитич. Его взяли в плен и доставили в Тушино войска Вора, занявшие и разграбившие Ростов в октябре 1608 года. С тех пор Филарет пребывал в Тушине, по одним известиям, как пленник, а по другим – как добровольный обыватель Тушина и глава той стороны духовенства, которая признала «царя Димитрия Ивановича». Официальное жизнеописание Филарета, составленное по поводу его поставления в патриархи в 1619 году, вовсе умалчивало о тушинском периоде его жизни. Грамоты Гермогена, писанные в 1609 году, упоминая о Филарете, называли его не изменником, а «пленником»: «А которые взяты в плен, как и Филарет митрополит и прочие, не своею волею, но нужею, и на христианский закон не стоят и крови православных братий своих не проливают, на таковых мы (писал Гермоген) не порицаем». Вполне доверяя искренности слов Гермогена, слушатели и читатели его грамот могли, однако, соображать, что для московского правительства было бы совершенно невозможно отозваться о Филарете иначе, как о пленнике Вора. Если бы оно объявило его добровольным приверженцем «царя Димитрия», то этим самым сильно подняло бы шансы своего тушинского противника. Признание Вора Романовыми было бы тяжким ударом Шуйскому. Впрочем, заявлениям Гермогена русские люди позднейшего времени охотно давали веру: трудно было подозревать в добровольном служении Вору того иерарха, который при первой возможности отстал от Вора, желал на московский престол Владислава и, возвратясь в Москву из Тушина весной 1610 года, стал затем в рядах правительства, безусловно враждебного Вору. Авраамий Палицын с уверенностью писал, что Филарет, будучи окружен в Тушине знаками патриаршеского сана, «разумен сый и не преклонися ни на десно, ни на лево, но пребысть твердо в правой вере». Тонко сплетенная фраза Палицына способна навести читателя на справедливую, по всей видимости, догадку, что, попав поневоле в Тушино, Филарет и в самом деле не намерен был преклониться ни пред Вором, ни пред Шуйским, а терпеливо выжидал. Враждебное отношение к олигархии Шуйского должно было сложиться у Филарета еще в первые дни царствования царя Василия, когда вопрос о патриаршестве Филарета получил такое неприятное для Романовых направление. В самые первые дни борьбы с Вором, когда тот еще только подходил к Москве, люди романовского круга, именно Иван Никитич Романов и князья И. М. Катырев и И. Ф. Троекуров, женатые на Романовых, вместе с князем Юрием Трубецким были посланы против Вора на речку Незнань и там едва не увлекли войско к отпадению от Шуйского, за что и были почти все сосланы Шуйским. Впоследствии и Троекуровых и Трубецких видим в тушинских таборах, куда они явились отчасти из ссылки, отчасти из Москвы. В разное время в Тушино приехали и другие лица, близкие по свойству к Филарету. Там видим князя А. Ю. Сицкого, князя Д. М. Черкасского, Ив. Годунова – людей, связанных с Романовыми по брачным отношениям. Всеми указанными обстоятельствами достаточно освещаются отсутствие солидарности и согласия между Шуйскими и романовским родом. Филарета нельзя заподозрить в том, чтобы он когда-нибудь желал поддержать власть именно Шуйского, а при таком отношении его к царю Василию понятно, что он не пожелал купить себе свободу от Вора ценой такого риска, как тверской архиепископ Феоктист, который был ворами убит «на пути ко царствующему граду в бегстве». Филарет не пытался бежать из Тушина и жил там как бы на свободе, окруженный почестями, владея штатом слуг – «рабов», которых ему там даровали, «яко же и прочим святителем». Он не устранялся от официальных сношений с Вором и его правительством. Представляясь Вору при своем приезде в Тушино, он поднес ему по обычаю подарок. Живя в Тушине, он принимал визиты тушинской знати; так, Сапега, приезжая в Тушино, бывал у «патриарха» с парадным визитом. Именем «нареченного патриарха» Филарета писались грамоты, например, к Сапеге, под Троицу, также в Ростов и в Юрьев-Польский к тамошним протопопам. Скреплял эти грамоты дьяк Григорий Терпигорев; печатались они особой патриаршей печатью. Ниоткуда не видно, чтобы такие грамоты составлялись и рассылались без ведома самого Филарета; напротив, когда Вор уже утратил свою власть в Тушине и бежал оттуда, а Филарет стал во главе самостоятельной группы московских людей, бывших в Тушинском стане, то он продолжал именоваться нареченным патриархом и посылал с этим титулом грамоты королю Сигизмунду. В это тревожное время Филарет обнаружил полное отчуждение от Вора и решительно склонился на сторону Владислава, вступив, вместе с прочими русскими тушинцами, в особые переговоры с королем. Таким образом, если только возможно вообще характеризовать поведение Филарета, оно, скорее всего, заслуживает названия оппортунизма и политики результатов. Нареченный патриарх не связывал себя ни с какой стороной борцов и действительно не преклонялся ни на десно, ни налево, хотя далеко не всегда держался и прямо[163].

Прочие русские лица из тушинской правительственной среды не более определенны, чем тушинский патриарх, со стороны их взглядов и стремлений. По грамотам мы можем назвать кое-кого из высших советников Вора, его бояр и «думных людей» русского происхождения. На первом месте среди них стоял давнишний «всей крови заводчик» князь Гр. П. Шаховской; он явился в Тушино в ноябре 1608 года из галицких мест и получил от Вора высокий сан «слуги и боярина». За ним к Вору перешли и другие Шаховские. Отъехали в Тушино и князья Трубецкие, Дмитрий Тимофеевич и, кажется, Юрий Никитич; первый из них был сказан Вором в бояре. Другими боярами у Вора были известный Михайло Глебович Салтыков-Морозов, затем захудалые князья С. П. Засекин и Ф. П. Борятинский; далее – вовсе не родословные люди Иван Мартынович Заруцкий, из казаков, и Иван Федорович Наумов, о роде которого говаривали, что «они исстари живали на пашне и велися они на Рязани». Боярство Вор сказал и нескольким Плещеевым, которые все стали против Шуйского по той причине, что в 1606 году, после убиения родного им Петра Басманова в Москве, они «все того же над собою убивства ячаяли» от захвативших власть бояр-князей. Дворецким у Вора был князь С. Г. Звенигородский, из захудалых черниговских князей. Саном окольничего были почтены князь Данило Иванович Долгорукий, свияжский сын боярский Федор Андреев Киреев, Михайло Молчанов и знакомый уже нам бывший дьяк Богдан Сутупов, носивший у Вора титул «дворецкого казанского, астраханского и нижегородского», иначе говоря, управлявший воровским Казанским дворцом. Думным дьяком и печатником числился Денисей Игнатьев Сафонов; другими думными дьяками были Петр Третьяков, Иван Чичерин и Нехорошей Лопухин. Таков был состав воровской думы; определяем ее, конечно, приблизительно, потому что подлинных боярских списков из Тушина до нас не дошло. В числе прочих сторонников Вора, бывавших на воеводствах и украшавших его двор, видим людей столь же разнообразного происхождения. Рядом с князьями Д. М. Черкасским, Сицким, Шаховскими, Троекуровыми-Ярославскими, Масальскими встречаются люди без титула, но «с отечеством» – Плещеевы, Волынские, Вельяминовы, Годуновы, и люди «худые», вроде стряпчего Путины Рязанова и Тимошки Бьюгова[164].

Просматривая список как приведенных здесь, так и других, встречаемых в грамотах имен тушинцев, можем прежде всего заключить, что у Вора были представители очень высоких слоев московской знати. Не считая Филарета Никитича, имена трубецких князей, ярославских князей, Салтыковых, Годунова с его «братьями» Вельяминовыми и других подобных вводят нас в ту среду, которая первенствовала в московском дворце в эпоху опричнины и могла назваться новой дворцовой знатью в противоположность прежней родовой знати. Если царь Василий в Москве пробовал собрать и поставить у власти княжат, терпевших от опричнины, то Тушино давало приют и опору тем, кто терпел от олигархов княжеской породы и терял от их торжества в Москве. Правда, не все решались соединять свою судьбу с судьбой безвестного Вора, и поэтому перешла в Тушино далеко не вся дворцовая знать предшествовавших Шуйскому царствований. Мало того, даже не все то боярство, которое обстоятельства приводили в подчинение Вору, желало ему служить и оставаться в Тушине. Яркий пример тому представляет сам нареченный тушинский патриарх, которого в Тушино привезли как пленника, без всякого почета, надев на него татарскую шапку, «ризы язычески» и «несвойствены сапоги», и который с охотой променял Вора на Владислава при первой к тому возможности. Подобно Филарету, и шурин его Ив. Ив. Годунов не по любви к Вору держался в Тушине. По его рассказу, он был «разорен до основанья» от Василия Шуйского, жил в ссылке «в деревнишке за приставы» и там «скитался меж двор с женишком и с людишками». Когда он сведал, что Вор «пришел под свой государеву отчину под Москву», то «прибрел пеш в Володимер и ему, государю, крест целовал». Годунов увлек к отпадению от царя Василия всех владимирцев и муромцев и затем был вызван Вором из Владимира в Тушино. Очевидно, что он стал служить Вору, еще не зная, кто взял на себя имя Димитрия, из одной вражды к сославшему его московскому боярскому правительству. Ссора с тем же правительством заставила бежать в Тушино вместе с другими «перелетами» и князя Романа Гагарина, но он скоро явился обратно в Москву и стал говорить против Вора, потому что горько в нем разочаровался. Всего вероятнее, что и большинство высокородных тушинцев ценило Вора лишь в той мере, в какой он казался им удобным орудием для борьбы с царем Василием. Когда они увидали, что это орудие стало непригодно, они легко его бросили и обратились в польский лагерь за Владиславом[165].

Рядом с дворцовой знатью в Тушине был очень заметен и влиятелен кружок совсем не родовитых людей, увлеченных на службу Вору личным честолюбием или случайными невзгодами и опасностью гонений и опалы в Москве. Виднее прочих в этом кружке известный Михалка Молчанов, который еще при Борисе (1604–1605) заслужил от знавших его кличку «государева изменника», был затем в числе убийц семьи Годунова, находился при Самозванце в почете и близости, после же его смерти был бит кнутом, бежал в Польшу, оттуда, кажется, снова пробрался в Москву, а в марте 1609 года прибыл уже в лагерь Сапеги, отдаваясь на милость Вора. Молчанов был одним из самых типичных авантюристов изучаемой эпохи: личная история его начинается еще с «угличского дела» 1591 года, в котором ему довелось играть маленькую роль пристава, и связана с рядом дальнейших политических катастроф и интриг. В том же роде были тушинские дьяки Ив. Грамотин, «попович» Васька Юрьев и другие подобные, а рядом с ними знаменитый Федька Андронов, торговый мужик, кожевник, который в дневнике Я. П. Сапеги уже в начале 1609 года называется в числе «думных бояр» (т. е. думных дворян) Вора. Вся эта компания «самых худых людей, торговых мужиков, молодых детишек боярских» при нормальном ходе дел в государстве оставалась бы в полной безвестности, не имея возможности даже мечтать о влиянии на дела и правительство. Но в Тушине она была в исключительных условиях. Родовитые слуги Вора бывали обыкновенно на воеводствах в городах и войсках; по актам видно, что очень немногие из них жили при самом Воре, во главе его центральной администрации. Именно потому эта администрация оставалась по преимуществу в руках незнатных дьяков, и они приобретали важное значение в Тушине, так как составляли в нем правящий делами кружок. Можно думать, что в дни распадения Тушинского стана этот кружок целиком завязал сношения с Сигизмундом. По крайней мере, в летописи и в ряде грамот члены этого кружка поименовываются в одной и той же привычной последовательности[166]. Одни и те же лица сперва, «не попомня Бога», бьют челом королю, чтобы он дал на Московское царство своего сына, затем получают от короля грамоты на земли, наконец, от короля же получают грамоты на должности в Московском государстве и лично появляются в Москве, чтобы ею править[167].

Вступая в сношение с Тушинским станом, Сигизмунд имел в виду не одно польско-литовское войска Вора, но и московских людей, служивших Вору. Королевская инструкция, данная комиссарам, посланным в Тушино, предписывала им склонять тушинского патриарха и прочих русских тушинцев отдаться под власть короля. Король обещал московским людям сохранение всех их прав и новые льготы и пожалования. Комиссары завязали сношения с Филаретом и тушинскими боярами и передали им обещание короля. По рассказам комиссаров, русские люди с живейшей радостью приняли милости Сигизмунда и желали его власти. Но подлинный текст того ответа, который был дан королевским комиссарам от Филарета и бояр, гласит не то: русские люди, благодаря короля за милостивое к ним обращение, представляли ему, однако, что при всем желании видеть на Московском государстве его величество с его потомством они не могут решить столь важного дела без совета всей земли. Прося не поставить им во зло, что они «такое великое дело скоро не постановили», Филарет с прочими тушинцами, в сущности, уклонились от изъявления подданства Сигизмунду. Но они не затруднились скоро решиться на другой, не меньшей важности политический шаг. Когда Вор убежал из Тушина, русские люди немедля укрепились договором, «вошли в конфедерацию» между собой и с польским войском в том, что им не отъезжать «к Василию Шуйскому и Михаиле Скопину», а также Шуйских и «из них бояр московских никого» на государство не хотеть. А затем они завели переговоры с Сигизмундом о том, чтобы он пожаловал на Московское государство своего сына. От русских тушинцев было отправлено к Сигизмунду посольство, которое прибыло в королевский стан под Смоленском в середине января 1610 года и договорилось там об условиях, на которых мог бы Владислав занять русский престол. Воспользовавшись старой мыслью о династической унии Москвы с Речью Посполитой под властью Владислава – мыслью, которая высказывалась московскими княжатами еще при первом Самозванце, – русские тушинцы постарались найти для этой унии наиболее подходящую форму. В так называемом договоре 4 февраля 1610 года ими была предложена первая редакция политического трактата, имевшего целью соединение двух доселе враждебных государств[168].

Этот договор 4 (14) февраля создался таким образом. Русские послы, приехавшие от тушинского населения к королю, именно М. Г. Салтыков с сыном Иваном, князья Юрий Хворостинин и Василий Масальский, Лев Плещеев, дьяки и дворяне, представились королю 21 (31) января. Прося королевича на Московское государство, оба Салтыкова в своих речах и в грамоте, которую они читали от всего русского народа, их пославшего, представляли королю о необходимости сохранить в целости православие и стародавний московский порядок. Старший Салтыков «с плачем» повторял просьбу о нерушимом сохранении православной веры, а сын его выражал надежду на то, что король не только обеспечит, но и увеличит «права и вольности» московского народа. Таким образом, с самого начала переговоров русские люди указывали королю, как на основание предлагаемой унии, на неприкосновенность религии и государственного строя. М. Салтыков просил короля как можно скорее назначить сенаторов для того, чтобы обсудить условия унии; действительно, в течение двух недель обсуждение было кончено, и король 4 (14) февраля мог уже дать свой «отказ», то есть ответ на статьи об унии, предложенные ему русскими послами. Только этот королевский ответ и известен нам, так как подлинные статьи тушинских послов не сохранились. Свой же «отказ» или, по московскому выражению, «лист статейный» король распространил немедля не только в Речи Посполитой, но и в Московском государстве: он его даже в Москву «за своею рукой и за печатью к боярам прислал». Судя по королевскому ответу, основанием для унии принято было сохранение полной автономии Московского государства и тесный военный союз Москвы и Речи Посполитой. В определении тех основных черт московского общественного и политического порядка, которые король и королевич должны были блюсти и охранять, в договоре допущены были многие любопытные особенности. Они настолько характеризуют людей и положение, что на них надлежит несколько остановиться[169].

Прежде всего надо заметить, что договор отличается вообще национально-консервативным направлением. Он стремится охранить московскую жизнь от всяких воздействий со стороны польско-литовского правительства и общества, обязывая Владислава блюсти неизменно православие, административный порядок и сословный строй Москвы. Ограничение единоличной власти Владислава думой и судом бояр и советом «всея земли» вытекало в договоре не из какой-либо политической теории, а из обстоятельств минуты, приводивших на московский престол иноземного и иноверного государя. Это ограничение имело целью не перестройку прежнего политического порядка, а, напротив, охрану и укрепление «звычаев всех давных добрых» от возможных нарушений со стороны непривычной к московским отношениям власти. Договор определяет «стародавний звычай» московский довольно полно и настолько вразумительно, что мы можем с уверенностью сказать, к какой политической партии принадлежали его московские редакторы. Они, во-первых, были так далеки от московских княжат-олигархов, что ни разу даже словом не упомянули в своем договоре о «московских княженецких родах» при определении сословных льгот и преимуществ. Этот тенденциозный пробел был немедленно восполнен, когда после свержения Шуйского московские княжата приняли участие в призвании на царство королевича Владислава. Тогда, в московской редакции договора, было высказано требование «московских княженецких и боярских родов приезжими иноземцы в отечестве и в чести не теснити и не понижати». Во-вторых, составители февральского договора, достигшие власти и положения личной выслугой Вору, ставили эту выслугу рядом с «отечеством», говоря, что Владислав обязан «великих станов (stan – чин, звание) невинне не понижати, а меншей стан подносити подлуг заслуг» (то есть повышать сообразно с личными заслугами). Очевидно, что с Сигизмундом договаривались враги княжеской реакции и представители тех дворцовых порядков второй половины XVI века, при которых московские государи в своем новом «дворе» малых чинили великими. С этих страниц февральского договора веет духом опричнины и годуновского режима, теми новшествами правительственного обихода, которые сочетались с новшествами житейскими. Грозного упрекали тем, что «вся внутренняя его в руку варвар быша»; Бориса называли «добрым потаковником» для тех, кто изменял старому благочестию. Подобным же культурным либерализмом отличались и составители февральского договора. Указывая, что Владислав «никого поневоле» не должен «водить» из Московского государства в Литву и Польшу, они оговаривались при этом, что «для науки вольно каждому» ездить из Москвы в другие христианские государства и что «купцам русским для торгов» будет открыт путь «до чужих земель через Польшу и Литву». Эти новшества также исчезли из договора, когда он получил новую боярскую редакцию под стенами Москвы. Таким образом, поскольку дело касалось будущего политического порядка, договор 4 февраля старался определить его в том виде, в каком он существовал до воцарения Шуйского с его реакционной программой. В отношении же общественного строя составители февральского договора стояли в той же мере, как и царь Василий, за сохранение и утверждение крепостного порядка в Московском государстве. Они обеспечивали за землевладельческими слоями населения не только их права на «денежные оброки и поместья и отчизны», но и право на их «мужиков-крестьян» и «холопов-невольников». Крестьянское «выхожденье» не допускалось; холопы должны были служить господам на старом основании, и предполагалось, что «вольности им господарь его милость давать не будет». Сложный вопрос об отношениях государства к казачеству, которое по преимуществу и полнилось крепостными людьми, был не решен в договоре, а отложен до обсуждения его в думе. Но самая постановка этого вопроса в договоре указывает на настроение людей, писавших договор: они хотели рассуждать не об устройстве казачества, а о том, нужно ли самое его существование на Волге, Дону, Яике и Тереке.

Таков характер февральского договора. Его не могли бы подписать политические единомышленники и сторонники Шуйского; не могли бы принять и сторонники казачьего Вора. Ни родовая знать, ни протестующая казачья масса не находили в нем своего признания. Зато московская дворцовая знать позднейшей формации, образованная на принципе личного возвышения и хорошо знавшая силу придворного влияния, вполне могла принять условия договора, выработанные М. Г. Салтыковым и тушинскими дьяками. Первый человек в среде этой знати, Филарет Никитич Романов, не только согласился вступить в сношение с королем, но после февральского договора собирался даже переехать из воровского стана в королевский. И другие представители тушинской власти стали на почве февральского договора с полным убеждением, начиная самим Салтыковым и кончая «самыми худыми людьми» – тушинскими дьяками, которые в чаянии личного возвышения «приехали к королевскому величеству и почали служили преж всех»[170].

Итак, под ударами Скопина и королевской политики Тушино распалось. Враг царя Василия, томивший Москву в течение полутора года, бежал от столицы, и его рать рассеялась по всему государству, разделяясь, как и во времена Болотникова, на те сословные слои, из которых была сложена. Воры-казаки ушли в Калугу за своим воровским царем. Тушинцы более высокого общественного положения обратились к Сигизмунду. Польско-литовские отряды после многих колебаний в большинстве пошли туда же. От распадения Тушина король выиграл гораздо больше, чем царь Василий, которому предстояла теперь борьба с двумя врагами вместо одного.