Описи, похожие на амбарные книги, были заполнены плотно мелким почерком, кое-где попадались и рисунки. Один из них привлек мое внимание, я поднес лист повыше к свету — навершие топорика. Начинало темнеть, и я решил, что пора найти Гросса — узнать о лодке, чтобы вернуться в Ряженое. Подойдя к знакомой яме, заглянул внутрь. Фонарь «летучая мышь» на полу давал прилично света. Голос Гросса рассеянно прокомментировал:

— Не свалитесь, повредите кости. — Я отступил немного, но, очевидно, волновал его вовсе не я, а ископаемые останки.

— В этом кургане настоящий слоеный пирог! — продолжал он. — Сложно сказать, кто изначально воздвиг насыпи, но известно, что курганы использовались по прямому назначению сотни лет. Своих мертвых в нем хоронили сначала «ямники» — это культура бронзового века. Видите положение костяка? На спине, руки вытянуты вдоль тела. Покойника посыпали ритуальной охрой. Следы сохранились на костях. Характерно для этой культуры. Позже сарматы и скифы переняли у них погребальные обычаи. Но они уже бальзамировали тела, покрывая их воском. Внутренности наполняли травами.

Гросс выбрался наружу, прихватив фонарь.

— Только вот голову из погребения мы не нашли. Может, лисицы утащили. Но в целом нам повезло, грабители могил сюда не добрались. Нам здесь достались почти целые сосуды, ритуальные топоры!

Неподалеку от ямы Мирон Сушкин и Федор Сведыня, присев на корточки, разбирали кучку костей, разложенных на брезенте.

— Здесь был жертвенный костер, или, если хотите, алтарь. Кумирня «на собачьих пятках», — пояснил Сведыня. — Часть обряда жертвоприношения.

Он поднялся и с усилием перевернул один из обтесанных камней возле ямы. На меня глянуло плоское лицо идола, «родственника» того, что стоял во дворе моего лодочника.

— Памятник погребального культа. Стерег душу усопшего.

— Я видел такого истукана, «каменную бабу» в селе.

— Бывает, их находят во время пахоты. Строго говоря это не «бабы». То, что местные ошибочно принимают за часть женской фигуры, — воинский нагрудник. Раньше в его честь жгли костры. А теперь выставят в музее, в городе, — он положил руку на макушку божества.

— Что же, этим идолам приносили и человеческие жертвы?

— Бывало. Но чаще мелких животных. Или вот, — Сушкин вытащил из кучи серый лошадиный череп с обломанной челюстью, вытряхнул из него гнездо мышей, протянул мне. Кость проломлена сильным ударом.

— Темнеет, да и ветер поднялся. Оставайтесь, — предложил мне Гросс.

— Была удачная рыбалка, обещаю уху. — Сведыня по знаку Гросса накинул на кучу костей край брезента.

* * *

У раскопа уже был готов костер под уху. Я помог притащить ведра, передвинуть бревна — они были вместо лавок. Сидя на бревне, Сведыня деловито снимал шелуху с луковиц кривым ножом. К нам подсели рабочие, подошел и Мирон Сушкин. Сведыня сунул ему пару луковиц и нож. Закатанный рукав рубахи открыл приметную татуировку на французский манер «Tout me fait rire[67]», в каталоге полиции такие надписи относились к флотским. Сведыня, заметив мой взгляд, повел подбородком, — «ошибка молодости».

— Федор у нас путешественник. У него, пожалуй, самый большой опыт раскопок. Ну, кроме Гросса. — Сушкин кинул очищенную луковицу в ведро. — Кроме скифских городищ в гирлах Дона копал в Средней Азии. Бывал в экзотических местах, Каире и Александрии.

Про вскрытие гробницы фараона в Египте писали в газетах, молодая советская республика налаживала связи, обменивая египетский хлопок на советские товары — керосин и муку.

Сведыня достал окуней, завернутых в траву, взялся потрошить рыбу. Неохотно заметил, что Александрия грязный город, плохая копия Одессы. Арабы торгуют мумиями как товаром. Но много свободных женщин — это поинтереснее. Сушкин, негромко присвистнув, сказал с завистью, что «не всем так везет», прибавив, что сам мечтал бы посмотреть на крупные раскопки. Его поддержали несколько голосов у костра. Сведыня, ловко работая пальцами, измазанными в потрохах, приподнял окуня за хвост:

— Чикамас — блеск, утром брал!

Попросил меня приглядеть за огнем. Завел разговор о том, что говорят в Ряженом о раскопе и нападении. И зачем я сам приехал сюда, неужели только по этому делу?

— Приехал я из-за гибели девушки. Слышали, верно?

Я пошевелил дрова, подняв снопик искр.

— Я ее видел пару раз. Довольно милая, — сказал Сушкин. — Товарищ Турщ хочет привлечь членов партии к лекциям в клубе. Затевают месячник против религии. Гросс сговорился с ним насчет выступлений.

— Гросс умеет найти подход к чинушам и бюрократам. Добыл бумагу о том, что наша работа поддержана. Каким-то чудом убедил этого самого Турща не слишком мешать, даже наоборот, — вставил Сведыня.

— А с чего бы Турщу быть против раскопок?

— Такой уж человек! Поначалу заявился, чтобы дать понять, кто тут первый номер. Ощущает себя не иначе царьком. К тому же ожидал, как и все, от раскопок золота. — Тут Мирон снова сбился на древнюю бронзу и миски. Покивав ради приличия, я сумел снова вернуться к смерти Рудиной.

— Я все думаю о девушке. В общем, случайная смерть. Но вот место и обстановка… Может, это несерьезно, но нет ли совпадений с местными обрядами, ритуалами? Например, погребальными?

— Выходка эта — форменное свинство! — Мирон задумался. — Что вам сказать? Обряды, да и вообще погребальная культура, те же жертвенники, конечно, будоражат воображение. Ряженое и вообще эти места… непростые. Может, мысль ваша вовсе не глупа. Знаете, эта местная легенда, нечто вроде подношения змею.

Я упомянул свою находку, змеевую луну, признался, что нашел амулет на теле девушки.

— Любопытно. В захоронениях они, бывает, попадаются. А то и ерик принесет.

— Мелкие находки, монеты или, к примеру, бусины — коленца этого самого «змея». Вроде как он их с умыслом разбрасывает. Поднять-то такую штуку можно, но — перекрестясь! — ввернул Сведыня.

Мирон поднялся, ушел и вернулся, держа в руках широкий черепок. Повернул боком, подсветил от костра — по черепку шел рисунок, изогнутые линии, кольца волной.

— Змей в этих местах изображали часто. У ямников, очевидно, было что-то вроде змеиного культа. Скифы, как известно из рассказа Геродота, и вовсе считали змею своей прародительницей. Очевидно, и «змеевик» — часть давних верований. Тех, откуда пошло нынешнее суеверие.

Я попросил рассказать легенду.

— Если коротко, то красный, или багровый, Змей стережет курганы. В одном из них скрыто несметное богатство. Но в каком именно зарыт клад, не знает никто. Только сам Змей. Тревожить его категорически нельзя.

Он осторожно отложил черепок и продолжил, посматривая на закипающую в ведре воду.

— Где, вы говорите, ее нашли? Гадючий кут? Тоже любопытно. Если верить легенде, то хребет и голова «змея» здесь, — Мирон притопнул ногой. — А вот хвост как раз там. Уж и не спрашивайте, как это возможно с точки зрения животной анатомии, — он хмыкнул. — Многие здесь убеждены, что гибель девушки и другие вещи, — он показал на воду, где в темноте колыхались пятна водорослей, — связаны с суеверием.

Слова Сушкина наводили на размышления. Положим, «змей» — местная сказка. Но ткань-то вполне реальна. Что значит этот компот, нагромождение символов? Что шутник или преступник, устроивший представление с телом, все же не совсем нормален? Или, наоборот, расчетлив?

Сведыня окликнул тех, кто стоял в отдалении, позвал к костру. Вынул полено из костра и сунул в ведро:

— Для аромата! Чтоб с дымком ушица. Эх, тут не справить, как казаки с тузлуком, с чеснока и перца заправка — это б было дело!

Но и без тузлука горячая уха с разварной картошкой пахла великолепно.

— Где одна бутылочка, там и вторая милочка, — Сведыня с присказкой развернул мокрую ткань, вынул холодные бутылки. Местное вино — красное, крепкое и исключительно сладкое.

Разложили маринованный сочный чеснок, круглый серый хлеб.

— Шумеры считали, что боги создали людей, чтобы самим не работать. Но и человек не дурак, раз умеет работу сочетать вот с таким удовольствием, — Мирон разыскал для меня ложку, — давайте, пока не остыла.

Гросс ужинал в своей палатке. Остальные у костра обменивались репликами, распаляя аппетит.

— Ох, тут хозяйки рыбу готовят, ум отъешь!

— Начиняют ее со спины капустой.

— А как же чешуя, внутренности?

— А, от все вынимаешь…

* * *

Со Сведыней мы спустились к реке вычистить песком ведро и ложки. Вокруг костра остались несколько рабочих. Солнце свалилось в сумеречную степь, широкую и светлую от ковыля. Разговор то гас, то разгорался. Я расспрашивал о Ряженом, о местных, о раскопе. Хотел проверить свою догадку, раздумывая о возможной связи нападений на артель и партию. Сведыня, облокотившись на бревно, сидел, вытянув ноги к огню. Подкидывал в общий разговор замечания:

— В усадьбе хозяина рыбзавода хранилось кое-что из местных находок. Пропало, конечно, когда хозяин бежал.

— От большевиков? — кто-то из рабочих из темноты.

— Хуже! К нему собирались приехать жена и теща, которых он отправил в Харьков, — подмигнув мне, отозвался Сведыня.

В ответ раздался хохот, выкрики «брешешь».

— Теперь из старых служащих никого и не осталось, — продолжал Сведыня, прищурясь. — Один, может, этот мордатый — управляющий. На деле он-то всем и заправлял. Во всякую мелочь вникал!

— Псеков?

— Он.

— А вы и раньше бывали здесь?

— Бывал. С первой партией, но совсем недолго. Я мальчишкой был. Тогда местные тоже бузили. Против раскопок. Неймется им. Притом что сами роют повсюду. Пройтись по оврагам, вон сколько ям накопано.

— Не все ведь так настроены, — вмешался Мирон, — Рогинский, местный фельдшер, интересуется историей и раскопом вполне искренне. Хоть и порядочный растяпа, бродил всюду, едва не сверзился в яму!

— Неужели помогал с раскопками?

— Да нет. У нас тут были случаи дизентерии, условия полевые. Забавный типус. Такой человек «в недоумении», — весело продекламировал Сушкин. — Человек с лицом «Пожалуйста, извините и помилуйте».

— Вы его точно описали. — Я рассмеялся. — А я думал, что все местное население держится подальше.

— В основном да. Бывает, нанимаются пропойцы. На простые работы — копать, таскать. Но неохотно. Курганов сторонятся.

— Пару раз тут пропадала скотина. Объяснение простое: свалилась с обрыва, а может, и заблудилась. Или вот — перевернулся баркас. Ясное дело, рыбаки эти утонули с пьяных глаз, — вставил Сведыня.

— Да уж. Слухам здесь, как и всюду, не нужно много…

— Пацанята, конечно, ничего не боятся, — продолжал Сушкин. — Еще священник появлялся — пробовал унять народ. В самом начале работ была чехарда, кто тут побывал, и не вспомнить. Да и я, знаете, погружен в раскоп в буквальном смысле.

Рабочие разошлись. Я решил искупаться. Весенняя ледяная вода отлично бодрила. Доплыл до островка в камышах. Сидя на отмели, до боли растирал мышцы. Впереди на воде колыхались багровые пятна. Ветер шевелил серый песок, приносил кислый металлический запах водорослей вперемешку с терпким ароматом степной травы. Запахи вернее всего оживляют воспоминания. И такого грубого и резкого, каким обладает ковыльная степь, я не встречал никогда. Вернувшись, устроился один у почти догоревшего костра. Но даже усталость и ледяная вода не помогли отключить поршень мыслей в голове. Повернув голову на шорох шагов, успел заметить неестественно вытянутую тень.

Та сместилась и стала Гроссом. Он держал длинную, шириной чуть не в мою руку змею.

— Полоз. Он неядовит. Сдох совсем недавно. Правда, я таких размеров давно не видел, отнесу подальше от лагеря — привлекает животных.

Под его ногами захрустел ракушечник. Гросс вернулся и сел, отряхивая руки.

— Первые люди не боялись звезд, они жили под ними. А мы спрятались в домах. — Он поднял голову, рассматривая на ночном небе бледные звезды. — Как думаете, разыщете нападавших? Через неделю-другую соберем новую партию находок. Хотелось бы понимать, сможем ли довезти ее в целости.

— Разбираемся понемногу. Скажите, как вы подбирали участников для экспедиции?

Он повернулся ко мне удивленно.

— При чем тут мои сотрудники? Состав довольно пестрый, но всех я хорошо знаю. Кое-кто с небольшим опытом примкнул в Ростове, энтузиасты. — Я записал пару фамилий. Гросс продолжил: — Действительно грамотных несколько человек, к примеру, Мирон Сушкин, он помогает с каталогами в музее. Тот же Федор Сведыня.

— Вот кому я, признаюсь, позавидовал даже. Где он только не был! Как попал к вам?

— Его рекомендовал мне старый товарищ. Федор очень расторопный, я им доволен. Правда, сам он несколько разочарован тем, что среди находок маловато ценностей. Но записи ведет аккуратно, знающий. — Гросс уставился мне в лицо. — Сведыня сказал, вы смотрели описи. Зачем? Я мог сам вам сказать, что пропало. У меня за плечами больше десятка экспедиций. Подобного рода инциденты не в новинку.

— В вашей работе ведь есть свои особенности и правила. Так и в моей. Описи — это документы, я обязан их проверить. — Прежде чем Гросс перебил меня, я добавил: — Мешать работе партии я не намерен. Да и полномочий таких у меня нет. Вы, верно, знаете, я вызван сюда совсем по иному делу. Разобраться в смерти местной девушки. Мы с вами похожи больше, чем кажется. Я — судебный врач. Беспокою мертвых, ищу ответы. Согласитесь, как и вы. Ищете ответы, беспокоя курганы.

Гросс помолчал, усмехнулся сравнению, заметил, что слышал о девушке. Но тут же решительно поднялся, отряхнув штаны, и в свете луны, глядя прямо в глаза, твердо резюмировал:

— Допустим, я приму, что вы здесь действительно по другому делу. Но, будьте уверены, находки отправятся в Ростов, и никуда больше. И я не допущу вмешательств в работу партии.

Далее он резко продолжил, что у него есть точные сведения, что все ценные и значимые находки хотят передать в Петроград (уже Ленинград, но Гросс упрямо называл по-старому). И что они уйдут сначала в Эрмитаж, где большевики снова открыли для публики музей. А потом и вовсе будут проданы за границу[68].