После заключения Брест-Литовского мира Россия вышла из состава воюющих держав и целиком отдалась на волю своих новых властителей, готовясь переустраивать сущность своего бытия.
Однако происходящие перестроения далеко не удовлетворяли все слои населения. Армия, только что представлявшая собой стройное целое, привыкшая к беспрекословному повиновению своим начальникам, оказалась в особенно тяжелом положении. Кадровое офицерство, сохранившееся в частях в очень малом проценте, не могло легко восприять ту политическую линию, которую с первых же шагов начали проводить большевики. Положение офицеров стало особенно тяжелым. Воспринятое с первых шагов службы сознание чувства долга перед Родиной, укорененное в течение долгих лет, обратившееся в привычку точно и беспрекословно исполнять приказы начальников, заставляли офицера задумываться над вопросом неисполнения даже и противозаконного приказа, идущего сверху от новых властителей Родины, хотя бы эти приказы и разрушали впитанное с ранних лет чувство национальной гордости русского офицера. Как ни странно, но эта привычка к беспрекословному повиновению сыграла во многих случаях роковую роль в жизни офицеров. Офицер – как былинный витязь на распутье, оказался стоящим у камня, от которого уходили вдаль три дороги… А на камне было написано: «Направо поедешь – воина сбережешь, гражданина погубишь. Налево поедешь – гражданина сбережешь, воина погубишь. А прямо поедешь – и воина и гражданина погубишь».
Перед каждым из нас встал тяжелый вопрос: повиноваться ли велениям, идущим сверху, и, умыв руки, точно выполнять все приказы, возложив ответственность за судьбы Родины на отдающих эти приказы, – или же, стряхнув с себя наваждение, сказать открыто: «Вы губите Россию!» – а самим уйти… куда? В неизвестное будущее, против многомиллионной России?.. Да и верен ли тот путь, который, помимо открытого неповиновения, не дает гарантии, что решение, мною принятое, является действительно верным решением? Может быть, для спасения России более правилен путь повиновения большевикам, а мое офицерское достоинство и все прошлое – есть лишь соринка, которую каждый из нас должен принести в жертву во имя блага России?
Вот почему многие из доблестнейших офицеров, проявившие в боях полное самопожертвование, но не смогшие разобраться в политическом моменте того страшного времени, остались инертны и не восстали против происходившего вокруг предательства.
Временное правительство, не будучи в силах противостоять постепенному развалу армии, преступно позволило с первых же шагов революции надругаться над основой армии – русскими офицерами.
Напрасно генерал Деникин, обращаясь к Временному правительству, говорил на закрытии офицерского съезда в Могилеве 22 мая 1917 года: «Пусть же сквозь эти стены услышат мой призыв и строители новой государственной жизни: берегите офицера! Ибо от века и доныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть!» Он говорил: «Они плюнули нам в душу, совершив каиново дело над офицерским корпусом!» Когда в начале Кубанского похода кто-то спросил генерала Маркова, что символизирует собой черно-белая форма офицерского полка, он ответил: «Траур по русскому офицеру, который искони и довеку был и будет часовым Русской земли. Они гибнут и будут гибнуть, пока их не сменит разводящий».
Ставка ясно видела постепенный развал армий, и лица, стоявшие во главе ее, предупреждали правительство о грядущей катастрофе. На совещании главнокомандующих и членов правительства в Ставке генерал Деникин 16 июня закончил свою речь словами: «Но есть Родина! Есть море пролитой крови! Есть слава былых побед! Но вы, вы втоптали наши знамена в грязь! Теперь настало время: поднимите их и преклонитесь перед ними… если в вас есть совесть!..» То же писал в телеграмме Временному правительству 11 июня и Верховный Главнокомандующий генерал Корнилов: «Меры правительственной кротости расшатали дисциплину…»
Восстание генерала Корнилова 26–28 августа окончилось быховским заточением. Здесь, ожидая шемякина суда Временного правительства, быховские узники впервые задумались над тем, чтобы найти кусок Русской земли, откуда можно было бы начать оздоровление русского народа. Будучи сам казаком, прекрасно зная уклад казачьей жизни, генерал Корнилов, естественно, обратил свои помыслы на казачьи земли. Путем передачи писем через офицеров-курьеров он списался с генералами Алексеевым и Калединым. Таким образом, было намечено то направление, в котором нужно было посылать всех, кто хотел и мог встать на защиту попранной Родины.
25 октября совершился большевистский переворот. Я не стану останавливаться на дальнейших событиях. Они известны всем. Смерть Духонина, бегство Корнилова и других быховцев. Началось полное владычество большевиков.
Города, особенно крупные, были насыщены офицерами. В это время в Москве их было до 50 000, в Киеве 40 000, в Херсоне и Ростове по 15 000, в Симферополе, Екатеринодаре, Минске по 10 000 и т. д. В поход же из Ростова и Екатеринодара вышли по 3000 человек, то есть 0,6 процента от 500 000 офицеров[107]…
Что же происходило в это время на Кубани? Положение в крае было такое же, как и на Дону. Отношение казаков к большевикам – аналогичное. Фронтовые части, посылаемые с Кавказского театра войны командующим фронтом генералом Пржевальским, были распропагандированы. Тихорецкую занимала большевистская 39-я пехотная дивизия, станицу Гулькевичи – комиссар Никитенко. Из Новороссийска надвигался отряд «военного министра» юнкера Яковлева. Кроме того, на Кубани положение осложнялось еще настроением иногородних, легко принимавших большевизм, который нес им уравнение в правах с коренным населением края – казаками.
25 октября войсковым атаманом был избран полковник А.П. Филимонов. Во главе правительства стоял бывший бакинский городской голова, социалист-революционер Л.Л. Быч. Краевая Рада возглавлялась Рябоволом. Дважды приезжал с Дона на Кубань генерал Алексеев, но и в его речах не было бодрости.
Командующим Кубанской армией был назначен генерал Черный. Одновременно полковник Улагай 29 ноября начал формировать первый отряд. 9 января генерал Черный ушел, его на неделю сменил генерал Букретов, а затем генерал Гулыга. Формирование отряда полковника Улагая не шло. 6 декабря был сформирован отряд войскового старшины Галаева, а 2 января – капитана В.Л. Покровского. Оба отряда имели по 350 человек при 2 орудиях и 4 пулеметах. Были разоружены запасные «большевизанствовавшие» части в Екатеринодаре, а затем Покровский сделал удачный налет на станицу Тимашевскую.
К этому времени связь с Доном прервалась. Тихорецкая оказалась окончательно в руках 39-й дивизии, высланный с Дона на Кубань отряд капитана Беньковского на ст. Тимашевской был предательски разоружен большевиками, при содействии полковника Феськова, не сдержавшего данного отряду слова. Офицеры отряда были отвезены в Новороссийскую тюрьму.
20 января в Екатеринодаре были созваны все офицеры. Грустно прозвучала речь полковника Деменика, бывшего командира 154-го пехотного Дербентского полка, предложившего сложить оружие, но совершенно иначе рисовал себе обстановку генерал-квартирмейстер Полевого штаба генерального штаба полковник Н.Н. Лесевицкий, призвавший поднять оружие против врага. Тут же был сформирован его отряд в 800 человек, 2 орудия и 4 пулемета. Этот блестящий офицер, Георгиевский кавалер, доблестно дрался до конца февраля. Болезнь заставила его оставить фронт и, при выходе армии в поход, остаться в аулах, где он был обнаружен и расстрелян большевиками.
22 января красные силами до 4000 человек двинулись из Новороссийска на Екатеринодар. Под станцией Энем их встретили отряды войскового старшины Галаева и капитана Покровского. Галаев защищал узкую дамбу через болотистые подступы к городу, а Покровский ударил красных в тыл. Большевики были разгромлены. Комиссары Яковлев и Сарадзе – убиты. Мы потеряли убитыми всего трех человек, но эти потери были весьма чувствительны: пали войсковой старшина Галаев и женщина-прапорщик Татьяна Бархаш, которая в критический момент вскочила на мост и пулеметом в упор смела врага. В командование вступил капитан Покровский, который ночным налетом 24 января взял станцию Георгие-Афипскую, атаковав вокзал при свете станционных фонарей. Он был произведен в полковники и скоро назначен командующим всеми кубанскими отрядами.
Суживающееся кольцо большевиков заставило отряды медленно отходить к городу. Положение становилось все отчаяннее. Новый командующий армией полковник Покровский, приехав с фронта, созвал в реальном училище всех офицеров гарнизона. Обрисовав тяжесть положения на фронте, где офицеры, будучи ранены, стрелялись, чтобы не попасть в плен, он приказал всем собравшимся составить сотни и двинуться на фронт. Дошло до фронта фактически меньше половины.
27 февраля разыгрался последний бой у полустанка Лорис перед самым городом. Будучи обойдены бригадой красных слева, мы отошли к городу. 28 февраля Кубанское правительство, совместно со всеми отрядами, покинуло город, и 1 марта все сосредоточились в ауле Шенжий. Здесь части были слиты в 1-й Кубанский стрелковый полк под командой подполковника Туненберга (силой в 1200 штыков). Кроме того, были образованы еще: Пластунский отряд полковника Улагая (50 пеших, 50 конных), Черкесский конный полк (600 сабель), батареи есаулов Крамарова[108] и Корсуна и Кубанская дружина охраны Государственного банка.
Было решено двигаться в Баталпашинский отдел, где и ожидать лучших дней. Отряд, дойдя до станции Пензенской, узнал о движении генерала Корнилова на Екатеринодар и, повернув, решил атаковать город из-за Кубани с востока. Однако авангард дальше аула Дворянского на правом берегу Кубани не продвинулся. 9 марта полковник Кузнецов, будучи внезапно атакован большевикам, ушел в горы. Кроме того, мы наткнулись на трупы офицеров, посланных для отыскания генерала Корнилова. Этих офицеров по ошибке зарубили черкесы, приняв их за большевиков.
Попытка отряда двинуться на восток потерпела неудачу, так как дальше реки Псекупс большевики отряд не пустили. Оставалось уходить в горы. Ночью отряд двинулся между аулами в направлении станицы Калужской. Настроение всех чинов отряда было очень подавленное.
11 марта у станицы Калужской отряд наткнулся на густые цепи красных казаков с артиллерией. Постепенно в бой влился весь Кубанский отряд. Большевики стали его сильно теснить. В самый тяжкий момент боя на левом фланге полковник Улагай удачно атаковал красных, двинулся и правый фланг. В это же время сзади по холмам начали спускаться цепи обоза, который поднял атаман полковник Филимонов. Это были уже последние резервы. Но в этот момент к отряду прибыл разъезд черкесов, оповестивший о подходе частей генерала Корнилова. Эта весть окрылила бойцов, и дружным ударом враг был сбит, и станица занята. Утром выпал глубокий снег. Дул сильный ветер, и было видно сквозь мглу метели, как в Калужскую с севера тянулся обоз с ранеными отряда генерала Корнилова. На улице станицы стояли занесенные снегом, увязшие в грязи кубанские пушки. Но на душе было бодро, ибо во главе всех стал генерал Корнилов.