Так, «погорев» на «левой» ездке в «первой» жизни, он пытался «сунуть» инспектору ГАИ десятку (за что и был разжалован в мойщики). Умудренный опытом, во второй раз он решает дать тому же лейтенанту взятку уже в размере четвертного, искренне веря, что в этом-то все дело…

Во вполне «взрослом» романе эстонской писательницы Эмэ Бээкман «Шарманка», вышедшем в минувшем году в переводе на русский язык (Таллин, «Ээсти раамат»), действие происходит в условном мире, в условном учреждении под названием УУМ — Управление Учета Мнений. Заштамповавшийся, бюрократический аппарат этого учреждения перемалывает горы писем, посланных людьми, которые чего-то хотят, от чего-то страдают, на что-то жалуются. Лишь иногда, вникнув в содержание очередного письма, главный герой книги Оскар начинает испытывать сочувствие к адресату. Как и его адресаты, он глубоко неудовлетворен той бездуховной жизнью, которой живут обитатели этого странного, призрачного мирка. Роман Э. Бээкман был отмечен республиканской премией имени Юхана Смуула.

Характерные для многих фантастических произведений просчеты мы находим в повести Александра Полещука «Эффект бешеного солнца» (Красноярское книжное издательство), разбором которой я и завершу статью. Об этих просчетах нельзя не пожалеть, ведь перу А. Полещука принадлежат многие интересные фантастические и публицистические произведения.

В «Эффекте бешеного солнца» можно насчитать четыре самостоятельных потока. Это: 1) фантастика научная или, точнее, как бы научная,— все, что относится к гипотезе о существовании обратной связи между жизнью на земле и деятельностью солнца; 2) фантастика сказочная, которая включает в себя крылатых людей и малопонятное колдовское зелье воскрешение из мертвых; 3) историко-революционный детектив, повествующий о разоблачении и поимке бывшего белогвардейского офицера; 4) обыкновенная, что называется, бытовая проза.

Эти потоки сосуществуют в сложных и разнообразных взаимодействиях. Иногда они текут параллельно, иногда сливаются, а иногда начинают активно противоборствовать, и на их стыках возникают бурные водовороты, в некоторых из них удается разглядеть отчаянно заломленные руки добрых намерений автора.

«Научная» гипотеза, положенная в основу повести, такова: жизнь человечества (и вообще жизнь) каким-то образом отражается и даже своеобразно моделируется солнцем, которое способно откликаться на запросы и даже, как выясняется по ходу дела, выполнять прямые указания живого существа. Подумал, почитал газету, пожелал, и солнце послушно направляет гневную вспышку в нужное место, полно уничтожая по политическим соображениям ту самую жизнь, которую оно пестует миллионы лет. Раз — слепящий свет, и нет эскадрилий. Два — гибнет целый флот. Впрочем, солнце способно выполнять и более деликатную работу: прикончить по заказу и одну, отдельно взятую личность.

Я не упрекаю А. Полещука за ненаучность его гипотезы. Фантастическая повесть не учебник, не популярная брошюра, и изучать по ней физику или биологию нет необходимости. Можно понять или оправдать любую, самую невероятную выдумку, если она «выдана» с благородной, полезной и, уж конечно, ясной целью. К сожалению, этой ясности в данном случае нет.

Сказочные элементы вводятся в современную фантастику обыкновенно с юмористически-сатирическими целями. Признаться, я с трудом представляю ситуацию, в которой сказочные элементы использовались бы в произведении с другими намерениями. Если мы не будем чувствовать авторскую иронию, то естественно возникнет необходимость научного или хотя бы псевдонаучного объяснения происходящего. Впрочем, путем умелого обращения с научной терминологией можно объяснить что угодно. Могут ли быть, скажем, люди с песьими головами? Разумеется — особый вид мутантов. А русалки? Тупиковая ветвь эволюции всего-навсего. Примерно на этом уровне и объясняет А.Полещук чудеса, которые он ввел в свою повесть. Но подобные приемы, если они не несут в себе оттенка пародии, мягко говоря, неплодотворны.

В связи с «чудесами» мне хотелось бы остановиться на одном недостатке повести, также очень типичном для многих фантастических произведений. Как реагируют герои на встреченное чудо? Весьма индиферентно. Писатели не умеют, должно быть, изобразить потрясение или хотя бы удивление людей, столкнувшихся лицом к лицу с Необычным. Едва ли надо вспоминать эпопеи летающих тарелочек или снежных людей, чтобы лишний раз убедиться, что человечество вовсе не склонно равнодушно проходить мимо того, что выходит за пределы будничного опыта. Как, например, можно объяснить, что врачи, лечившие воскресшего Горбунова, не отреагировали на его лопаточные отростки? Ведь не каждый день встречаются люди с крыльями.

Впрочем, подобные вопросы возникают и в других местах повести. Как же все-таки попадало изображение Горбунова на пленку? Или мы должны думать, что солнце, кроме вместилища человеческих судеб, еще и неплохой проекционный аппарат? Почему ученый Горбунов не поделился с наукой сведениями о своем крылатом деде?

Что же касается истории с белогвардейцем Ганюшкиным, то, признаться, она довольно запутанна. Мне, например, неясно, почему его не опознали до событий, происшедших в повести, при его-то совершенно исключительной внешности? Или — для чего он покушался, притом чрезмерно хитроумным способом, на ученого Горбунова? Воспользовался ли он результатами своего преступления или не воспользовался?

К бытовой струе в повести я отношу все, что впрямую не связано с чудесами, научными диалогами и проч., то есть послевоенные будни периферийного города, институтская жизнь, портреты людей и т. д. Вот здесь у автора много удачных страниц. Он умеет давать яркие речевые характеристики, умеет находить сочные детали, вроде, например, спирта, в конспиративных целях превращенного в денатурат с помощью капельки чернил. Запоминаются языкатые дочери профессора Пасхина, ярко написана сцена ночной драки на кладбище. Однако, даже вникнув в каждую струю повести, все же нельзя уйти от вопроса: а в чем же общий смысл написанного, какова концепция произведения? Здесь уместно привести слова Льва Толстого, которые следует помнить при подходе к любому произведению: «Люди, мало чуткие к искусству, думают часто, что художественное произведение составляет одно целое, потому что в нем действуют одни и те же лица, потому что все построено на одной завязке или описывается жизнь одного человека. Это несправедливо… Цемент, который связывает всякое художественное произведение в одно целое… есть не единство лиц и положений, а единство самобытного нравственного отношения автора к предмету. В сущности, когда мы читаем… произведение нового автора, основной вопрос… всегда такой: «Ну-ка, что ты за человек? И чем отличаешься от всех людей, которых я знаю, и что может мне сказать нового о том, как надо смотреть на нашу жизнь?»

Другими словами — для чего написана повесть, роман, произведение? Говорит ли она, он, оно что-либо новое о невидимых сокровищах человеческой души, о могуществе человеческого разума, о безграничности познания, о моральном превосходстве одних людей над другими, о социальном устройстве и неустройстве?

К сожалению, часто приходится читать книги без объединяющей идеи, в которой отдельные потоки так и остаются потоками, плохо совместившимися или вовсе не совместившимися.

Заметки о советской фантастике 1975 года

Среди наиболее заметных изданий 1975 года в первую очередь следует назвать давно ожидаемое собрание сочинений корифея отечественной фантастики Ивана Антоновича Ефремова, предпринятое «Молодой гвардией». Два тома включили в себя основные рассказы и повести писателя; в первой книге третьего тома переиздан роман «Лезвие бритвы», давно ставший библиографической редкостью. Анализировать произведения И. Ефремова, конечно, нет необходимости, о них существует большая критическая литература, и сам четырехтомник снабжен обстоятельным предисловием Е. Брандиса и В. Дмитревского.

«Молодой гвардией» выпущен также оригинальный по замыслу сборник под названием «Лунариум». Такая книга могла появиться только в наши дни, когда действительно фантастика стала проникать в жизнь и даже отставать от нее, когда по лунной поверхности двинулся советский луноход, причудливый вид которого не сумел, кстати, предсказать ни один фантаст-писатель и ни один фантаст-художник, когда под настоящей, документальной фотографией ставится подпись — название фантастического романа: «Первые люди на Луне». Составители сборника перемежают официальные сообщения и очерковые записи о достижениях космонавтики и других наук в освоении и изучении Луны с фантастическими произведениями, в которых описано, как несколько лет или десятилетий назад люди представляли себе те самые первые шаги по «лунной пыли», как, по мнению фантастов, будут развиваться события в дальнейшем — в желательном или нежелательном направлении. В «Лунариуме» помещены рассказы, повести и отрывки из романов Г. Уэллса, А. Беляева, А. Толстого, А. Кларка, Р. Хайнлайна, А. Платонова и других крупнейших советских и зарубежных писателей.

А теперь перейдем к новинкам 1975 года. Снова начнем обзор с книг для младших школьников. Фантастическая литература, адресованная юным читателям, может посоревноваться в популярности с фантастикой для взрослых, условно говоря. Условно — потому, что и у самой что ни на есть взрослой фантастики основной читатель — это юноша, подросток. Нет нужды повторять, какое важное значение для развития фантазии, воображения, остроты ума у ребенка, для становления основ его мировоззрения может иметь хорошая научно-фантастическая книжка. Но «специально» детских фантастов у нас совсем немного. Один из них — это Евгений Велтистов.

Две повести Е. Велтистова: «Электроник — мальчик из чемодана» и «Рэсси — неуловимый друг» — печатались раньше, но третья — «Победитель невозможного» и вся трилогия целиком изданы впервые, так что есть основания рассмотреть ее как цельную книгу, объединенную не только общими героями, но и единством идей, единством избранного взгляда на жизнь.

Юные читатели книги, конечно, поймут, что невозможно создать кибернетического робота, который бы по внешности ничем не отличался от обыкновенного мальчика, а по способностям намного превосходил бы его, но появление Электроника в книге не нанесет никакого ущерба формированию научных представлений у школьников. Они поймут: все, что описывает Е. Велтистов, — веселая шутка, но шутка с большим смыслом. Они поймут, что все математические и нематематические задачки, которые встретятся в жизни, им придется решать самим. Впрочем, это понимают и герои книги, хотя они иногда и прибегают к помощи Электроника, но только тогда, когда очень уж трудная задачка попадается, а так они вполне самостоятельные личности, эти мальчишки и девчонки из 7–го, а затем и 8–го класса «Б» спецшколы, готовящей специалистов-кибернетиков.

Есть много симпатичных страниц и во второй и в третьей повести, но, мне кажется, что больше всего Е. Велтистову удалась первая — «Электроник — мальчик из чемодана». Может быть, потому, что наряду с невероятными приключениями удачно схвачена психология семиклассника, отнюдь не лентяя, не лодыря — наоборот, Сережа Сыроежкин обуреваем множеством честолюбивых и весьма серьезных замыслов. Но, встретив своего кибернетического двойника, он искренне радуется, что того можно отправить вместо себя в школу, что не надо учить уроков и т. д. Эта «двойная жизнь» Сережи, его восторги, его муки совести и, наконец, признание — все это изображено тонко, смешно и поучительно.

А самый идеальный, сверхидеальный школьник — это Электроник. Он умеет быстрее всех бегать, быстрее всех считать, он знает всё на свете. И хотя Электроник — машина, напоминающая «слоеный пирог», он состоит из множества молекулярно-электронных пленок, в том-то и секрет привлекательности книги, что искусственный мальчик наделен чертами естественного, и мы вправе говорить об образе Электроника. Хотя сам он только на довольно позднем этапе своего развития надумал поинтересоваться, что это такое за штука — «душа», чем поставил Сережу Сыроежкина в немалое затруднение, на самом деле душа у него есть с самого начала. Например, Электроник добр и отзывчив, а это чисто человеческие, этические категории, к машинам они неприменимы. Общаясь с людьми, со своими друзьями-школьниками, беря у них все самое лучшее, Электроник все больше и больше очеловечивается, если так можно сказать, и под конец ему действительно удается победить невозможное: осознать себя существом мыслящим, как человек, и чувствующим, как человек. И если понятие счастья можно отнести к роботу, то в этот момент Электроник становится счастливым.

Индивидуальными особенностями обладает и Рэсси — Редчайшая Электронная Собака. Это не только совершеннейший аппарат, способный быстрее всех бегать, плавать, летать, она еще и настоящий друг, недаром ей придан внешний вид симпатичного терьера. Когда зловещий антипод профессора Громова Манфред фон Круг обманным путем завладевает Рэсси и стирает электронную память, заставляя ее забыть прежнюю жизнь, прежних друзей, возникает ощущение, что действительно произошло расставание с дорогим существом.

Как и во многом схожую по идеям трилогию В. Мелентьева «Черный свет», о которой шла речь в одной из предыдущих статей «Мира приключений», повести Е. Велтистова отличает важное достоинство — их современность. Они обращены к сегодняшним школьникам, и в них изображены сегодняшние школьники, хотя действие и отнесено в не слишком далекое будущее. Их интересы в наш атомный, электронный, космический и т. п. век необыкновенно широки. Кто из нынешних семиклассников не мечтал победить невозможное: изобрести вечный двигатель, решить знаменитую теорему Ферма, стать олимпийским чемпионом, совершить путешествие в дальние-дальние страны, но не с целью просто так поглазеть, а с какой-нибудь полезной для людей целью.

Побеждать невозможное умеет как раз фантастика. Е. Велтистов воплотил в жизнь эти мечты. В занимательной форме писатель касается самых многих животрепещущих проблем сегодняшнего мира, например, охраны природы — его герои ведут борьбу с жадными и бездушными дельцами за спасение редких животных. Читатели книги узнают о таких «взрослых» вещах, как электровычислительная техника, искусственный интеллект, эвристика, место человека и Земли во Вселенной и т. д. Читатель приобщается к этим сложнейшим проблемам, они входят в сознание ребенка, в его мировоззрение.