В конце мая 1917 года я получил из штаба 1-го Кавказского армейского корпуса запрос, согласен ли я занять должность помощника начальника оперативного отделения в Управлении генерал-квартирмейстера штаба Кавказского фронта; в этот момент я временно исполнял должность начальника штаба 39-й пехотной дивизии, штаб которой помещался в городе Эрзинджан. Получив это предложение, я отправился в штаб корпуса к командиру корпуса генерал-лейтенанту Ляхову[142], несколько недель перед этим принявшему корпус с должности начальника 39-й пехотной дивизии. Генерал-лейтенант Владимир Платонович Ляхов, высокого роста, богатырского телосложения, 52 лет, всей своей внешностью походил на Императора Александра III. Твердый, решительный, суровый, он с первых боевых шагов зарекомендовал себя недюжинным начальником, сперва как начальник Батумского укрепленного района, затем в операции к Трапезунду; имел уже Георгиевское оружие и орден Святого Георгия 4-й степени; после Эрзерума блестяще командовал 39-й пехотной дивизией в Эрзинджанской операции, закончившейся разгромом турок.

Суровый и требовательный, он был обаятелен своей личной храбростью и необыкновенным хладнокровием. Явившегося к нему в дивизию на роль старшего адъютанта штаба офицера, кавалериста по роду орудия, только что соскочившего с академической скамьи, он принял просто, как опытный боевой офицер принимает еще необстрелянного сослуживца. Он предложил мне вступить в исполнение должности начальника штаба дивизии вместо уезжавшего в отпуск начальника штаба дивизии Генерального штаба полковника Драценко[143] и распоряжаться в пределах предоставляемой мне законом власти, совершенно самостоятельно принимая решения, но приводить их в исполнение лишь после доклада ему. Этим он на первых порах добился того, что под его руководством я приобрел уверенность, а он, в свою очередь, доверие к своему новому помощнику, не подрывая отменой моих распоряжений моего авторитета.

Насколько он считал необходимым поддерживать и защищать авторитет своего начальника штаба, показывает случай, имевший место со мной.

Вызванный по телефону начальником штаба корпуса генерал-майором Ласточкиным[144] в штаб корпуса по какому-то не важному вопросу, я – временно исполняющий должность начальника штаба дивизии штабс-ротмистр 18-го драгунского Северского полка, даже еще не причисленный к Генеральному штабу, – был принят не начальником штаба, а штаб-офицером для поручений при штабе, Генерального штаба подполковником Медведевым, с которым я и разрешил этот вопрос; возвратясь в штаб дивизии, я прошел к генералу Ляхову и доложил о причине вызова. Выслушав мой доклад, генерал как бы невзначай меня спросил, какое впечатление произвел на меня начальник штаба; я доложил, что генерал-майор Ласточкин принял меня не сам, а поручил меня принять подполковнику Медведеву. Я видел, как вскипел мой генерал, попросивший немедленно вызвать к телефону генерала Ласточкина; я от всей души пожалел подошедшего к телефону начальника штаба корпуса, так разнес его Владимир Платонович за то, что тот позволил себе так небрежно отнестись к начальнику штаба дивизии и даже не нашел времени его лично принять. Урок не прошел даром, как я убедился при последующих посещениях штаба корпуса, где меня уже всегда принимали не по чину, а по должности.

За три месяца службы с ним в штабе дивизии я привык руководствоваться мнением генерала Ляхова и теперь, получив предложение генерал-квартирмейстера штаба фронта, не хотел принимать решения без его совета. Потребовав телеграмму генквара, генерал Ляхов посоветовал не отказываться, мотивируя, что при современном положении дел на фронте в ближайшие месяцы вряд ли можно ожидать боевых действий: турки после эрзинджанских боев, как я сам мог убедиться на разведке в Харпутском направлении, за которую, между прочим, он представил меня к Владимиру 4-й степени, который, кстати сказать, я так и не знаю, получил или не получил, таким образом активных действий сами не предпримут, мы же благодаря революции также не способны к «наступлению, в результате будет затишье. Между тем работа в большом штабе, особенно в оперативном отделении, принесет мне большую пользу, а потому он советует это назначение принять. Кроме того, он высказал убеждение, что в штабе фронта сейчас будут нужны твердые офицеры, так как тут на фронте спокойней, а там все бурлит.

Два дня спустя, передав дела прибывшему вновь назначенному начальнику штаба дивизии Генерального штаба подполковнику Лошкареву, я выехал в Эрзерум. По мере удаления от фронта все явственней проступали следы великой бескровной революции: в Гассан-Кале, корпусной базе, уже замечалось падение дисциплины и растерянность среди начальства, если сравнить с порядком на фронте даже в частях, где бывали эксцессы. Так, например, в 28-м Кавказском стрелковом полку (незадолго до революции развернутая 7-я Кавказская стрелковая дивизия, из старых сроков и ратников) в отсутствие командира полка, бывшего в отпуску, произошли беспорядки, энергично прекращенные прервавшим свой отпуск командиром полковником Ивановым; при моем проезде через этот полк, стоявший в резерве корпуса, чувствовалось, что командир не сдал, и полк у него в руках – так сурово и авторитетно он продолжал держаться. В то же время в Гассан-Кале, а затем и в Эрзеруме уже чувствовалась расхлябанность.

Переночевав в Эрзеруме, устроив лошадь и вестового с назначением на Тифлис, я с вечерним поездом выехал туда.

Тифлис в эти дни еще сохранял приличный вид, он жил на проценты авторитета своего главнокомандующего генерала Юденича, который обаянием своих побед сурово, авторитетно и полновластно распоряжался в бывшем наместничестве, к большому неудовольствию комитетчиков, чьими происками он в конце концов был снят Временным правительством, перечислен в Государственный совет и замещен генералом Пржевальским, до того командующим Кавказской армией в Эрзеруме. Назначение это произошло незадолго до августовского выступления генерала Корнилова.

По прибытии в штаб главнокомандующего Кавказским фронтом и явившись по начальству, я начал свою службу в оперативном отделении управления генерал-квартирмейстера. Начальником оперативного отделения был Генерального штаба полковник де Роберти[145] – молодой, энергичный, несомненно способный и отлично подготовленный к занятию этой ответственной должности. По характеру был он очень приятен. Три его помощника – я, штабс-капитан Левицкий и штабс-капитан Пуницкий[146], из окончивших курсы Академии – и личный адъютант главнокомандующего поручик Фиников, заведовавший шифровальной частью, составляли отделение. Генерал-квартирмейстером был молодой 39-летний генерал-майор Евгений Васильевич Масловский[147], ближайший сотрудник генерала Юденича, начиная с известной Сара-камышской операции вплоть до взятия штурмом Эрзерума, правая рука главнокомандующего при проведении всех операций на Кавказском фронте, кавалер ордена Святого Георгия 4-й степени, Георгиевского оружия и английского ордена Михаила-Георгия за Эрзерум.

Видный, стройный, сухощавый генерал, с красивым тонким лицом, спокойный, уверенный, очень корректный, но неумолимо строгий в служебных отношениях, прошедший еще до войны, в 1910–1913 годах, школу боевой деятельности в роли начальника штаба нашего Ардебильского отряда в Персии и только что сдавший 153-й пехотный Бакинский полк 39-й пехотной дивизии, принятый им после Эрзерума и проведший с ним Эрзинджанскую операцию, заслуживший за год командования любовь солдат и уважение офицеров полка.

Начальником штаба фронта был Генерального штаба генерал-лейтенант Томилов[148], спокойный, уравновешенный, предоставивший генерал-квартирмейстеру ведение оперативных дел еще со времен, когда последний был лишь начальником оперативного отделения фронта и разрабатывал все операции, начиная с Саракамышской.

Жизнь в Тифлисе шла почти что мирным темпом, и приятно было по окончании работы в оперативном отделении, запечатав его и приставив часового, окунуться в атмосферу, далекую от действительности войны. С почетным отозванием генерала Юденича и прибытием на его место генерала Пржевальского наружно жизнь штаба не изменилась, но чувствовалось, что нет прежней твердости не только в военных вопросах, но и во взаимоотношениях с Закавказским комиссариатом, глазами и ушами Временного правительства.

В ближайшие дни после ухода генерала Юденича я был свидетелем уличных беспорядков – толпа громила магазины. Это было результатом дороговизны и нехватки некоторых продуктов, но заставляло призадуматься, что не все благополучно и нужна твердость власти, а ее-то сама власть не желала и сознательно подрывала авторитет на местах.

В конце июля произошли перемены и на верхах Верховного Главнокомандования – ушел генерал Брусилов, замененный генералом Корниловым. Генерал Корнилов, вступив в командование, круто повернул, потребовав от Временного правительства решительных мер, до смертной казни, дабы восстановить дисциплину и боеспособность армии. Результаты этой твердости не замедлили сказаться, все присмирело, и если бы Временное правительство честно пошло по указанному пути, то оздоровление пошло бы, так как это бросалось в глаза, наблюдая штабные команды.

В августе я был дежурным офицером Генерального штаба, на моей обязанности было, в частности, наблюдение за работой связи штаба с фронтом и со Ставкой Верховного Главнокомандующего, прием и передача оперативных распоряжений.

Поздно вечером в помещение штаба прибыли три представителя от Закавказского комиссариата, в полувоенной форме, так называемой земгусарской, с пышными красными бантами на груди.

Прибывшие прямо направились в аппаратную комнату, где находились юзовские и морзовские телеграфные установки, и попытались убедить телеграфистов принять и передать на фронт по прямому проводу какую-то телеграмму, но те, основываясь на инструкции, отказывались принимать без ведома дежурного офицера Генерального штаба. Я, подошедши, узнал, что это распоряжение министра Керенского, объявлявшего изменником Верховного Главнокомандующего генерала Корнилова. Так как делегаты настаивали, то я прошел в помещение караула и, вызвав караульного унтер-офицера, объяснил ему дело и напомнил, что без разрешения генерал-квартирмейстера никто не имеет права сообщаться с фронтом, и прямо спросил, исполнит ли караул мой приказ удалить этих лиц, получив утвердительный ответ, я потребовал у этих лиц удалиться и, получив наглый отказ, приказал караулу очистить аппаратную от них.

С превеликим удовольствием я наблюдал, как катились вниз по лестнице представители революционной власти, чувствуя на своей спине острия штыков. В этот же вечер из штаба Верховного пришла телеграмма, объяснявшая провокацию мерзавца Керенского. Генерал Масловский, извещенный и прибывший в штаб, одобрил мои действия и приказал телеграмму Верховного передать по прямому проводу на фронт.

К сожалению, действия Главнокомандующего не были решительны. Генерал Пржевальский, правда, приказал занять под контроль телеграф и центральные станции города, но этим он и ограничился. Мне до сих пор непонятна нерешительность командования, так как раз переворот, то действовать нужно решительно и быстро. В Тифлисе три четверти гарнизона выполнили бы приказ командования, и действия караула от 507-го запасного полка показательны, но, конечно, при условии, что командование должно действовать быстро и решительно.

Нужно было арестовать «Закавказский комитет», орган Временного правительства; объявить край на осадном положении, передать полноту власти военным властям и арестовать всех видных комитетчиков; объявить введение полевых судов, а железные дороги со всеми агентами объявить военнообязанными. Удары должны были быть решительны и суровы и без колебаний и должны быть проведены во всех крупных центрах государства.

Между тем что мы наблюдали? Вся подготовка прошла под знаком сплошной провокации господ Савинковых, Львовых и Керенских; движение корпуса генерала Крымова на Петроград – это возвращение с маневров; эшелоны идут, как хотят железнодорожные власти в лице Викжеля, на станциях следования идет пропаганда против Верховного Вождя; генерал Корнилов не пошел сам с войсками на Петроград, не захватил верными частями линии железных дорог, по которым двинуты части, и не объявил их на осадном положении со всеми вытекающими последствиями. В ответ на обвинение, брошенное в лицо Верховному Командованию, следовало начать беспощадный террор сторонникам г-на Керенского и К^о, дабы сорвать их подлую провокацию. Как оказалось, Ставка ничему не научилась и продолжала наивно действовать, как и при подавлении солдатского бунта в дни, предшествовавшие отречению Императора: те же ошибки, то же разгильдяйство, и в результате – те же результаты.

Между тем быстрые, не дающие опомниться действия вызывают панику и уважение, чтобы разнузданная масса почувствовала, что с ней не болтают, а приказывают и за неисполнение следует расстрел на месте, так как здесь более, чем где-либо, применимо, что «промедление смерти подобно». На деле же корпус генерала Крымова шел не на захват власти, а, как я уже сказал, будто бы возвращался с маневров на зимние квартиры, эшелоны перемешивались и пропускались железнодорожниками, как им заблагорассудится; делегации Петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов на станциях делали свое разлагающее дело, вместо того чтобы болтаться на телеграфных столбах. Сам командир корпуса отправляется для переговоров с объявленным изменником г-ном Керенским, где не то стреляется, не то застрелен; корпус, лишившийся своего командира и смущенный ловкой пропагандой, оказался разложившимся у дверей столицы, Ставка с Верховным Главнокомандующим потеряла связь, и переворот сорвался. Боязнь гражданской войны неуклонно вела к ней, и терялся последний шанс не только избежать ее, но и спасти от смерти армию и страну. В результате генерал Корнилов был арестован, заключен в Быхов вместе со своими единомышленниками в ожидании следствия и суда.

После провала выступления генерала Корнилова в августе вечером у себя на квартире был арестован генерал-квартирмейстер генерал Масловский, его помощник Генерального штаба полковник Шатилов[149], а через сутки к квартире, где помещался я, подкатил автомобиль. Было между 10 и 11 часами вечера. Звонок. Отворивший дверь мой вестовой – драгун Михаил Рагозин – вновь захлопнул ее перед носом подъехавших и поспешил ко мне с докладом: «Там какая-то революционная сволочь, как прикажете – гнать в шею?»

Я уже лежал в кровати и читал газету. К его великому неудовольствию, пришлось сказать: «Нет, впускай!» – так как понимал, что с одним драгуном уже трудно свергать правительство. Пришедшие, то есть прибывшие – прапорщик автомобильной команды Шамшев и два с ним типа в полувоенной форме с красными бантами – нерешительно продвигались по коридору, затем из-за косяка показался нос и малоуверенный голос: «Имеете ли вы револьвер?» Получив в ответ: «Да, под подушкой!» – нос спрятался и лишь после моих заверений, что стрелять не собираюсь, показалась фигура прапорщика, а за ним его спутников. Первым делом прапорщик потребовал мой револьвер, после чего они почувствовали себя храбрее и приступили к обыску. Не найдя того, что искали, они объявили, что я арестован и должен за ними следовать. Я начал одеваться и, одеваясь, спросил, могу ли взять свою походную кровать; получив утвердительный ответ, приказал вестовому собрать необходимые вещи. Погрузив себя и вещи и пожелав вестовому спокойно ожидать, я, под охраной моих хранителей (конечно, не ангелов), покатил к неизвестному месту назначения. Когда машина прошла военную гауптвахту, что против дворца наместника, я уже догадался, что везут в Метехский замок – тюрьму для важных политических и уголовных преступников. Еще несколько минут быстрого хода машины по кривым улицам Авлабара, и машина остановилась у ворот замка-тюрьмы.

Метехский замок, превращенный в тюрьму, высится на левом берегу реки Куры, на обрыве. За все время существования тюрьмы лишь одному арестанту удалось, выбросившись через окно, переплыть реку с ее сильным течением и бежать; прочие попытки кончались гибелью в волнах или на скалах.

Распахнувшиеся ворота приняли автомобиль и меня; из наружного двора провели через второй, внутренний, в казематах которого помещался внутренний караул, и, наконец, я попал в третий двор, предназначавшийся для прогулок элиты арестованных и находящийся под обстрелом из бойниц капонира, занятого караулом, на случай возмущения или попытки освободить открытой силой. Высокие стены, рвы, решетки, река, охрана внутренняя и наружная – все говорило: «Войдя, оставь надежду выйти отсюда!»

Проведя через третий двор, меня ввели в канцелярию начальника тюрьмы; покончив с обычными формальностями, начальник тюрьмы отечески посоветовал мне передать имеющиеся у меня деньги ему, намекнув, что теперь, с революцией, уголовный элемент свободно циркулирует и для меня безопасней не иметь при себе денег.

Из канцелярии меня провели в отведенную камеру, щелкнул замок, и я остался в узкой камере, где, к превеликому удовольствию, нашел свои вещи и походную кровать, разбив и постлав которую, я лег и заснул.

Утром я проснулся от хлопка дверцы-иуды в дверях камеры. Это кто-то сунул мне кусок черного хлеба и кружку чая. Затем потянулись дни заключения. Единственным развлечением был обед, доставляемый извне моим вестовым, а по вечерам звуки зурны проезжавших на фаэтонах загулявших грузин. На утро четвертого дня я получил целую кипу газет, из которых я узнал о провале выступления и заговора Корнилова, о его аресте и об арестах в командном составе, с расправами над врагами революции.

В то же утро я был вызван на допрос к следователю, предъявившему мне обвинение в участии и подготовке заговора в целях вооруженного восстания против Временного правительства; в конспиративной работе по связи со Ставкой и сопротивлении властям с оружием в руках, то есть удалении караулом из штаба агентов правительства.

Я, понятно, возразил, что по обязанности дежурного офицера управления генквара я принимал и докладывал о лицах, прибывавших по делам, направляя их обычно в общее отделение генкварфронта; что разбираться в целях и вопросах, преследуемых этими лицами, не входило в мои обязанности; ни о каких лицах, подготовлявших переворот, не имею ни малейшего понятия; что удалил из штаба проникших туда лиц на основании имеющихся инструкций, обратившись за содействием к караулу, который с этой целью и находился в моем распоряжении, то есть чтобы не допускать в штаб и в отделение связи – секретное – посторонних лиц. Не знаю, нашел ли следователь мои объяснения достаточными, но я больше на допрос не вызывался.

На следующий, пятый день мне предложили выйти на прогулку во внутренний, третий двор; здесь уже прогуливались арестованные по делу генерала Корнилова: генерал Масловский, генкварфронта; Генерального штаба полковник Шатилов, его помощник; Генерального штаба подполковник Запольский, из разведывательного отделения управления генквара; полковник гренадерского, если не ошибаюсь, Тифлисского полка и какой-то штатский, пытавшийся ввязаться в разговор и возмущавшийся действиями правительства. Все его поведение внушало ощущение провокатора, и на последующих прогулках его уже не было.

На следующий, шестой день не было Генерального штаба полковника Шатилова, как потом оказалось, освобожденного на шестой день; на восьмой день отсутствовали подполковник Запольский и гренадерский полковник, на девятый – генерал Масловский, а на одиннадцатый вечером выпустили меня. Освобожден я был после 10 часов вечера и, выйдя из ворот тюрьмы, прошел достаточно длинный участок до встречного извозчика, неся походную кровать.

В оперативное отделение штаба я, конечно, не вернулся, а получил предписание отправиться в штаб 2-й Кавказской казачьей дивизии на должность старшего адъютанта штаба дивизии. Между прочим, отобранный при аресте револьвер – наган бельгийской марки – я, конечно, не получил, кто-то его прикарманил, и после хлопот я получил из арсенала взамен среднего калибра маузер. 2-я Кавказская казачья дивизия находилась на фронте в районе озера Ван, куда я через три дня и выбыл. Генерал-квартирмейстер генерал Масловский получил 39-ю пехотную дивизию – в Эрзинджане.

Прибыв в село Алашкерт, я нашел штаб своей дивизии и вступил, ввиду отсутствия начальника штаба, во временное исполнение должности начальника штаба. Оказалось, что дивизия отзывалась на Северный Кавказ: два полка – 2-й Черноморский и 2-й Лабинский – на Кубань, а два Терских к себе на Терек. Штаб дивизии направлялся в город Екатеринодар. Начальник дивизии генерал-майор Кулебякин[150], командир бригады полковник Белый, старший адъютант по хозяйственной части есаул Мудрый и сотник Мяч составляли вместе со мной штаб дивизии.

Жизнь в Екатеринодаре, столице края, находилась на грани старого спокойного казачьего быта и новых революционных веяний, врывавшихся в этот уклад, грозя разнести столетиями установившийся порядок. Кубанский атаман и Рада надеялись, что, опираясь на отозванные с фронта части, отстоят край от разложения. Между тем полки, прибывающие с фронта, распылялись по станицам и выходили из рук своих командиров; в некоторых частях – к примеру, в Майкопском отделе – наблюдались уже случаи сведения счетов за обиды на фронте; в общем, штаб дивизии существовал, а частей, боевых единиц не было – они растворились в море казачества, решившего, что дела российские их не касаются и что никто не хочет и не посмеет посягнуть на их земли и порядки с их историческими вольностями: «Наше дело сторона, пусть москали сами налаживают свои дела», – так думали казаки, распыляясь по станицам и хуторам.

А гроза надвигалась. Части Кавказской армии, не так еще давно победоносно продвигавшиеся в глубь Турецкой Анатолии, под влиянием лозунгов, брошенных революцией, – «мир без аннексий и контрибуций», «самоопределение народностей» и прочая галиматья – покинули фронт и двинулись по домам. Не только бросили завоеванные районы Эрзерума, Трапезунда и Вана, но оставляли и наши кавказские владения, считая, что защита их – это дело самоопределившихся народов, армян и грузин. Эрзерум, Карс и Александрополь почти без боя берутся турками, осторожно идущими за откатывающейся волной своих победителей, эшелоны которых с оружием в руках грузились и двигались стихийно в Россию водой и сухим путем, спеша не опоздать к черному переделу и захвату помещичьей и прочей земли; это стихийное движение сопровождалось бесчинствами и разгромами на путях следования.

Кубанское правительство, как и большинство окраинных правительств, не признало захвата власти большевиками посредством Октябрьского переворота и понимало необходимость в полосе железнодорожных магистралей, пересекающих область, возможно безболезненней локализовать прохождение этих эшелонов через область. Тревожность положения увеличивалась еще тем, что под влиянием большевистских агентов отходившие с фронта части размещались в районах узловых станций, как Тихорецкая, Кавказская, Армавир, Ростов, Ставрополь, под предлогом демобилизации, а фактически – с целью, соединив их с запасными частями, расположенными в области, создать кадры Красной гвардии и захватить власть в свои руки, создать кадры красной армии и поддержать иногородний элемент в области, видевший в этих вооруженных массах своих защитников, в захвате и разделе казачьих земель.

Таково было состояние умов в области: с одной стороны – усталость от войны и беспечность казаков, отвергавших даже мысль о возможности посягательства на их кровное имущество, а с другой – зависть иногородних к их зажиточности и желание поживиться на казачий счет, отобрать землю, пользование которой они считали не только неправильным, но и нарушающим их право, объявленное революцией: «грабь награбленное» и «в борьбе обретешь ты право свое».

При таких настроениях и транзите текущих через область вооруженных, потерявших дисциплину масс, правительство Кубанской области вынуждено было обратиться к формированию добровольческих отрядов, дабы, опираясь на них, локализовать эксцессы, возникавшие то тут, то там.

Первые отряды были сформированы войсковым старшиной Галаевым и капитаном Виктором Леонидовичем Покровским; первый отряд насчитывал 200–500 человек, 2 орудия и 4 пулемета. Капитан Покровский, кадровый офицер выпуска 1908 года, Георгиевский кавалер ордена 4-й степени, военный летчик, не казак, начал набирать отряд из молодежи города Екатеринодара, офицеров и казаков. Удачные действия отряда дали популярность его начальнику, и отряд стал увеличиваться. Первое дело было – разоружение Запасного артиллерийского дивизиона в артиллерийских казармах и Запасного батальона. Привлекши юнкеров Кубанского казачьего военного училища и конвой атамана, он окружил ночью казармы и разоружил занимавшие их части, которые после этого были отправлены из области. Но скоро сформированному капитаном Покровским отряду пришлось вступить в боевые действия с частями, идущими через Новороссийск в приволжские и Ставропольскую губернии.

В первых числах января у станции Георгие-Афипской происходит первый крупный бой с отрядом матросов, обрамленным разным революционным сбродом, стремящимся прорваться в Екатеринодар, чтобы там навести революционный порядок. В жестоком бою совместно с отрядом войскового старшины Галаева, павшего в этом бою, капитан Покровский наголову разбил красных; по возвращении был с триумфом встречен и произведен в чин полковника Кубанским правительством. Параллельно с формированием отряда капитана Покровского в конце декабря 1917 года начал формироваться отряд полковника генерального штаба Лесевицкого Алексея Петровича, кавалера ордена Святого Георгия 4-й степени и Георгиевского оружия. Ермоловской складки, выше среднего роста, плотный, А.П. Лесевицкий энергично принялся за формирование, придя логично к той же мысли, что и В.Л. Покровский: что рассчитывать на вернувшиеся и возвращающиеся с фронта казачьи части нечего.

К стыду, Екатеринодар, переполненный офицерством – десятки тысяч – и овациями встречавший добровольцев, на призывы поступать в отряды шел, главным образом, своей молодежью; офицерство кутило и воздерживалось. Я, исполняющий должность начальника штаба дивизии, записался в отряд полковника Лесевицкого как рядовой, начав так второй раз свою военную карьеру с рядового во второй половине декабря 1917 года. Через неделю я командовал взводом отряда, около 40 человек, и, находясь на Черноморском вокзале, где пропускал и разоружал эшелоны демобилизованных, следующих через Екатеринодар, был вызван к телефону начальником отряда полковником Лесевицким и получил приказ сдать командование капитану Раевскому и прибыть в штаб отряда, который находился в помещении Епархиального училища; тут же размещался отряд и рота юнкеров Киевского военного пехотного училища под командой штабс-капитана Тунеберга.

Прибыв в штаб и явившись к полковнику Лесевицкому, я неожиданно для себя получил приказание вступить в должность начальника штаба отряда, так как несколько офицеров Генерального штаба, которым начальник отряда предложил эту должность, предпочли воздержаться – очевидно, до выяснения, кто возьмет верх; как выяснилось позднее, полковник Лесевицкий, просматривая списки, обратил внимание на графу в записи: «вр. и.д. начальника штаба 2-й Кавк. Каз. дивизии, шт. ротмистр 18-го Драгунского Северского полка» – и решил меня вызвать и назначить на должность начальника штаба.

Приступив к формированию отряда, я должен отметить, что в лице полковника Лесевицкого я встретил одного из тех редких начальников, под руководством которых служба идет легко, несмотря на тяжесть обстановки: требовательный к себе и подчиненным, он отечески заботился о своих подчиненных.

В первых числах января 1918 года отряд силой в 1500 человек при 4 легких орудиях и одной конной сотне двинулся двумя эшелонами к станции Кавказской, с задачей опрокинуть отряды красных, начавших движение с линии Тихорецкая – Кавказская; правее на Тихорецкую направлялся отряд полковника Покровского, общее руководство было поручено генерал-майору Гулыге.

Уже в начале декабря на линии Беслан – Тихорецкая – Кавказская разместилась 39-я пехотная дивизия после своего отхода из Закавказья и оставления фронта; она по справедливости считалась в дни, когда я начал свою службу в Генеральном штабе в роли и.д. старшего адъютанта штаба дивизии, лучшей дивизией фронта; ее полки 153-й пехотный Бакинский, 154-й Дербентский, 155-й Кубанский и 156-й Елизаветпольский записали своей кровью блестящие страницы славы: Саракамыш – Эрзерум – Эрзинджан, но тлетворное влияние революции коснулось и победителей, а особенно при соприкосновении с разложившимся тылом. Части вышли из рук командования и через комитеты попали под влияние местных революционных органов, стремившихся использовать эти когда-то грозные части в своих преступных целях.

23 декабря 1917 года мной была получена записка, пересланная оказией от начальника 39-й пехотной дивизии Генерального штаба генерал-майора Масловского, штаб которого находился на станции Тихорецкая, с просьбой его повидать.

Так как неприязненных действий с этой дивизией пока не было, но сведения нашей разведки давали все основания предполагать, что они могут вспыхнуть в любой момент, так как большевистская агитация стремится провокацией толкнуть эти массы, в своих целях, к столкновению, – я решил, во избежание возможных эксцессов, выехать как простой казак, будто бы желающий купить лошадь у начальника дивизии; этот предлог с покупкой отводил от начальника дивизии подозрения в ведущихся им переговорах и давал доступ к нему.

Утром 24 декабря, в Сочельник, переодевшись казаком, с документом, подтверждающим, что я из состава команды связи штаба 2-й Кавказской дивизии, я выехал на Тихорецкую, взяв с собой казака из команды, который в случае, если меня задержат, известил бы штаб.

В эти дни революционные комитеты, начиная с полковых, старались правдами и неправдами остановить стихийное стремление демобилизованных по деревням – «домой!» – с тем, чтобы завербовать их в Красную гвардию, а потому в районе размещения 39-й пехотной дивизии царил невероятный кавардак. Штаб 39-й пехотной дивизии со своим начальником дивизии находился под негласным надзором, и только большая популярность генерала Масловского, особенно среди 153-го пехотного полка, которым он еще не так давно командовал, удерживала комитет Тихорецкой перейти от мер надзора к аресту.

Приехав, я прошел в район расположения штаба и спросил первого встречного солдата, как пройти к генералу, у которого, по моим сведениям, продается лошадь; он мне указал станционное здание, занимаемое штабом. Я поднялся по лестнице и очутился лицом к лицу с начальником штаба Генерального штаба полковником де Роберти. Несмотря на мой камуфляж, он меня узнал и провел к генералу Масловскому, которому я и предложил уехать со мной в Екатеринодар. Однако мой план не был принят, так как генерал не хотел своим бегством навлечь репрессии на остающихся чинов штаба. Меня переодели в форму одного из адъютантов, и после обеда, вечером мы отправились на вечеринку, устроенную нарождающейся революционной властью в одном из железнодорожных помещений, и я мог наблюдать, как отплясывали будущие комиссары на этой танцульке. Оставаться после отказа от моего плана отъезда с отходящим на Екатеринодар поездом мне не было смысла, да, пожалуй, было и небезопасно, и я, пользуясь праздничной кутерьмой, вновь переоделся и с отходящим на Екатеринодар поездом выехал обратно. Прибыв на станцию Кореновскую, я вышел и прошел к командующему 2-м Черноморским полком войсковому старшине Бабиеву, чтобы договориться с ним на случай, если генерал Масловский вынужден будет все же бежать, – чтобы патрули из Черноморского полка его приняли.

Дом генерал-лейтенанта Бабиева[151], отца войскового старшины, – типичный дом зажиточного кубанского казака. За ужином малороссийская колбаса, соленья, горячие закуски под «горилку» и «кахетинское» как-то не вязались с разговором на тревожные вопросы, и казалось, что все войдет в привычную колею. Старик – отец молодого командующего полком и будущего героя Кубани – командовал на войне дивизией и имел орден Святого Георгия 4-й степени.

Обсудив возможную помощь генералу Масловскому на случай, если он выйдет в район Черноморского полка, и переночевав у Бабиевых, я утром 25 декабря выехал в Екатеринодар и долго не мог забыть эту ночевку на шкуре медведя в гостеприимном доме в Кореновской. Полковнику Лесевицкому я по приезде доложил данные, полученные от генерала Масловского, и мы начали готовиться к неизбежной операции на линии Тихорецкая – Кавказская.

В первых числах января 1918 года обозначилось движение красных от линии Владикавказской железной дороги на Екатеринодар; к счастью, наш отряд полковника Лесевицкого уже был готов, и мы, совместно с полковником Покровским, могли уже дать им отпор.

Ночью отряд погрузился на станции Екатеринодар и двумя эшелонами двинулся к станции Лабинской, куда и прибыл к утру следующего дня без каких-либо затруднений. После выгрузки и занятия выдвинутыми в сторону станции Тихорецкой передовыми заставами подступов к нашей станции я, проходя через станционный вокзал, заметил, что у буфета группа офицеров из состава отряда толпятся, пьют водку и, должно быть, и вино, а между тем в наших передовых отрядах завязалась перестрелка. Считая, что не время пить, когда начинается бой, я, проходя, попросил прекратить это занятие, но, возвращаясь от начальника отряда, я увидел, что мое напоминание не принято к исполнению. Я повернулся и доложил начальнику отряда об этом безобразии. Увидя вышедшего полковника Лесевицкого, выпиваки быстро спрятали свои рюмки и стаканы, пытаясь, как школьники, прикрыть свои проказы, а на вопрос ответили, что они не пили, а лишь закусывали. Как это ни было неприятно, но я был вынужден опровергнуть это оправдание, указав, к их конфузу, на вещественное доказательство – рюмки за буфетом. К вящему своему удивлению, я среди выпивак узнал полковника Л-ма, бывшего воспитателем в бытность мою кадетом. К его конфузу я подошел к нему, представился и напомнил о прошлом – так роли переменились.

После этого инцидента я вышел на перрон, чтобы на паровозе отправиться вперед для осмотра намеченной позиции, но был остановлен подъесаулом К., который, сильно под газом, осмелился мне угрожать за мой доклад начальнику отряда. Считая, что пришла пора поставить в рамки дисциплины возможность подобных выступлений, я резко прервал его и приказал патрулю юнкеров отвести его в комнату для арестованных, сам же отправился на паровозе осматривать позицию.

По возвращении моем с разведки начальник контрразведки преподнес мне сведения, что им раскрыт заговор на жизнь полковника Лесевицкого, возглавляемый телеграфным чиновником команды связи; я отдал распоряжение об аресте открытой коммунистической ячейки, в коей состоял и задержанный мною подъесаул, кстати оказавшийся вовсе не офицером, а урядником; вся эта компания была препровождена в Екатеринодар и получила по заслугам от полевого суда.

Ночь отряд провел в районе станции и на рассвете развернулся на выбранной позиции, на которую рано утром красные повели наступление с линии Кавказская – Тихорецкая; одновременно в тылу, со стороны кирпичного завода, обнаружилась стрельба местных большевиков с целью содействовать фронтальному наступлению красных.

Начальником отряда из резерва был выдвинут 4-й взвод отряда под командой сотника X.; взвод состоял из 60 человек, преимущественно молодежи – ученики и кадеты в возрасте 15–17 лет – с вкрапленными офицерами. В завязавшейся перестрелке командир взвода сотник X. был убит, и по приказу начальника отряда я принял командование взводом. Учитывая стрелковую неподготовленность большинства, я обошел цепь и предупредил, что стрелять и передвигаться лишь по моей команде, так как беспорядочный огонь и такое же передвижение поведет к расстрелу своими своих и только ободрит противника. После этого я поднял цепь и, пройдя несколько десятков шагов до ложбинки, снова приказал залечь, а затем открыть с правого фланга редкий неторопливый огонь к левому флангу, а когда огонь прошел по всей цепи, поднял взвод и, снова продвинув, снова остановил. Это систематическое движение и огонь не замедлили дать результаты – цепи красных стали отбегать, и мы, не понеся потерь, заняли кирпичный завод и что-то вроде старого редута-вала и тем обеспечили тыл отряда, ведшего бой с наступающими на станцию Лабинскую. К вечеру стороны прервали бой и отошли, оставив лишь наблюдение, характерное явление первых дней Гражданской войны – это действия вдоль железнодорожных магистралей и избегание ночных боев.

С утра следующего дня бой на фронте возобновился, в тылу же было совершенно тихо. Большевики в своем маневре стали охватывать наш левый фланг, туда были брошены наши резервы и отправился сам начальник отряда, поручив мне удерживать в центре и на правом фланге. Я получил запрос от полковника Лесевицкого, удержу ли я на своем направлении противника до момента, когда он, совершив обход обходящего его противника, опрокинет его. Я ему доложил, что, судя по действиям красных, их наступление на порученном мне участке я сдержу силами, кои мне оставлены. Действительно, мы до вечера продержались, когда обход взводов, направленных начальником отряда, заставил противника начать быстрый отход по всему фронту.

После короткого преследования полковник Лесевицкий прервал бой, но решил вечером, накормив людей, предпринять ночное наступление на станцию Сосыка. Это наступление по его плану должно было вестись с фронта под его личным командованием силами 4 взводов, то есть 250 человек отряда, роты юнкеров Константиновского пехотного училища, около 100 человек, казаками – 150 человек и двумя орудиями и наступать в лоб, мне же с двумя взводами, двумя орудиями и полусотней конных казаков ночным маршем обойти левый фланг противника и к рассвету атаковать его с тыла. В резерв подтягивался второй эшелон отряда, 360 человек, прибывший в Лабинскую к утру. Ночь была морозная, обходная колонна под моим командованием выступила в 10 часов вечера с тем, чтобы, пройдя 10 верст, атаковать красных под Сосыкой, но марш осложнялся морозом, снегом и темнотой.

Утром два приданных мне орудия открыли огонь, продольно обстреливая красных, атакованных уже с фронта нашими главными силами, а цепи обходной колонны начали наступление, охватывая левый фланг противника и угрожая его тылу. Большевики не выдержали и после короткого боя оставили Сосыку. Штаб отряда помещался в классном вагоне, куда я и отправился для доклада.

Противник, захваченный врасплох, понес большие потери, главным образом от артиллерийского огня; наши потери – несколько человек раненых. Настроение в отряде было приподнятое, как результат удачно и легко выигранных боев с противником, численно нас превосходившим, но плохо и несогласно управляемым. Полковник Лесевицкий своей распорядительностью, проявленным мужеством и хладнокровием приобрел не только доверие своего отряда, но и любовь за свою заботливость и простоту. К сожалению, эпидемии тифа – возвратного и сыпного, я думаю, в результате плохой дезинфекции вагонов, внесли потери большие, чем бои.

В конце января я заболел возвратным тифом и был эвакуирован в Екатеринодар и помещен в войсковую больницу, где и пролежал до выхода в 1-й Кубанский поход. Несколько дней спустя начальник отряда Генерального штаба полковник Лесевицкий заболел острым воспалением среднего уха и вынужден был передать командование капитану Тунебергу, командиру роты юнкеров Константиновского училища.

С отъездом полковника Лесевицкого боевое счастье как бы отвернулось, большевики перешли в наступление к Екатеринодару; под их напором отряд, не поддержанный кубанскими казаками, все еще считавшими, что дерутся белогвардейцы за свои интересы и что им надо быть в стороне, так как их жизненные интересы вне опасности, начал отходить. Такая же участь постигла и отряд полковника Покровского. Красное кольцо вокруг Екатеринодара сжималось, а Кубанская Рада занималась разговорами и тщетно взывала к своим когда-то доблестным полкам стать на защиту Кубани. Лишь одиночные казаки, преимущественно старики, и Гвардейский Кубанский дивизион – бывший конвой Государя – составляли боевую силу Кубанского войска, примкнувшего к добровольческим отрядам.

После второго приступа возвратного тифа я вышел из войсковой больницы и перешел на свою частную квартиру на Садовой улице. Недалеко от меня в доме инженера М. лежал больной полковник Лесевицкий, страдая воспалением уха, а агония Екатеринодара, а с ним и Кубани начиналась. Вечером накануне оставления я, только что выдержавший третий приступ тифа, пошел к полковнику Лесевицкому и пытался уговорить его также уходить с отрядом. Алексей Петрович, безумно страдая от уха, все же решил остаться и укрыться на хуторе около Екатеринодара, так как считал, что не в силах следовать за отрядом, отходившим за Кубань с целью пробиться и соединиться с генералом Корниловым, шедшим на Кубань от Ростова. В этот вечер я последний раз видел Алексея Петровича. Он остался, рассчитывая позже, по выздоровлении, присоединиться к отряду. Как я после узнал от его бывших хозяев, он благополучно перенес болезнь на хуторе и, переодетый бродягой, приехал в город, чтобы пробраться за Кубань, но был предан бывшим начальником контрразведки подъесаулом Выдрой, перешедшим к большевикам, и, конечно, ими расстрелян.

Утро 1 марта я провел в ликвидации своего пребывания в Екатеринодаре, а с наступлением темноты так называемая Кубанская армия уходила за Кубань в район Черкесских аулов. С этого дня начался крестный путь похода с беспрерывными боями за ночлег. Капитан Тунеберг, произведенный Кубанским правительством в подполковники и назначенный им командиром 1-го стрелкового полка, сформированного из отряда полковника Лесевицкого, предложил мне занять должность полкового адъютанта, в роли которого я и сделал легендарный 1-й Кубанский поход, ставший известным под именем Ледяного.