Интересно выписаны взаимоотношения землян и такриотов. Судя по некоторым фразам из повести, приключения Ирины и ее друзей будут продолжены: молодые люди взялись за дерзкий эксперимент, они решили переселить с Такрии на необитаемую планету злобных существ, названных людьми гарпиями, чтобы вывести из них разумную расу. Хочется пожелать автору смелее отходить от традиционных фантастических ходов…

Заметки о советской фантастике 1976 года

Расставлять литературные произведения на пьедестале по­чета — дело неблагодарное; слишком много судей и у каждого свои пристрастия; но мне все же думается, что одно из первых мест среди научно-фантастических произведений 1976 года, может быть присуждено роману липецкого писателя Виталия Чернова «Сын Розовой Медведицы».

Действие этого романа начинается перед Октябрьской рево­люцией. На «воспитание» к медведице, потерявшей своих детенышей, попадает осиротевший двухлетний малыш с одино­кого горного стойбища. История эта, разумеется, вымыш­ленная, но автору удалось добиться максимального — для избранной ситуации — правдоподобия. В то, что ловкий, бес­пощадный к врагам и преданный друзьям Хуги никогда не существовал, молодым читателям книги, очевидно, будет пове­рить нелегко, а заставить читателя верить в заведомо невоз­можное — несомненный признак фантастики высокого класса.

Автор красочно описал в своем романе богатую и величест­венную природу Тянь-Шаня, его разнообразных обитателей. В этом плане книга совершенно реалистична, а ее фантастиче­ской версии придает добавочную убедительность умелое использование легенд и слухов о снежном человеке, которые столь усиленно распространялись несколько лет назад. В книге В. Чернова эти слухи, например о виденных кем-то гигантских следах, получают простое и логичное объяснение.

Часть глав романа отдана многолетней одиссее самого Хуги — медвежьего приемыша, мальчика, юноши, взрослого мужчины. Автор подробно рассказывает о его приключениях, пытаясь обосновать такой маловероятный случай: человеческий детеныш сумел не только выжить в постоянной борьбе с жесто­кой природой, но и вписаться в нее, стать частью этой природы, победить всех своих врагов и сделаться хозяином округи. При­митивное, неразвившееся, но все же весьма своеобразное мыш­ление Хуги, его «первобытная» психология, его сложные и раз­нообразные отношения с окружающим миром, в том числе с человеческим,— все это автор изображает с глубоким проник­новением в характер, несмотря на всю необычность такого характера. Особенно трогательна нежность, которую испыты­вают друг к другу Хуги и его приемные «родители» — Розовая Медведица и Полосатый Коготь. Конечно, автор несколько очеловечивает повадки и «разум» животных, но далеко не в той степени, как это сделал Киплинг в своей «Книге Джунглей». У В. Чернова звери не разговаривают на человеческом языке, и ведут себя они естественно, по законам звериного, а не людского общества.

Другие главы книги переносят нас в населенные части Тянь-Шаня, в Советский Казахстан, к людям, которые долгие годы пытаются установить контакт с загадочным, внушающим суеверный страх местным жителям существом. Впервые еще совсем маленьким мальчиком Хуги был замечен в начале 20-х годов отрядом красных конников, посланных на борьбу с басмачами. Мысль об увиденном среди медведей человечке не дает покоя бывшему командиру отряда Федору Дунде, и через семь лет, став исследователем, он, на свой страх и риск, организует экспедицию в горы, но маленькая группа ученых бесследно исчезает. И лишь еще через двенадцать лет, перед Великой Отечественной войной, молодому казахскому ученому Ильберсу, который волею судеб оказывается двоюродным бра­том Хуги, удается раскрыть обстоятельства трагической гибели отряда Федора Дунде и попытаться довести его дело до конца.

Достоинство этих глав в знании истории, нравов, обычаев среднеазиатских народов, кроме того, они вполне научны во всем, что касается мальчика-медведя. Герои книги понимают, что возвратить несчастное существо в человеческое общество невозможно, что киплинговский Маугли — всего лишь красивая сказка; «мауглизация» (такой термин употребляет Федор) не проходит для человеческого разума даром; ребенок, выросший в логове зверей, сам становится зверем. Разумеется, столь уни­кальный случай представляет огромный интерес для науки, но изучать психику Хуги можно только в естественной для него среде, не применяя никакого насилия. Так считал Федор, к такому же гуманному выводу приходит и Ильберс, разрезая веревку на пойманном Хуги и возвращая ему свободу, дикую свободу, без которой тот бы не смог прожить и нескольких дней...

Среди книг современной фантастики с ее непременными звездолетами, пришельцами, роботами, машинами времени близость «Сына Розовой Медведицы» к земле, к природе про­изводит очень свежее впечатление.

* * *

И все-таки, хотя и найдется в «годовом комплекте» еще несколько хороших произведений, посвященных Земле, основ­ные маршруты писателей-фантастов устремлены по-прежнему в космос, в космос, в космос... Но мы помним, что, как бы далеко ни забирались земные звездолеты, летят они ради Зем­ли, во имя Земли, движимые любовью к родной планете, самой красивой для нас, людей, среди всех галактик...

Интересное произведение написал уральский фантаст Сер­гей Слепынин — роман «Звездные берега». Приятно отметить, что в этой книге есть не только фантастика, но и фантазия. Объемно выписаны мрачные пейзажи планеты-пустыни Харды, где каждая песчинка под ногами — это чья-то спрессованная душа, успокоившаяся в царстве жуткого Абсолюта, конца, ту­пика, смерти всего живого, всего развивающегося. По контра­сту с Хардой встает радостная Земля XXIV века. Вообще го­воря, в земных картинах не так-то уж и много фантасти­ки — разве что транспортные средства необычны. А в осталь­ном — это наш сегодняшний, нетронутый, бережно сохраненный Урал. Добрые, красивые и отважные люди в этом романе вос­принимаются на фоне призраков Харды, а потому выглядят еще добрее, еще красивее. Автор улучшил свое произведение по сравнению с журнальным вариантом, хотя жаль, что не­которые дежурные фантастические ходы в нем все же остались.

Если С. Слепынин взял конфликт между Добром и Злом, между человечностью и антигуманизмом обобщенно, символи­чески, в масштабах Галактики, то братья Стругацкие в повести «Парень из преисподней» (сборник «Незримый мост») берут тот же конфликт в масштабах планеты, приблизив его к сегодняшнему дню, к нашим привычным представлениям, хотя действие повести разворачивается, вероятно, не ранее, чем в «Звездных берегах».

Повесть начинается на одной из похожих на Землю планет, где живут во всем подобные людям обитатели и где мы сразу попадаем на театр военных действий. Война ведется между двумя державами-хищниками, война грязная, несправедливая, не одухотворенная ни с какой стороны освободительными идея­ми, и поэтому Стругацкие описывают ее примерно в таких же тонах, как, скажем, Барбюс описывал ненавистную ему импе­риалистическую бойню. И вот на этой-то войне был смертельно ранен юноша-солдат, один из Бойцовых Котов — так называ­лись отборные части Великого Герцога, надежда и опора мест­ного режима. В переводе на современные понятия — штурмо­вики или эсэсовцы. Незамеченные никем земные разведчики перевезли на Землю (уже на нашу, настоящую Землю) обо­жженное и простреленное тело, и всемогущая медицина вернула его к жизни. Науке будущего доступны еще и не такие чудеса.

Тут становится очевиден замысел повести: столкнуть лицом к лицу с моралью совершенного, прекрасного мира, каким стала наша Земля, отравленное милитаристическими и шовинистиче­скими предрассудками существо, для которого высшее наслаж­дение — вешать пленных. Таким образом, Стругацкие выбрали для исследования и осмысления самые крайние полюсы проти­востояния в разворачивающейся нравственной дуэли. Как вло­жить парню в голову, что на свете есть не только злоба и нена­висть, но добро, доброта, братство всех людей, что его граж­данские соотечественники — это не дикобразы, которые лучше всего понимают тебя, если как следует поддашь им под крестец, что население противной стороны — не «крысоеды», а такие же люди, которые могут заслуживать и уважение и сострадание?

Трудно вытравлять фашизм из костей этого мальчика по имени Гаг. Он оказался неглупым, смелым, искренним. Попав в невероятную для его убогого мировоззрения переделку, он довольно быстро сумел понять, что очутился не в загробном мире, а действительно на другой планете. Фантастическую технику землян он освоил очень быстро, но осознать, что у обитателей Земли не только другие машины, но и другая шкала нравственных ценностей, он не может. Гаг благодарен за свое спасение, но не в силах поверить в бескорыстие этого поступка. Термина «гуманизм» не существует в его словаре. Он все ме­ряет своими мерками. В чем только он не подозревает землян, когда узнает, что они тайно наблюдают за его родной плане­той! Даже в том, что им нужны рабы, которых можно было бы беспрепятственно убивать... на киносъемках. «И ведь никто же у нас про них ничего не знает, вот что самое страшное,— му­чается он подозрениями.— Ходят они по нашей Гиганде, как у себя дома, знают про нас все, а мы про них — ничего. С чем они к нам пришли, что им у нас надо? Страшно...»

Вопрос о том, с чем приходит высокоразвитая цивилизация к стоящей на более низкой ступени развития, имеет ли она моральное право вмешиваться в чужую жизнь, в чужую исто­рию, в судьбы народов, которые пока еще не могут решать сами за себя, подробно исследовался в повести Стругацких «Трудно быть богом». И наверно, не один читатель этой повести досадовал на авторов за то, что они не разрешили своим героям действовать, что отвели им только роли наблюдателей средне­вековых ужасов на выдуманной планете. В новой повести люди с Земли ведут себя активнее, им удается прекратить кровопро­литную бойню. Но авторов волнует прежде всего нравственный и духовный мир Гага, выросшего в атмосфере злобы и нена­висти. Все его мысли сводятся к одному: вернуться на родину и снова служить обожаемому Герцогу, то есть убивать и жечь. В сущности, он остается равнодушным к роскоши, которую может дать в его распоряжение Земля, а ведь она должна была бы поразить его. Комнату свою на Земле он превратил в подобие казармы, вместо удобной земной одежды парится в бойцовской униформе, а робота Драмбу, старого, добродуш­ного робота Драмбу, приставленного к нему в услужение, он умудрился превратить в беспрекословного, вымуштрованного пехотинца. Литературно процесс оболванивания бедного робо­та исполнен с блеском. Вот «рядовой Драмба» отрыл по при­казанию Гага «траншею полного профиля»:

«— Молодец,— сказал Гаг негромко.

— Слуга его величества, господин капрал! — гаркнул робот.

— Чего нам теперь еще не хватает?

— Банки бодрящего и соленой рыбки, господин кап­рал».

Гаг помещен в идеальные условия для психологического эксперимента. Не только слова, но и дела и примеры окру­жающих его людей должны убедить молодого человека, что в мире существует Добро и что оно не только сильнее, но и лучше Зла, что отношение любви и братства дают людям сча­стье, которого не могут дать ненависть и жестокость.

Но яд проник глубоко. У землян, которые решились на этот эксперимент, опускаются руки. И в общем-то его отправляют домой без особой надежды на то, что перевоспитанный Гаг станет строителем нового мира. Пожалуй, даже они, опытные педагоги и психологи, просмотрели надлом, все же произошед­ший в его душе. Однако проходивший мимо путник, который стал безропотно вытаскивать из грязи машину с медикамента­ми, уже не прежний Гаг, стрелявший по имперским бронеходам некоторое время назад. В нем появились человеческие проблес­ки. Добро оказалось сильнее.

«Парень из преисподней» — это не только произведение о будущем, это и произведение о прошлом, но прежде всего это произведение о настоящем. Сколько еще есть на земном шаре, в земных преисподнях обманутых бравурными маршами, марширующих и умирающих за чужие и чуждые интересы. И поэтому парень с другой планеты выглядит современной и поучительной фигурой.

Повесть Е. Гуляковского «Планета для контакта» (сб. «Мир приключений») написана, так сказать, по классической схеме научной фантастики: загадочная авария со звездолетом, вы­нужденная посадка на загадочной планете, долгожданный и все же устрашающий Первый Контакт с чужим разумом, с могущественной межзвездной цивилизацией. Автор не стал за­держиваться на описании экзотических форм разума, а поста­рался сосредоточить свое внимание на поведении людей, попав­ших в экстраординарную ситуацию. Многое ему удалось, и потому повесть читается с интересом. С точки зрения логики его герои ведут себя безупречно, именно так и должны вести себя прославленные космопроходцы в чрезвычайных обстоя­тельствах. Однако они все же люди, а человек живет не только разумом, но и чувствами. Можно себе представить, какой без­умный каскад переживаний должен захватить людей, только что переживших и смерть товарищей, пожертвовавших собой для спасения остальных, и отчаяние от безвыходности положе­ния, и нечто большее, чем изумление при встрече с Неведо­мым... Но вот этого-то каскада, той бури, которая должна была клокотать у каждого в груди, автор передать не сумел, что снижает впечатление от повести.

В своих произведениях писатель-рижанин Владимир Ми­хайлов любит ставить своих героев перед острейшим нравствен­ным выбором, они должны принимать решения в положении, кажущемся безнадежным. К тому же единственным судьей и советчиком им может служить только собственная совесть. Так было в романе «Дверь с той стороны», о котором шла речь в одном из предыдущих обзоров, так обстоит дело и в новом его романе «Сторож брату моему». От правильности того решения, которое примет экипаж звездолета, зависит — жить или не жить всему человечеству: обнаружилось, что одна из звезд, которую исследуют земные посланцы, вот-вот взорвется и про­низывающее дыхание новой Сверхновой долетит и до очень далекой Земли. Правда, у людей есть аппаратура, способная погасить беспокойное светило, выпустить из него избыток энер­гии, и все могло кончиться спокойно, если бы земляне не обна­ружили в окрестностях звезды обитаемой планеты, где жили потомки одной из первых звездных экспедиций, о которых нынешние обитатели земли и понятия не имели (во что, кстати, поверить довольно трудно). Но так или иначе, ситуация ослож­няется: новому человечеству грозит гибель в любом случае — погаснет звезда или взорвется. Правда, теоретически возможна эвакуация населения, но можно и не успеть. Тогда погибнут все. Какое ответственнейшее решение должен принять экипаж звездолета! Что делать? Вправе ли они ради спасения огромно­го человечества пожертвовать его маленькой популяцией? Уместно ли здесь само слово «право»? Или все же попытаться спасти братьев по крови, рискуя потерять все?