Было то страшное время, когда коммунистическая зараза ширилась по всем направлениям, сметая на своем пути законность, право и правду. Все было охвачено бежавшими с фронта разнузданными бандами без дисциплины и субординации. Все признаки анархии были налицо. Только в казачьих землях сохранился еще какой-то порядок, который власть на местах изо всех сил старалась поддерживать, но это ей не вполне удавалось, так как и сюда проникали матросы и солдаты, бегущие с фронта.

По примеру Дона Кубань тоже старалась организовать самозащиту. Задача эта была тяжелая и неблагодарная. Приходилось сдерживать натиск прибывающих в богатые казачьи области большевиков сразу по нескольким направлениям. Создавались особые отряды добровольцев. И я вступил в один из таких отрядов, возглавляемый Генерального штаба полковником Лесевицким.

Начало формирования этого отряда относится к середине декабря 1917 года, формирование его шло в здании Екатеринодарского Епархиального училища. Сюда направлялись офицеры, приезжавшие из разных мест. Формирование шло медленно, к 20-м числам января 1918 года достигло всего двух сводных офицерских рот; одной батареи четырехорудийного состава (для которой не всегда имелись снаряды); инженерной роты численностью до 160 человек (формировал капитан Бершов) и присоединившихся из разных станиц казаков старшего возраста, численность которых колебалась от ста до двухсот человек, смотря по успешности операций отряда.

Во всем отряде офицерство было молодое – от прапорщика до поручика, и большое количество учащейся молодежи – кадет, реалистов, гимназистов – от 14 до 20 лет. Эта молодежь была большой поддержкой всего отряда. Именно ей отряд обязан неоднократной успешной подготовкой своих удачных операций. Пользуясь своим юным возрастом, эта молодежь шла в самые рискованные разведки и прокладывала телефоны на самых опасных участках. Их прозвали «дипломатами». Кто, при каких обстоятельствах и когда дал им это прозвище, так и не удалось установить. Скорее всего, назвали их так за то, что это был самый смелый, изворотливый и богатый на невероятные ухищрения народ. Например, они узнают утром, что из-за боев не удалось подвезти продовольствие для отряда. Моментально свободные от наряда мальчики (разумеется, с разрешения начальства) отправляются к населению с «дипломатическими переговорами» (может быть, тут и установилось за ними название «дипломат»), отправляются в те места, где их хорошо знают, и «по знакомству» получают от сердобольных хозяек молоко, сало, хлеб. Получают в таком количестве, что его всегда хватало не только на них самих, но и на штаб, и на всю роту, которая благодаря им никогда не оставалась голодной. Жители окрестных станиц и хуторов относились к «дипломатам» сердечно; называли их одним именем «кадеты» (действительно, среди них было очень много кадет старших классов. Владикавказский кадетский корпус «опустел» с началом самообороны) и просили: «Вы, родненькие, защитите нас от красных!»

Больше всего «дипломатов» было в инженерной роте, а 4-й взвод – телефонно-телеграфной связи – почти поголовно состоял из них. Службу несли они аккуратно: строевые занятия любили; с винтовкой обращались «осторожно», так как часто она была не по их силам. (Приноравливаясь, они додумались и тут: укорачивали ее ствол, отчего она становилась легче, но теряла свою меткость.) Когда от инженерной роты для действующей батареи просили подкрепление (одно или два отделения), всегда находилось человек 10 «охотников». Но далеко не всегда была спокойной работа этих самоотверженных мальчиков. Их отцы и матери жаловались Кубанскому атаману на то, что в отрядах находится много детей, которых начальники «задерживают». Родители вполне резонно заявляли, что нельзя на детях строить оборону столицы Кубанской области, что дети должны учиться, а охранять должны взрослые.

Кубанский атаман безотлагательно принимал меры. В отряд летели строгие приказы: «Немедленно вернуть всех детей родителям». Неисполнение этого приказа влекло за собой строгое наказание – вплоть до отрешения от командования отрядом. «Дипломаты» о таких приказах узнавали раньше, чем командир инженерной роты генерал Хабалов[154], и спешили скрыться с глаз начальства. О тех же, которые в это время несли службу связи, я доносил генералу Хабалову: «Когда придет им смена, я пошлю их в штаб роты, так как связи с начальниками отрядов я прерывать не буду ни под каким приказом».

С большим трудом удалось собрать 30 человек самых молодых «дипломатов» для отправки к родителям. По приезде на станцию Екатеринодар у каждого «дипломата» оказалась какая-либо «нужда», и они стали отпрашиваться «на минутку». Ничего не подозревавшие офицеры дали им разрешение, приказав, «чтобы через 15 минут все явились». Офицеры прождали до самого вечера. Ни один «дипломат» не явился. Пришлось заявить об этом коменданту станции. Был составлен акт. Так как оба офицера были екатеринодарцы, они воспользовались случаем побывать дома, выспаться, а ранним утренним поездом вернулись в отряд. Там они доложили о случившемся командиру роты генералу Хабалову. Генерал Хабалов развел руками и сказал: «Дети, вероятно, разошлись по домам». Он не знал еще, что еще вчера все без исключения «дипломаты» вернулись обратно в отряд. На заданный мною вопрос: «Почему вы вернулись?» – последовал твердый ответ: «Дома нам разрешили!» Разумеется, я им не поверил, но так как они были очень нужный элемент в отряде и без них всякая связь с отдельными ротами и частями прекращалась, то пришлось сделать вид, что им верят. Узнав о возвращении «дипломатов» в отряд, генерал Хабалов сказал, прослезившись: «Вот кто действительно хочет спасти Россию!»

Невозвращение домой детей вызвало еще большую тревогу и жалобы родителей войсковому атаману, и он назначил комиссию для выяснения этого факта. В наш отряд была назначена комиссия из трех членов, возглавляемая полковником Белым. По приезде в отряд полковник Белый просил разрешения у полковника Лесевицкого лично переговорить с «дипломатами», определить состояние здоровья и как можно скоре вернуть их домой. На передовые позиции он не поехал, а на запрос оттуда начальники отрядов ответили, что у них никаких «дипломатов» нет. Так как списков в отряде не велось, то приходилось им верить на слово. Инженерная рота, состоявшая при штабе (в особенности это был взвод связи) то и дело шныряла мимо полковника Белого (по большей части это и были «дипломаты»). Полковник Белый заинтересовался ими и, когда узнал, что все они из инженерной роты, приказал им явиться на станцию.

Исполняя приказание, я построил их и скомандовал: «Смирно!» (Оказалось 60 человек свободных от наряда.) Хорошо построенные «дипломаты», их бравый вид, задорные искрящиеся глаза, все обращенные на полковника Б., произвели впечатление, и он невольно воскликнул: «Здорово, молодцы!» – «Рады стараться, господин полковник!» – был ответ. Подойдя к самому юному из них, полковник спросил: «Сколько тебе лет?» – «Восемнадцать, господин полковник!» – ответил тот искусственным басом. Полковник покачал в сомнении головой, спросил его фамилию и записал ее. И дальше, как ни странно, моложе 18 лет никого не оказалось. Особенно «подозрительных» полковник записывал и спрашивал их адреса в Екатеринодаре. Потом он говорил им, что их ждут родители, беспокоятся о них; просил, чтобы они своих родителей «не обижали» и на следующий же день отправлялись по домам.

Двое из кадет просили слова. «Господин полковник, – сказали они, – мы домой все равно не поедем. Скажите нашим родным, что они нас нигде не найдут. Пусть лучше не ищут. Сейчас мы находимся в инженерной роте, несем службу связи; нам хорошо и безопасно. А иначе – пойдем в передовые линии. Мы боремся за Россию». После этих слов строй вдруг нарушился, все шумно обступили полковника Белого. «Никто из нас не поедет домой! – кричали они. – А если будете посылать насильно, выпрыгнем из вагона!» Полковник Белый, видя, что с детьми ничего не поделаешь, решил лучше сохранить их здесь, при штабе отряда, где было действительно безопаснее, чем пустить этих детей на передовые позиции. Успокоив их, он сказал: «Так я и доложу атаману», – и затем, приказав мне снова их построить, благодарил всю «дипломатскую команду» от имени войскового атамана за службу и жертвенную готовность бороться за Россию и родную Кубань. «Надо благодарить родителей, воспитавших таких сыновей, – добавил он. – Служите Родине. Больше никто не будет беспокоить вас. Только 14 и 15-летние должны вернуться домой!» Молодежь шумно приветствовала полковника, благодарила его за теплые слова и ходатайство перед войсковым атаманом. Разумеется, 14 и 15-летних не оказалось, и никто не уехал к родителям.

Вот типичный эпизод из жизни такого «дипломата»: в холодный февральский день мальчик 14–15 лет несет караул на железнодорожной станции. Одежда – смесь собственной и солдатского обмундирования – поизносилась. Прохожу и спрашиваю: «Что же ты не поедешь домой хотя бы переодеться? Смотри, обувь каши просит, а рубашка под шинелью (на «рыбьем пуху») совершенно истлела. До Екатеринодара – рукой подать. Захочешь – вернешься, если уж так это тебе важно». – «Нет! – отвечает. – Домой я не поеду. Не могу. Боюсь, что меня не выпустят обратно. Уж лучше я как-нибудь перебуду. Это вам кажется, что все у меня поизносилось. У других – хуже. Мне даже не холодно». (А сам весь синий.) «Ну и молодец же ты! – говорю ему. – Приходи ко мне – что-нибудь найдем из обмундирования». – «Покорно благодарю! – отвечает. – Приду! Мне бы действительно обувь какую-нибудь… А в общем – я всем доволен!» И это не один, не два, а все, все, как один!

Нельзя обойти молчанием также и других «дипломатов» – институток и гимназисток Екатеринодара, последовавших за своими братьями в добровольческие отряды. Сколько их было в отряде полковника Лесевицкого, сказать трудно. Они были у питательных пунктов, в санитарных отрядах, на передовых линиях; они были везде… Нельзя бывало отличить мальчика от девочки: в солдатском обмундировании все казались одинаковыми; волосы они прятали под кубанки и солдатские шапки.

При станции железной дороги обычно находился перевязочный пункт, где работало их до 8 —10 человек. Легко раненных они перевязывали тут же; тяжело раненных отправляли в Екатеринодар. Каждое утро две или больше сестры сопровождали раненых и убитых екатеринодарцев и по сдаче их сразу же возвращались обратно. Знаю, что на передовых линиях сражалось несколько институток. Они дрались, как рядовые воины, и пользовались уважением своих соратников. Знаю, что при Константиновском военном училище были 2 гимназистки (мои знакомые) из Екатеринодара, которые, наряду с юнкерами, несли боевую службу.

У меня же в отделении было их 8. В команде связи было 4. Это были все послушные, исполнительные и воспитанные девушки. На их обязанности лежало (вернее, они сами себе вменили это в обязанность): утром убрать 2 вагона связи. Но еще до этого, пока мы спали, они, несмотря на наши запрещения, ходили по воду, чтобы нам было чем умыться, а главное, чтобы на разложенном тут же у вагонов костре вскипятить нам чай. Большим топором приходилось им колоть для этого щепки. Они старались окончить все до нашего пробуждения, так как знали, что всякая тяжелая работа была им строжайше запрещена. Уследить за ними не было никакой возможности, а если мы их упрекали (и даже бранили) за все это, они отвечали: «Раз мы не можем быть вам полезными, нам тут делать нечего. Мы уйдем на передовые линии». Что это была не простая угроза, а твердое решение, мы все хорошо понимали, и, глядя на их нежные хрупкие фигурки, зная, что такое передовая линия и борьба на ней, а не дай Господь, пленение такой девушки красными, – какие бесконечные и бесчеловечные издевательства и мученическая смерть грозит им, – бывало, только для видимости пожуришь еще немного, а потом махнешь рукой и оставишь все как было до этого.

Их матери, разумеется, тоже жаловались войсковому атаману; приезжали к нам в отряд разыскивать своих дочерей, но поделать с ними ничего не могли. Девушки грозили: «Ты меня больше не найдешь, мама: уйду на передовую!» Помню: раз одна мамаша ранним утром подъехала к станции Усть-Лабинской, разыскивая свою дочь. Из окна вагона она увидала на запасных путях рядом с двумя «жилыми» вагонами худенького «мальчика», колющего большим топором щепки. Присмотревшись, она узнала родные черты своей дочери и, соскочив с вагона, прямо через пути, побежала к ней. «Оля, Оля! – кричала она. – Ты ли это? Боже мой! В каком виде!» Оля прекратила свою работу и, серьезно, «по-взрослому» взглянув на мать, спокойно произнесла: «Ты здесь, мама, сейчас не кричи, а то разбудишь взводного, и он ругать меня будет за то, что я рублю дрова». – «Дитя мое! Да какие же у тебя руки стали! – ужаснулась мать. – Все в царапинах и ожогах! А дома ведь ты и на кухню-то никогда у меня не заходила!» – «Эх, мама! Какая там кухня! Сейчас вот нужно тут огонь развести, – перебила ее дочь. – Скоро они проснутся (она кивнула на вагон). Надо их чаем поить. Ночью на разведку ходили». И вдруг, оживляясь от пришедшей ей в голову «счастливой» мысли, торопливо добавила: «На! Вот тебе щепочки, бумага, спички. Поддерживай огонь; если будет затухать, разведи снова, а я побегу разбужу Катю, чтобы она мне помогла воды принести. Мы сегодня дежурные». Торопливо передав все онемевшей от удивления матери, Оля убежала. Мать молча занялась костром. После, когда дочь освободилась от своих «обязанностей», мать долго уговаривала ее вернуться домой. На дочь спросила ее тем же серьезным тоном взрослой, приобретенным, очевидно, ею здесь, в военной обстановке: «Скажи, пожалуйста, мама: где мои старшие и младшие братья (родные и двоюродные)? На передовых позициях? Россию защищают от красных? Так и я хочу хоть чем-нибудь помочь. Разве я хуже их? Разве не люблю я мою Родину? Впрочем, тут совсем не плохо. Вот погости у нас несколько дней – сама увидишь». И мать прогостила у дочери два дня; повидала всех знакомых девушек; те написали домой записочки, прося передать их родным, но возвратиться домой отказались наотрез.

Такие посещения матерями своих дочерей были далеко не редкими. Каждое из этих посещений как две капли воды походило на только что описанное. Каждое расставание тоже было похоже одно на другое. Мать благословляла дочь на служение Родине, а дочь на прощанье говорила: «Только не передумай, мама! А то, если будешь требовать меня домой, уйду на передовые позиции. Надо защищать от красных Россию!»

Вот что представлял собой отряд полковника Лесевицкого. А вот главные эпизоды его борьбы. В ночь на 26 января 1918 года (все числа здесь по старому стилю) отряд, усиленный пехотой до двух рот при одной батарее и неполной инженерной роте, выступил по направлению станции Усть-Лабинской (в направлении Екатеринодар – Кавказская). Всем отрядом командовал полковник Лесевицкий. Под утро 21 января отряд выбил большевиков из Усть-Лабинской и занял станцию и станицу. С этого дня в направлении станции Кавказской начались ежедневные бои. Из крупных событий тех дней было взятие станции Гречишкино. К тому времени отряд был пополнен юнкерами Константиновского военного училища под командой капитан Тунеберга, конным дивизионом полковника Косинова и старыми казаками разных станиц, которые составляли 2 пластунские сотни. Инженерная рота насчитывала тогда 60 человек. Ею командовал генерал Хабалов. Капитан Бершов оставался в Екатеринославе, посылая пополнения.

Наступление на Гречишкино началось в ночь на 6 февраля в сильную вьюгу и мороз. Отрядом полковника Лесевицкого был сооружен самодельный броневик из 2 платформ впереди бронированного паровоза с поставленными на них пулеметами и большого бронированного вагона, в котором находилась инженерная рота в боевой готовности. На паровозе, кроме машиниста и его помощника, находились подпоручик Казбанов и поручик Деглер. Они были соединены телефоном с бронированным вагоном, откуда руководилось движение «бронепоезда».

На рассвете этот бронированный поезд, обгоняя свои части, с боем наступавшие на станцию Гречишкино, двинулся к ней. Неприятельская батарея встретила его сильным огнем. Один трехдюймовый снаряд попал прямо в вагон, где находилась инженерная рота; убил одного офицера и в разной степени контузил почти всех, в нем находившихся. Телефонные провода, соединяющие вагон с паровозом, оказались порванными. Ни машинист, ни ведущий подпоручик Казбанов не заметили попадания снаряда и, не имея приказания остановиться, продолжали движение к станции Гречишкино среди неприятельских цепей.

Генерал Хабалов, видя, что бронепоезд несется к станции, врывается в нее и останавливается, открыл дверь вагона и с криком «Ура!» бросился на красных во главе своего небольшого отряда. От неожиданности те смяты и обращаются в бегство. Пулеметы с платформ открывают огонь по бегущим. Отряд занимает станцию. Цепи отряда полковника Лесевицкого появляются на станции Гречишкино лишь через час. За успешную операцию генерал Хабалов награждается солдатским Георгиевским крестом в лавровом венке, а каждый участник боя – знаком отличия с добавлением лаврового венка вокруг.

В 20-х числах февраля один из богатых хуторян – Левченко, хутор которого находился в 11 верстах от станицы Усть-Лабинской, а сын его был у нас в сводной офицерской роте, – приехал жаловаться полковнику Лесевицкому на то, что на хуторе жизнь становится невозможной из-за постоянного просачивания большевистских банд из станицы Тихорецкой. Он просил прислать хотя бы небольшую часть для острастки этих грабительских отрядов.

Полусотня с двумя пулеметами отправилась на хутор Левченки. Нашему связному взводу приказано было установить немедленно телефонную связь с этой полусотней. Для этого пришлось выделить около 20 «дипломатов» с телефонами, а для охраны связи было отчислено еще две небольшие группы из тех же «дипломатов», чтобы связь не прерывалась. Таким образом, оказалась целая линия из одних «дипломатов». Полусотня навела порядок на хуторе, и банды ушли назад в Тихорецкую. Все, казалось, успокоилось, но полковник Лесевицкий, зная повадку бандитов – собравшись с силами, повторять свои налеты, – приказал генералу Хабалову, «если возможно», сделать разведку до станции Тихорецкой и выяснить там положение. Для этого были вызваны смельчаки-охотники. Таковыми оказались, разумеется, все те же «дипломаты». Уже через два дня они побывали в Тихорецкой и осветили всю картину полностью.

Выяснилось, что в этом районе собрались крупные красные единицы. Зная, что в богатых окрестных хуторах имеются большие запасы съестного, а главное – вина (которое в Тихорецкой было ими уже все выпито), они вместе с рабочим населением организовали большой отряд для грабежа. Тихорецкая в это время была занята отрядом матросов, которые «вели себя как победители», расправляясь не только с «буржуями», но и с рабочими. Предводитель красного отряда, опасаясь, что, если пойти вместе с матросами, они отберут у них все награбленное, поспешил выступить самостоятельно. И вот из Тихорецкой двинулось около 1500 человек (с подводами), из которых половина людей была просто грабителями, разбегавшимися при первом выстреле. На первом же привале (с 20-й версты) они начали грабить, требуя еды и вина. Богатые хуторяне, бросая имущество, бегали в район нашего расположения, ища защиты. Командир полусотни объяснил ему, что его отряд мал, не может оставить предписанного ему штабом направления, и повел выжидательную тактику. Красные банды, заметив, что полусотня «не реагирует», стали смелее продвигаться вперед, в район нашего расположения. О каждом их шаге нас с точностью оповещали наши доблестные «дипломаты». В конце концов полковник Лесевицкий решил преградить дорогу красным, а если возможно, и уничтожить их. Была двинута вторая полусотня. Затем капитану Тунебергу было приказано выделить во фланг юнкеров с пулеметами, а инженерной роте (офицерскому составу) – двинуться в расположение хутора. Кроме того, был сформирован отряд из местных жителей, убежавших от красных. Полковник Лесевицкий сам принял на себя командование.

Осмелевший большевистский отряд шел почти без охранения. Их спокойно пропускали и без выстрела «ликвидировали» по избам. Таким образом был втянут к нам и большой головной отряд, на уступах флангов которого оказались юнкера Константиновского военного училища. Им в помощь был послан отряд полковника Косинова. В центре – на хуторе – находилась сводная офицерская сотня, и был дан знак, что начало перестрелки здесь должно означать начало наступления на большевиков на всем участке.

Ничего не подозревавшие красные, встретив неожиданное сопротивление и обнаружив у себя в тылу нашу конницу, растерялись и стали беспорядочно метаться во все стороны. Большая их часть ринулась обратно на Тихорецкую. Разгром был полный. Они оставили в наших руках пулеметы, оружие и массу подвод, часть которых была уже нагружена награбленным имуществом. Не попавшая в расположение боя банда, видя разгром своих товарищей, повернула обратно в Тихорецкую, где их встретили матросы и отобрали все (в первую очередь – вино) и тут же устроили попойку и решили сами «попытать счастья» – пойти на хутора.

Дня через два эти матросы, усиленные всевозможным сбродом, начали свой поход. Обо всех их движениях и намерениях штаб полковника Лесевицкого знал все в точности через своих «дипломатов».

После разгрома красных банд наш отряд оказался усиленным в боевом отношении 12 отобранными в бою пулеметами. Сняли с телефонной линии и «дипломатов», у которых в последний момент оказались (Бог весть откуда) два пулемета и масса патронов; старший из них уже хорошо владел оружием. «Дипломаты» выставили пулеметы вперед, и их огнем, почти в упор, встретили матросов; вся остальная команда – огнем из винтовок. Эти доблестные дети рвались чуть ли не врукопашную драться с матросами, и этим детям в значительной степени наш отряд обязан полным разгромом свирепых красных матросов, происшедшим через день после их выступления из Тихорецкой, при встрече с отрядом полковника Лесевицкого в полном его составе. Несмотря на их стойкость и упорство, почти все матросы были уничтожены, а помогавшие им банды разбежались при первом же выстреле.

25 февраля (примерно) полковник Лесевицкий заболел и был эвакуирован в Екатеринодар. Вместо него назначили Генерального штаба полковника Кузнецова, при котором начался медленный отход нашего отряда к станице Пашковской.

В ночь на 1 марта часть отряда полковника Лесевицкого (Кузнецова) перешла Кубань, а другая отступила от Екатеринодара по направлению аула Шенджий. В этом ауле отряду был дан однодневный отдых от его непрестанных боев, и штаб свел все отдельные мелкие отряды в один Партизанский полк под командой полковника Тунеберга, а возглавителем всей Кубанской армии был назначен произведенный за успешные бои в полковники Покровский.

В эту армию вошли, конечно, и все «дипломаты». Эти мальчики и девочки-герои так и прошли весь страдный путь Добровольческой армии; так и выросли и возмужали в ее борьбе; наравне со взрослыми разделили все ее успехи и… крушение. Почти все они пали смертью храбрых. Тем же, которые остались в живых, теперь минуло уже далеко за 50 лет. Мало их осталось. Они рассеяны по всей земле. О них мы знаем очень мало. Но память об их геройском самопожертвовании во имя горячо и беззаветно любимой ими Родины пусть никогда не умрет в наших сердцах! Наш долг – рассказать о них нашему потомству: пусть знают и следуют их примеру!