Осень 1917 года на Кубани выдалась исключительная. Стояла чудесная погода, которая здесь продержалась, не считая короткого зимнего периода, до самой весны. В столице Кубанского казачьего войска Екатеринодаре, кроме казаков, возвращавшихся с Западного и Кавказского фронтов домой, собралось значительное число армейских офицеров разных родов оружия. Кроме Константиновского военного училища и Школы прапорщиков, единственной армейской частью, принявшей почти 2000 солдат, был Кавказский запасный артиллерийский дивизион. Туда-то из Тифлиса, места явки всех только что произведенных офицеров, направлялись юные артиллеристы, вышедшие из Михайловского, Константиновского, Сергиевского и Николаевского училищ на Кавказский фронт.

Втроем, отныне неразлучные до самой смерти, мы счастливо попали в уютный и гостеприимный городок, где было много иногородних, в особенности богатых торговцев-армян, совсем по-русски ласковых и гостеприимных. Мы заняли одну просторную комнату, выходившую на стеклянную галерею старого дома на втором этаже, куда попадали по деревянной лестнице, скрипевшей под быстрыми и решительными шагами молодых ног офицеров, щеголявших новыми сапогами и новой формой.

Хозяева – старушка мать с пожилой дочерью – старались нам не мешать, но как-то незаметно заботились о нас, а мы, в свою очередь, аккуратно им платили невысокую аренду из нашего небольшого жалованья. Причитавшихся же суточных в 3 рубля в день нам едва хватало на пропитание, так как любое блюдо в Войсковом Собрании или бутылка вина стоили ровно рубль: приходилось выбирать между обедом и ужином.

Службой в это время мы не тяготились, а, имея достаточно свободного времени, тратили его на посещение знакомых, обычно семей с невестами, где были всегда тепло и радушно приняты. Дежурства по дивизиону выпадали редко, а на учения солдаты, в массе фронтовики, не выходили: давала себя знать свобода, провозглашенная Февральской революцией. Солдаты тоже благоденствовали в гостеприимной столице и занимались своими частными делами или политикой, но старательно охраняли имевшиеся в единственной 2-й батарее 4 пушки. Около них-то они и спасались от фронта, а будучи приписаны к общему котлу, сытно ели. Заведующий хозяйством заботился одинаково о всех, а поэтому и жалованье выплачивалось более или менее аккуратно. Гостеприимное казачество, чувствуя себя частью России, ни в чем не отказывало и до поры до времени терпело иногородних.

Молодым офицерам, особенно вышедшим из Константиновского артиллерийского училища, впервые здесь пришлось лицом к лицу столкнуться с коммунистической пропагандой, так как в Петрограде генерал Бутыркин сумел удержать своих юнкеров в стенах училища, оградив их от вторжения вредных идей. Словом, в нас, так сказать, еще не успели проникнуть и впитаться революционные идеи. Почти все офицеры еще думали о фронте, не имея, очевидно, ясного представления ни о нем, ни о разрушительной работе революционной пропаганды.

Лишь возвращавшиеся оттуда обстрелянные офицеры своими рассказами заставляли молодых призадуматься о происходившем кругом, так вразрез шедшем с нашей спокойной провинциальной жизнью, которой нам «перед смертью» хотелось еще насладиться. О фронте старались не думать и развлекались охотно, принимали приглашения в гости и даже на балы.

Изредка приходили вакансии в тяжелую артиллерию, но возвращавшиеся назад или бесследно исчезавшие уехавшие туда офицеры заставляли нас инстинктивно держаться друг друга и не распыляться. То же самое происходило и с солдатами, число которых росло с неимоверной быстротой. Попадали ли они сюда случайно и застревали здесь или их сюда с какой-то целью посылали нарочно – не было известно. Очевидно, было и то и другое. До конца октября все было, однако, спокойно, между тем в начале ноября, после победы большевиков в столицах, началось заметное волнение среди солдат, происходило что-то, что заставляло нас настораживаться. И действительно, готовилось что-то совсем неожиданное, первое испытание в тылу, как раз в самом Екатеринодаре.

Несмотря на июльское поражение, большевистская пропаганда не унималась, увеличивая разложение армии. Солдаты радовались безделью, беспечной жизни, изредка митинговали и, казалось, не спешили домой, имея отличное продовольствие. В их поведении оскорбляло отсутствие дисциплины и поражало вышедших из неразложившихся училищ офицеров панибратство и назойливость в политических разговорах. И поэтому тянуло скорее уйти из душной, накуренной и переполненной до отказа казармы и освободиться от разных вопросов социального порядка, к которым мы никак не были подготовлены. В этой серо-зеленой массе пока никто особенно не выделялся, лишь смутно чувствовался нарастающий антагонизм и недобрый блеск разгоравшихся взглядов, всегда устремленных на золотые погоны. Нам казалось, что это лишь временно, а с уменьшением людского состава все пойдет лучше. Однако подсознательно напрашивался вопрос, для чего их сюда столько набралось в казачий стан и удастся ли их отсюда выдворить. Было ли это стечение следствием общего, старого, еще действовавшего плана усиления резервов для отправки на фронт или нового социалистического, в целях завоевания Кубани, – тогда нам еще не было известно.

После Октябрьского переворота среди солдат явно проявился антагонизм и к офицерству и к казачеству. Молодые из казаков живо разъезжались по станицам, а старики стали концентрироваться около своего атамана полковника Филимонова, неся гарнизонную службу. Как целая часть держался гвардейский дивизион, при наличии всех еще оставшихся в живых офицеров. Перейдя от охраны царя к атаману, они становились главной мишенью революционной пропаганды, а поэтому неминуемо у нас должно было произойти соприкосновение с дисциплинированными казаками. Враждебно настроенные к казачеству солдаты сейчас становились и нашими врагами.

Между тем старики станичники установили хороший надзор за «нижегородними», а в особенности за «нашими» пушками, которые солдаты охраняли еще по привычке. Но в одну темную ночь казаки-артиллеристы, отвлекая внимание полусонных часовых, взяли пушки в передки и прикатили их в казармы Гвардейского дивизиона. На следующий день солдатам было предложено распыляться, а офицерам – собраться у атамана полковника Филимонова.

Так образовался 1 ноября 1917 года первый офицерский отряд, просуществовавший всего две недели. Пушки были наши, но не надолго. Почему-то отряд был расформирован, и на короткое время настала полная неопределенность положения.

Между тем на улицах города начинались митинги, в которых приняли участие нераспылившиеся еще солдаты; заметно выросло число штатских в защитных френчах, которые то и дело организовывали митинги, поднимались на возвышения над толпой, кричали, потрясали кулаками. Стали оскорблять офицеров, а поэтому одному в форме ходить становилось опасным. Так заканчивалась спокойная и довольная жизнь в кубанской столице. Красная улица посерела, на прогулках корзо не было больше живости. Опустели магазины, рестораны. Работали лишь две «Чашки чаю», театр и Войсковое Собрание, где офицер мог получить за 1 рубль одно блюдо: суп, жаркое, сладкое или бутылку вина. Больше двух блюд на обед или на ужин позволить себе было нельзя. Иногда устраивались еще балы в институте, куда мы неизменно ходили втроем, нанимая каждый своего извозчика, дожидавшегося затем конца бала. Чаще отсиживались у знакомых или ухаживали до поздних часов. В это время появились и первые женщины-прапорщики: Таня и Оля. Первая – небольшая, полненькая, живая брюнетка, а вторая – крупная и спокойная блондинка. Обе притягивали к себе взгляды мужчин и женщин. Офицеров они аккуратно отшивали, а с барышнями охотно разговаривали и прогуливались по корзо. Большинство из нас чувствовало неловкость, разговаривая с ними, но когда мы их лучше узнали, то почувствовали к ним уважение. Мы вскоре оценили этих офицеров, окончивших Александровское военное училище и пробравшихся сюда после уличных боев, так трагически окончившихся в Москве. Они обе были так не похожи друг на друга по внешности, да и судьба их скоро разделила навсегда.

Обычно мы держались втроем: кавказец-мусульманин, поляк-католик и москвич, православный. Еще больше жались друг к другу, когда остались без дела, под угрозой надвигавшихся событий.

Стась, влекомый мечтаниями, не встречал с нами Новый год в гостеприимной казачьей семье. Повеселились там так, что по дороге домой мы с Петей поссорились, так как он выражал желание пострелять в воздух, а мне хотелось идти спать. После этого долго не разговаривали.

Как я упомянул, еще в начале ноября мы были вызваны к атаману, который, ввиду тревожного положения в его столице, предложил нам вступить в формируемый им офицерский отряд, в целях самообороны. Но как только солдаты поразъехались и наступило кажущееся спокойствие в городе, нас распустили по домам с предложением брать имеющиеся «вакансии» и ехать на фронт. Мало кто решился на это, так как обстановка стала невыносимой и нужно было чего-то ждать. Мы решили не разлучаться и редко выходили вечером, в особенности в одиночку.

И вот однажды пришло письмо из Москвы от той девушки-героя, которая отдала свою жизнь за страдавшую Родину, но не в качестве офицера, а сестрой в свои неполные 16 лет. В своем трагическом письме она описывала уличные бои в Москве, когда вспыхнула Октябрьская коммунистическая революция. Это она у Никитских ворот в белой косынке перевязывала раненых, крестила умирающих и бодрила юношей под градом пуль восставших красных, которыми на «той стороне» командовал ее брат. Когда-то, будучи вольноопределяющимся и попав затем в Школу прапорщиков в Москве, он был узнан лично знавшим всю его семью генералом Оболенским у Бим-Бома и за ношение штатского костюма отправлен с маршевой ротой на фронт. А через полгода вернулся в Москву солдатским депутатом.

Их было трое братьев-погодков из богатой купеческой семьи. Старший, теперь солдатский депутат, крупный, упитанный и жизнерадостный блондин, едва лишь достиг 20-летнего возраста, средний – небольшого роста, плотного сложения, бледный, со стеклянным глазом студент-пораженец и младший – хрупкий, таявший от неизлечимой болезни, по-своему красивый невысокого роста брюнетик, которого портил довольно крупный, неправильно приставленный нос. Все они выросли в богатой семье и среди богатых родственников, один за другим с легкостью оканчивали свое образование в частном реальном училище, имевшем все казенные права. С началом войны каждый нашел себе применение: старший был призван; второй, избежав призыва из-за стеклянного глаза, поступил в Коммерческий институт и поселился в Замоскворечье, устроив революционную конспиративную квартиру в своей грязной и непроветриваемой комнате. Начав с социализма, сделался коммунистом и кончил пораженчеством в войне, за что не раз получал нагоняи от старших родственников, но продолжал свое разрушительное дело на деньги, тайно получаемые от матери: отец не хотел его знать. За ним осталась кличка, удачно ему прилепленная одним приват-доцентом Московского университета: убежденный дурак или подлец; вторая, впрочем, в то время ему еще не подходила. На Рождество 1916 года этот пораженец пережил небольшой испуг, когда один из друзей семьи, один из редких в то время русских патриотов, прочел ему в присутствии родственников такую лекцию о его пораженчестве, что тот надолго скрылся из виду, боясь показываться в обществе. Сестра Таня и пишущий эти строки оказались свидетелями унизительной для всей семьи этого революционера сцены.

Эти три представителя золотой молодежи не задумываясь пошли по революционному пути, проторенному темными элементами, недостатка в которых в конце войны не было. В то время им было позволено все, так как и в свободе в старой России недостатка не было. Пропаганда шла и поддерживалась с охотой почти всеми: надоела война, нужны были зрелища, и не беспокоило, что в столицах не было хлеба. Революция выбросила на поверхность все сомнительные элементы и вместе с ними и этих трех братьев. С восторгом они ее встретили, и все трое принялись ее углублять, начав с оргий: красный командир, агитатор-пораженец и бездельник. Выросшие около дедовского театра, они применили свой сценический дар к жизни, превратив в чудовищную действительность все дурное, виденное на сцене и в семье.

Итак, полученное мною письмо повествовало о страшных уличных боях в Москве, где я недавно расстался с семьей и с автором этой трагической сводки, полученной благодаря работавшей еще почте.

Несомненно, что это письмо, которое я прочел моим двум друзьям, повлияло на нас. Вдруг нам стало ясно, что вслед за столицами ожидает и нас нечто подобное здесь. Там гибли лучшие офицеры и юнкера в неравной и неорганизованной борьбе против разнузданных полчищ сатаны в образе выродка Ленина. Я узнавал его облик в знакомых лицах красного командира, замызганного пораженца и в неизменно элегантном красивом выродке. Москва после этого письма стала вдруг чужой и… недоступной. Казалось, что все было кончено и что мы никогда больше не встретимся. Вместо надежды на свидание осталась томительная безнадежность с подсознательным выводом: нужно начинать здесь… И мы пошли втроем к Галаеву; там мы узнали о судьбе Ростова, там мы начали то, в чем нуждалась наша измученная Родина: борьбу за освобождение от большевиков и за мир. Это как бы подсказала нам храбрая русская девушка с наполовину татарской кровью, бывшая сначала, год тому назад, свидетельницей унижения пораженца в собственной семье, а затем стремительного восхождения их всех по иерархической лестнице активных коммунистов.

Помню, что мне удалось еще в письме ответить ей рассказом о нас троих, сдержанно намекая на цель нашей организации. Она узнала, что подтолкнула нас на решительный шаг: выбор между мучительной и славной смертью, которая ожидала почти всех нас, не мог быть сделан лучше. Таким образом, на юге появилась смена павшим героям севера с категорическими требованиями отмщения за них. Только единицы, чудом сохранившиеся в боях в Москве и в Петрограде, пробрались сюда. Двое из них оказались женщины-прапорщики, Таня и Оля. А еще через год явилась новая смена; среди них была и та девушка, не знавшая страха, – другая Таня, которая, не сгибаясь, пошла со своей сумкой с бинтами навстречу смерти, в то время, когда за нее переживали страх не только ее мать, остававшаяся в Москве, но и те, кто случайно шел рядом с ней. Не раз пришлось наблюдать, как просто она все это делала, без рисовки и с одной, казалось, мыслью о своем долге, не думая об опасности; судьба ее хранила в боях, но уготовила ей неожиданную смерть на посту врача в Югославии, где она и умерла на руках несчастной матери, разыскавшей ее там. Белый памятник еще одной марковке остался стоять на ее могиле, сооруженный заботливыми руками матери, сумевшей вырваться из «земного рая» для того, чтобы похоронить любимую дочь.

Неравная борьба немыслима без героев-рыцарей. Это не значит, что все были таковыми, но что все остальные им подражали – да. Да и другого выхода не было; некоторые из них пришли обстрелянными с войны, опытными в стойкой борьбе, а поэтому они легко вели за собой остальных – и юношей и детей. Одним из первых павших в бою рыцарей был Галаев. Я помню этого высокого офицера с монгольским лицом, подчиняющего и прямого. Он начал, воочию научив молодежь рыцарству, и первый пал. А рядом с ним пала и маленькая Таня Бархаш.

Вот так началось на Кубани. Сначала отряд полковника Галаева занимал большое кирпичное здание железнодорожной школы, находившейся на небольшой площади против вокзала. В это тихое и не предвещавшее ничего серьезного утро все чины отряда были налицо. Таня и Оля около своих пулеметов, мы – около единственной пушки-девятисотки. Несмотря на январь месяц, стояла непривычная для северян, но приятная и для них теплая погода. На самое Рождество и на Новый год выходить можно было без шинели. А между тем…

На вокзальной площади было людно, но спокойно, если не считать значительного числа военных, увеличившегося с прибытием длинного эшелона, появление которого возвещалось продолжительным гудком. В этом самом гудке и в вывалившейся из поезда серой толпе чувствовалось что-то неповседневное. Настороженность, сообщаемая событиями и эксцессами по отношению к офицерству, вызывала какое-то смутное предчувствие. Все невольно жались друг к другу, то подходя к пушке, то возвращаясь в полупустое здание, которое было для нас слишком просторно: сотня офицеров была едва заметна даже в столовой.

Между тем расплывшаяся масса пассажиров поезда шныряла по площади, люди удалялись в город, возвращались снова и образовывали группы, среди которых скоро появились крикуны-агитаторы, угрожающе махавшие кулаками в нашу сторону. Слушатели одной из них, обращенные к нам спинами, при этом оборачивались, усугубляя угрозы криками. Все чаще стали подниматься кулаки, все чаще раздавались взрывы негодования толпы, но слов разобрать было невозможно. По движению толпы и по поворачивавшимся к нам неумытым физиономиям можно было заключить, что речь шла о нас – кадетах, занявших школу.

Усиливающиеся выкрики заставили часового, юнкера Николаевского кавалерийского училища, насторожиться, как раз в этот момент от толпы отделилась фигура в защитной шинели и в нахлобученной солдатской папахе, не совсем уверенно шагавшая в направлении к нам. Трудно было определить, был ли он пьян или ему мешал огромный мешок, валившийся со спины в сторону. На ходу он то судорожно хватал его свободной рукой, как бы боясь расстаться с содержимым, то вдруг останавливался, стараясь вытащить что-то из кармана. Искал ли он оружие или просто хотел спрятать свободную руку в карман – сказать было трудно… Все стихло в ожидании какого-то зрелища, когда, наконец, в его руке появился револьвер. Толпа двинулась за ним с явной целью ворваться во двор, где было несколько офицеров, и в самое здание, как видно, чтобы учинить расправу. Ускорив шаг, почти бегом, приближалась полусогнутая фигура в солдатской шинели, готовая выстрелить в часового. Послышался окрик, и раздался выстрел. Угрожающе поднятая рука опустилась, и револьвер упал на землю, мешок качнулся, скрыв человека и выпустив наружу явно награбленное добро; фигура больше не шевельнулась, оставшись лежать на мостовой. Снова юнкер прицелился, чтобы поразить следующего из зарвавшихся, но затем опустил винтовку: испуганная толпа отхлынула и вмиг очистила площадь. Вскоре засвистел паровоз, и эшелон, тяжело трогаясь, гудел, оставляя на площади опоздавшего мертвого пассажира. Так на Кубани пала первая жертва и пролилась первая кровь во имя порядка и за честь Родины.

Не прошло и десятка минут, как послышался протяжный, завывающий гудок, его подхватил другой, за ним третий, и вскоре поднялся такой адский гул, какого я не слыхал даже потом во время воздушных тревог. Гудели паровозы в депо, сирены фабрик дополняли эту жуткую гармонию, продолжавшуюся, казалось, вечность. Наконец, один за другим, видимо израсходовав пар, прекращались гудки: началась забастовка. Рабочие двинулись в город, осторожно обходя наши казармы.

Рабочая масса ощетинилась, тайно запросив помощи у Новороссийска. Ожидаемая ими, но неожиданная для нас, она пришла с толпой солдат, взбунтовавшихся против своих офицеров. Начиналось многолетнее безумное пролитие крови, голод, болезни и мучения, неизменно заканчивавшиеся всеисцеляющей смертью, потекли потоки братской крови, подобных которым не знала история человечества. В особенности увлажнили землю миллионы людей, павших в большевистских застенках. Добровольческая же армия, борясь за честь русского офицера и солдата, несла справедливость.

Отряды Галаева, Покровского, Лесевицкого, Киевское военное училище и Школа прапорщиков, при поддержке казачества, достойно встретили тройное наступление большевистских банд, направленных вдоль главных железнодорожных линий: из Новороссийска, из Тихорецкой и из Кавказской, не считая Черноморскую ветку железной дороги, где пока обнаружились лишь демонстрации.

У Галаева едва ли была сотня бойцов, но среди них были прапорщики Таня и Оля. Галаев, осанкой похожий на Врангеля, такой же высокий, но более плотный, сразу завоевал общее доверие. Глядя на него, галаевец знал, что именно сюда он хотел попасть. Уверенность в непоколебимости нашей силы была такова, что даже незначительное количество бойцов не внушало никаких сомнений. Каждый знал, что не дрогнет, а если нужно, то дорого продаст свою молодую жизнь.

И вот рано утром какого-то января нового 1918 года мы выступили из казарм. Помню, оглянулись назад – там никого не оставалось. Некому было охранять недавно отстоянную от первой атаки цитадель – мы были нужны в другом месте. С этого момента у нас не было больше постоянной стоянки, началось Кубанское движение, казарма перестала быть необходимой в нашей бродячей жизни. Перешли Кубань и остановились на узкой дамбе, не доходя разъезда Энем, занятого красными. Чем ближе подходили мы с пушкой, тем явственнее становилось, что бой, первый бой, начался. По сторонам дамбы в темной болотной топи бухали разрывы вражеских гранат, а над головой то и дело вспыхивали «журавли» высоких шрапнелей, стреляли красные неумело. Изредка вздрагивала и подскакивала наша девятисотка, экономно расходуя снаряды. Стасик был наводчиком, ему помогали остальные. Прошел вперед мимо нас паровоз, а вскоре впереди раздалось дружное «Ура!», замелькали фигуры, затрещали еще живее выстрелы, покрываемые редкими пулеметными очередями. Наконец, все слилось в общий гул, прерываемый лишь редкими выстрелами нашей пушки. Красные дрогнули и побежали, бросая все. Вражеская артиллерия спешно снималась, перестав стрелять. Наши бойцы пошли, не сгибаясь, пошли все, кроме двух: вставшие первыми полковник Галаев и прапорщик Таня Бархаш остались навсегда лежать на гостеприимной кубанской земле. Осиротела теперь Оля, осиротели мы все, смерть начала, а затем продолжила свое дело: пали Чернецов, Нежинцев, Корнилов, Марков, не закончив еще очередь для тех, кто потом ушел за границу.

Но вот снялись и мы, поскакав (в буквальном смысле слова) по шпалам узкой дамбы железной дороги на Новороссийск, и остановились на разъезде Энем, в панике брошенном красными толпами перед наступлением горсти офицеров-галаевцев. Почти всю ночь провели на разъезде. Было тихо, но так темно, что в двух шагах нельзя было рассмотреть стоявшей наготове пушки. Прошел весь день, и снова пала ночь. Пришло приказание выступать на Георгие-Афипскую, снова по шпалам. Казалось, как на ученье или просто на прогулке. Вскоре же стало ясно, что навязанная нам красными борьба продолжается, так как послышалась отдаленная стрельба, медленно приближавшаяся по мере нашего движения, а облачное небо осветилось заревом пожаров, принимая зловещий вид. Не успели мы пройти и половины пути, как зарево вспыхнуло с удвоенной силой и послышалась беспорядочная ружейная стрельба впереди.

Где-то высоко, справа от большого закругления железнодорожного пути, по которому мы с трудом продвигались, появились бесчисленные дымки разрывов шрапнелей, но так высоко, что они могли служить лишь декорацией для оранжево-светлых облаков, нависших над землей. К счастью, дождя не было, но чувствовалась необычайная сырость. Мы продолжали движение шаг за шагом, шпала за шпалой, преодолевая препятствия. Ездовые, переступая по шпалам, осторожно под уздцы вели уносы, стараясь не упасть, подбодряя коней.

А вот что тем временем произошло впереди. Наш отряд, остановившись недалеко от моста через Шаш перед станцией Георгие-Афипской, предпринял короткую операцию. Пользуясь темнотой, горсть офицеров с поручиком Андреем Шварцем во главе вошла на железнодорожный мост, тихо сняла часового с подчаском и, поддерживаемая остальными офицерами, ворвалась на вокзал и выбила оттуда противника. Немногие красные, разбуженные беспорядочной стрельбой, успели спастись.

Между тем отряд капитана Покровского, давивший с фланга и появившийся в тылу противника, заставил его очистить привокзальный пустынный район и отойти в направлении станицы Крымской. Часть их засела и продолжала отстреливаться из окруженной станции. Так мы, остановившись на высокой дамбе, оказались удобной мишенью для их винтовок. Ввиду запрещения стрелять по станице пушку пришлось свести на расширение дамбы перед мостом, где, едва прикрытые полотном справа, мы заняли более удобную позицию против залегших и окапывавшихся на другой стороне речки стрелков противника. Вскоре стрельба прекратилась и наступила сравнительная тишина.

К полудню на горизонте, со стороны станицы Северской, показался дымок, и скоро можно было различить железнодорожный состав, медленно выползавший из лесу по ту сторону большой ложбины, слева от полотна. Послышалась команда поручика Толя: к бою, огонь – на прицел 150. Стасик нажал спусковой механизм, раздался выстрел, и снаряд понесся туда. Удачный разрыв нашей гранаты, и паровоз окутался вырвавшимся паром, а затем, вдруг выпустив клубы черного дыма, быстро скрылся из виду. Вслед за этим красные поднялись и побежали. Раздалось несколько выстрелов, и поле битвы осталось за нами. На этом и закончилась наша операция на Новороссийском направлении. Так просто, казалось поначалу. У нас двое убитых и несколько легкораненых, но моральная потеря велика, погиб командир отряда и первая женщина-прапорщик. Хотелось верить, что на этом и закончится, как вдруг нас спешно перебросили на Тихорецкое направление, где нас ожидали сюрпризы.

Между тем вставал вопрос о недостаточном снабжении снарядами, а поэтому пришлось ехать в Екатеринодар в войсковое управление, где с большим трудом удалось получить небольшое пополнение. Казаки и сами чувствовали недостаток в снарядах. От этого недостатка страдали мы впоследствии в продолжение всех походов, пока не расширилось пространство, занятое Добровольческой армией. Сейчас, обивая пороги разных штабов и управлений, удалось выпросить кое-что, включая две новые трехдюймовые пушки образца 1902 года. Был также на скорую руку сооружен бронепоезд. Из двух орудий одно двинулось на Выселки на поддержку отряда Покровского, а другое осталось в резерве, а затем было выслано на Кавказское направление. Для верности пушку, погруженную на платформу, укрепили так, чтобы при необходимости можно было стрелять, не спешиваясь. Двинулись, толкаемые сзади паровозом, изображая переднюю платформу бронепоезда. Однако пока стрелять с платформы не пришлось, так как на фронте было тихо; лишь поползли разные слухи; впервые мы услышали о печальной судьбе Ростова. Но куда двинулся Донской отряд? Этого мы не знали.

Не дожидаясь противника, мы сгрузились и стали на позицию в зарослях сухого кустарника вблизи полотна железной дороги. В это время появился неприятель, которого командование, оказывается, давно ожидало: это была часть 59-й дивизии, целиком возвращавшейся с Турецкого фронта, которая долго митинговала в Тихорецкой и, наконец, решила, вместо возвращения домой, двинуться против нас. Вскоре густые цепи красных определились на горизонте. Усиливался ружейный и пулеметный огонь, но артиллерии у них не было. Имея мало снарядов, мы изредка посылали шрапнели против зарвавшихся частей. Несмотря на наш меткий огонь, противник, не ложась, продвигался, охватывая наши позиции, защищаемые горстью офицеров. Отступая, наши редкие цепи сомкнулись, прижавшись к железнодорожному полотну, но где-то впереди редкими очередями еще строчил пулемет. С приближением противника пришлось пушку снова погрузить на платформу и отстреливаться с нее. Но это продолжалось не долго, потому что орудие хоботом пробило платформу и осталось глядеть в небо. Пришлось опять сгрузиться.

Как только стрельба улеглась, паровоз ушел за топливом, а спереди по полотну, толкаемая Олей, подкатилась вагонетка с пулеметом и остановилась около орудия. Прапорщик Оля перевела дух, усевшись спокойно на край вагонетки. Это была девушка, которая действием своего пулемета остановила наступление грозной дивизии, нанеся им ощутительные потери.

Красные помитинговали, затем погрузились в вагоны и укатили в Тихорецкую, выполнив свою задачу. Мы отступили, оставшись одни на поле сражения. Для нас это была как бы победа, но кратковременная, так как послужила лишь звеном к трагическому будущему, которое прозреть мы тогда не могли; убедились лишь в том, что отдыха скоро не будет, что спокойная жизнь уходила в небытие. Пошли слухи о том, что Донской отряд двинулся на Кавказ. О падении Ростова ничего не сообщалось, как и не сообщалось официально о движении генерала Корнилова на юг.

Ночью пришлось снова отправиться за снарядами, которые теперь сразу получили, так как вопрос о занятии станции Выселки, для укрепления подступа к Екатеринодару, стал насущной необходимостью. Для артиллеристов дали еще и классный вагон, который необдуманно прицепили вместе с паровозом к орудию: при первом же выстреле вылетели все стекла, и спать пришлось в холодном вагоне: зима вступала уже в свои права. Вместе с тем начинались лишения, так сложно сплетавшиеся с успехами на фронте, жизнью и смертью… Следующий бой был снова выигран, а заняв Выселки, мы стали там на отдых.

После смерти нашего первого командира мы продолжали называться галаевцами. Полковник Галаев дал первый бой и заплатил своей жизнью за первую победу. Долго еще не верилось, что нет этого невозмутимого человека. Он с какой-то только искусному боевому офицеру присущей простотой подошел к молодежи и приобрел сразу доверие и внушил авторитет. С первых же дней стал близким и любимым командиром.

Однако, перечисляя еще раз рыцарей Добровольческой армии от самого ее основания, нужно назвать имя полковника Филимонова, атамана Кубанского войска в то тяжелое время первого периода борьбы против красных в Екатеринодаре. Он сумел примирить иногородних с казаками, создать единую силу, выполнившую свей долг не только перед казачеством, но и перед Родиной. Он создал Кубанский отряд, назначив тогда еще капитана Покровского командующим, против чего не возражала и Рада, так как его авторитет быстро возрос после взятия станции Выселки. Сказать о нем можно коротко, еще короче, чем вся история Добровольческой армии. Как отличный русский летчик, привыкший принимать быстрое решение, находясь в самолете, он и на твердой почве, отличаясь личной храбростью, вдруг выигрывал сражения, однако на его долю выпала самая неблагодарная работа переходной стадии развития армии. Он оказался наследником павшего в бою Галаева, но кому-то нужно было затушевывать его заслуги; нежеланием признавать его быстрого производства в полковники, а затем в генералы был лишь подчеркнут существовавший еще тогда шовинизм старшего командного состава, что, собственно, и приблизило нас всех к быстрой катастрофе.

Нет больше рыцарей, павших на поле брани, нет и чудо-богатырей, вдруг в то лихолетье превратившихся в грабителей-насильников. Под Энемом, под Афипской, бывшей не раз театром военных действий за короткое время, то есть там, где только вырастали редкие цепи бледных белых рыцарей, без выстрела двигавшихся навстречу неудержимому огню, красные не выдерживали, бежали, буквально таяли, бросая винтовки, мешки и оставляя сапоги. Очумелые, движимые лишь стадным чувством и покорностью нагану комиссара, а часто просто в погоне за добычей, одинаково бессмысленно они бросались в атаку или отступали. Победа нам доставалась сравнительно легко, но материализовать ее было некому. Злой рок продолжал преследовать командиров, как бы в наказание за измену Царю. Лишь стоило появиться храброму начальнику, как он падал, сраженный снарядом или пулей в бою. Оставшимся в живых становилось все тяжелее продолжать или осуществлять начатое ими дело, тогда как Красная армия начинала развиваться.

Между тем события развертывались с необычайной быстротой, несмотря на медлительность митинговавшей черни.

Центральная Россия уже была под властью красных. Лишь на незначительных участках, на Севере, Западе и Юге разгоралось Белое движение, приняв совсем иные формы на Востоке.

Когда наступило сравнительное успокоение на Кубани, перестали спешить, потеряв таким образом драгоценное время для формирования и закрепления завоеванного. А поэтому снова появившиеся полчища красных сравнительно легко, давя своей массой и неся неисчислимые потери, продвигались вперед. Снова ощущался недостаток в вооружении, да и людского резерва не было. Многие военные предпочитали скрываться в тылу в то время, как фронт истекал кровью: там стояли немногочисленные ряды бойцов. Оставшиеся в живых, истощенные непрерывной борьбой, чувствовали усталость. Одной храбрости было недостаточно. Нужна была лучшая организация, хорошее снабжение и надежная связь, а этого не было. Тактически побеждая, оперативно проиграли. Личная храбрость белых бойцов, не ложившихся и не сгибавшихся под пулями, не могла изменить хода революции.

Картина боя могла быть описана в несколько штрихов. Офицеры, юнкера и солдаты по первой команде вставали и шли, не ложась, а если падали, то лишь под градом пуль противника, чтобы не подняться больше никогда. Зачастую бой начинали пушки: артиллеристы, выскочив вперед с орудием, когда еще не было своих цепей или обгоняя их, становились на открытую позицию и стреляли прямой наводкой. Снарядов же было мало, а поэтому действия артиллерии были не столько материально действительными, сколько просто подбодряли наступавших бойцов. А за то, что артиллеристы, не щадя себя, выезжали галопом на открытые позиции, разворачивались и поражали цепи противника прямой наводкой, выпустив едва несколько снарядов, пехота была признательна и вершила чудеса храбрости.

Несмотря на все, а может быть, вследствие еще меньшей организованности Красной армии, в первых боях Кубанского отряда не преминули появиться успехи. Так, например, казалось, что со взятием Выселок и укреплением Тихорецкого направления кончаются наши мучения… Но не тут-то было…

Артиллерию потребовали на Кавказское направление, то есть бои теперь разгорались по всем четырем железнодорожным линиям, сходившимся в Екатеринодаре. Чисто казачьи части сдерживали красных на Черноморской ветке. Сейчас же с особенной силой красные давили на станицу Усть-Лабинскую, где командовавший генерал Султан-Келеч-Гирей оборонялся со своими черкесами в родном ауле Ульском, куда и послана была наша пушка. Обрадованные черкесы, видимо боясь нашего ухода, ночью сами охраняли орудие, а нас со всевозможными почестями разместили по домам, где мы впервые за это время насладились настоящим отдыхом. Сытые, мы проснулись лишь тогда, когда красные начали наступление. Только благодаря такому случайному отдыху мы смогли с честью поддержать горсть черкесов и их белого генерала. Окруженные с трех сторон, черкесы медленно отступали, не бросая пушку, которая теперь, вероятно, оставалась в их глазах символом дорогого, но потерянного аула.

Следующий день принес нам тяжкие испытания. Темные куколки далеких, но густых вражеских цепей обрисовывались на обширном горизонте, когда мы едва оправились от короткого удара преследовавших нас красных, занявших аул. Очевидно, что горсти горцев и казаков, пополнявших редкую цепочку офицерского отряда, будет не под силу обороняться от в десятки раз сильнейшего противника, частей 39-й регулярной дивизии.

Поэтому все наши силы стягивались к Усть-Лабинской, занимавшей высокий берег Кубани, обеспечив таким образом правый фланг. Теперь красные наступали в лоб вдоль железной дороги. Бой длился целый день, и лишь когда их части, вновь захватившие станцию Выселки, обошли наши позиции слева, создалось катастрофическое положение. Более беспорядочного отступления я не видел в течение почти трех лет Гражданской войны. Лишь бронепоезд, наскоро сколоченный из досок и мешков с песком, спас в некотором смысле положение, позволив вернуть брошенное было уже орудие и пулемет. В результате мы вернулись к станице Пашковской в то время, как другие части также сворачивались, окружая Екатеринодар на последней, безнадежной ступени к его подступам.

Еще ночь – и, оставив Екатеринодар, весь Кубанский отряд оказался на низком берегу Кубани, печально маршируя в горы в поисках неведомой птицы.

Так кончилась наша Кубанская эпопея, едва длившаяся один месяц. Погода благоприятствовала, снегу не было, и это то, чему мы главным образом обязаны своим спасением. Около 2000 штыков и сабель с несколькими пушками оставили столицу Кубани и начали кружение в поисках отступавшего из Ростова на юг Корнилова.

Ушли из Екатеринодара под давлением значительных сил красных, под сосредоточенными ударами вдоль четырех линий железных дорог: Черноморской, Тихорецкой, Кавказской и Новороссийской, и лакомый кусочек – сердце Кубани – ценою огромных потерь достался врагу. Защищать Екатеринодар при отсутствии снаряжения, рискуя разрушить город и уничтожить значительную часть населения, – смысла не было. Необходимо было сохранить здоровое ядро белых бойцов, отсидеться, а тогда снова начать борьбу за овладение потерянными пространствами и за восстановление попранных человеческих прав.

В поисках Донского отряда, уходя от преследования красных и натыкаясь всюду на вражеские силы, естественные преграды и терпя неудачи, мы кружили за Кубанью, достигая Кавказских предгорий среди черкесских аулов и «великорусских» станиц. Но оттуда мы снова вернулись, чтобы вдруг продемонстрировать свою силу перед Екатеринодаром и засвидетельствовать оставленным на произвол большевиков мирным жителям о своем существовании. Кошмарные бои, с потерями и безнадежностью на будущее для нас, тревожные ночи для жителей в результате принесли какой-то плод: вероятно, об этих боях услышал Корнилов.

Еще раз произведя демонстрацию, мы двинулись в горы, где поджидавшие красные начали сжимать нас со всех сторон. Казалось, выхода больше не было. Уже цепи красных, охватывая отряд, приближались к сгрудившемуся в ложбине обозу, когда вдруг все, как один, движимые какой-то непонятной силой, бросая скарб и телеги, бросились навстречу красным: оказывается, весть о приближении Донского отряда, внезапно распространившаяся среди кубанцев, достигла обоза и превратила его в действующую единицу. Спускавшиеся в лощину цепи красных, не ожидавшие больше отпора, отхлынули и исчезли. Путь на соединение с Корниловым оказался открытым. Обе части будущей Добровольческой армии слились в одно целое, были встречи братьев, друзей, однокашников, казалось навсегда утерянных.

Слияние практически совершилось в станице Ново-Дмитриевской, взятой Донским отрядом в тяжелом бою. Две боевые силы, как две сестры, родившиеся в степях, одна – Дона, другая – Кубани, должны были оставить свои казачьи станицы произволу красных. Обе они ушли в поисках; первая – Кубани, другая – просто спасаясь от уничтожения. Донская армия проделала, считая часть территории Донской области, более долгий путь от Ростова до места встречи, чем армия Кубанская, которой не было иного пути, как горы. У первой был лишний шанс, идя на Кубань, найти сестру по оружию; сначала на Екатеринодар, а затем, узнав о его сдаче, в поисках кубанцев. От слияния обеих частей как раз в момент самых тяжелых испытаний их самостоятельного существования, когда казалось, что и сама природа противилась этому, образовалась мощная Добровольческая армия. Здесь, собственно, Кубанский отряд и вступил в 1-й поход, начатый Донским отрядом в Ростове.

В эту тяжелую ледяную ночь, так сильно и красочно описанную еще раз марковцами в книге полковника Павлова, красные благоденствовали в теплых избах, не думая уходить. Присутствие их в Ново-Дмитриевке, мешая нашему развертыванию, оставалось бы также постоянной угрозой Добровольческой армии. К тому же нужен был отдых перед новым походом и промерзшим бойцам. «Внутренний враг» в виде насекомых стал заедать невыносимо, и не было возможности от них избавиться, не переменив белья, не постирав наскоро и не вымывшись.

В ветреную и морозную ночь части Добровольческой армии по горло в ледяной воде перешли разлившуюся речку и ворвались в станицу. Красные в панике бежали, а солнечное утро приветствовало отдохнувших добровольцев, начавших смертный бой с насекомыми.

После слияния отрядов главнокомандующим стал генерал Корнилов. Генералу Покровскому был дан незначительный пост, но были признаны его заслуги. Отчасти этим была сглажена острота отношений между обеими частями армии и частично скомпенсирована несправедливость по отношению к новому молодому генералу. Безусловно, что здесь сделана была ошибка, так как в угоду штабу была принесена в жертву насущная необходимость в стойких командирах, один за другим гибнувших из-за неудержимой своей храбрости. Генерал Покровский блестяще справился с поставленной ему задачей и заслужил, конечно, более справедливого к себе отношения. К тому же он был облечен доверием Кубанского правительства и атамана генерала Филимонова.

Время шло, надо было действовать, а поэтому армия вскоре двинулась в поход. Хотя рядовым бойцам еще не была ясна цель начатого движения, но с появлением станицы Георгие-Афипской для офицеров, бывших уже ранее здесь, цель похода – Екатеринодар – не могла дольше оставаться тайной. Мы остановились в виду железнодорожной станции в ожидании известий от частей, посланных на переправу через реку Кубань у Елизаветинской. Здесь произошла совершенно непредвиденная второстепенная операция, стоившая нам массы артиллерийских снарядов. Правда, она помогла быстрому занятию станицы и станции Георгие-Афипской, но дорогой ценой, что и дало себя знать при самой осаде Екатеринодара, когда там именно не хватило снарядов.

В эти дни тяжелых операций, при отсутствии связи между отдельными частями, нашу армию продолжал преследовать злой рок. После первых успешных продвижений начались неудачи. Пали лучшие из лучших, а численность армии сократилась вдвое. Среди самых тяжелых потерь были полковник Нежинцев и сам генерал Корнилов. Остававшиеся еще в живых под ураганным огнем опомнившегося противника готовились к последнему штурму. Все, способное носить оружие, должно было быть двинуто в бой. Наличный состав артиллерии сократился до минимума. Остававшиеся при пушках, неся потери, бессильно наблюдали бой и изредка выпускали по снаряду, получая в ответ ураганный огонь. Наводчик 2-го орудия будущей Марковской батареи упал, пораженный пулей в глаз. 1-е орудие было продвинуто в ложбину, достаточно скрывавшую его присутствие. Его меткой стрельбой была значительно ослаблена деятельность бронепоездов противника. Капитана Шперлинг со своим биноклем умел выбрать стоящую лишнего выстрела цель. Его личная храбрость не подлежала сомнению, а его близорукость придавала ему ореол героя: без бинокля он мог влететь в цепи противника, а с биноклем обычно обнаруживал обход. Часто он должен был отстреливаться на картечь от неожиданно появившихся красных, которых он не заметил или принял за своих. Лишь один раз в 1-м походе стрелял он по-настоящему, без бинокля, когда он в ночной темноте с десятка шагов поразил паровоз красного бронепоезда под Медведовской и выдержал ответный беглый огонь в продолжительной артиллерийской дуэли на картечь. Его превзошел тогда в деле храбрости только один генерал Марков, лично захвативший половину этого бронепоезда, бросив в классный вагон ручную гранату. Это он снабдил нас снарядами, захваченными здесь же в большом товарном вагоне этого «ночного чудовища». Артиллерия была снова вооружена, а армия и ее обоз благополучно пересекли полотно, продолжая свое смертное шествие на Дон.

Оканчивая это изложение, написанное по памяти почти через полвека после событий, я прошу прощения за случайные неточности, вкравшиеся здесь. Всех, интересующихся строгим формальным разбором операций, видимых «сверху», я отсылаю к книге марковцев, а также, и прежде всего, к трудам генерала Казановича и полковника Сербина, необыкновенно объективно разобравших все эти исторические события. Я не претендую на научность в статье, желая подчеркнуть лишь тот молодой энтузиазм, который помог командованию спасти Белую Идею, а остатки армии вывезти за границу.

Думаю, что среди нашей зарубежной молодежи есть немало сердец, как и на Родине, готовых воспламениться по первому призыву и стать на защиту попранных диким материализмом заветов наших предков, образовав смену павшим бойцам и погибшим преждевременно Белым Вождям, начиная с Чернецова и Галаева и до Врангеля и Власова.