— Расскажите о нападении на партию. Лучше — как можно подробнее, — мне приходилось перекрикивать шум волн, птичьи крики.

— Подробностей я не знаю. Меня там не было, — ответил, чуть обернувшись, Гросс. — Пострадали милиционер и двое из наших. Один довольно сильно получил по затылку. А второму повезло. Синяков наставили, ребра помяли, сломали палец, надели на голову мешок и скинули с телеги. Но ничего серьезного. Так в канаве и провалялся.

Над тропинкой вырос рыжий бок берега. Он поднимался над нами, весь в оспинах черных нор.

— Гнезда щурок, — объяснил Гросс, отмахиваясь от пестрой, желтой с зеленым птицы, промелькнувшей перед самым его лицом, — все тут не как у людей.

Прибрежная полоса сужалась, уходя за выступ обрыва.

— Берегите голову, — буднично предупредил меня Гросс и показал наверх.

Я поднял глаза и от неожиданности споткнулся, кое-как устояв на ногах. Надо мной, как стропила крыши, нависал источенный ветром позвонок с широкой реберной костью. Кость косо вонзалась в обрыв, где из нее лез жизнелюбивый, бесстрашный росток ивы. Я сообразил, что это тот самый «хребет», который я видел, когда мы шли на лодке к Ряженому.

— Допотопный кит, — объяснял Гросс, пока мы пересекали широкую тень от кости кита. — Эоцен. Называют его так по времени существования, а именно эпохи эоцена. Животное, вероятно, погибло во время Grande Coupure[64]… Смотрите под ноги!

Поздно. Неаккуратно ступив, я по щиколотку увяз левым ботинком в черном жирном иле. Гросс же уверенно шагал вперед.

— Чувствую себя Ионой, который вышел из чрева кита и оказался в новом мире, — сказал я.

Гросс не поддержал мои библейские настроения, прихлопывая жужжащих тучей мошек:

— Скелет представлен частью позвоночного столба с ребрами. Ископаемые останки были обнаружены местным жителем Холуповым. — Реплики Гросса относил ветер. — Здешние рыбаки ошибочно считают останки громадным червем или, если угодно, змеем — из-за вытянутого позвоночника.

Так вот о каком змее, к которому полезли археологи, упоминал товарищ Турщ!

— Почему же не освободят от песка? Ведь это удивительная находка!

Я оглянулся на ископаемого гиганта, над которым сновали птицы.

— Извольте видеть, дома́! — Гросс махнул вверх, где по самому краю обрыва лепились несколько хат. — Местных возмущает идея раскопок. Из суеверий. Ну и опасаются, что склон, лишившись опоры в виде древнего скелета, съедет вниз, а с ним их избы и курятники. Опасения не без оснований. Берег осыпается, того гляди дома уйдут в море.

Гросс раздраженно добавил, что местные срывают работы, ходят к Турщу жаловаться, и что он не понимает, откуда взялся нелепый слух о намерении выкопать эоцена, тогда как его партия занята только раскопками курганов.

— Пригнитесь, ветка! Фрагменты костей здесь не редкость. Рыбаки находят регулярно, — продолжал он. — Циркуляр атамана, любопытный документ семнадцатого века, указывает, что в землях войска Донского «открываются случаями не только кости, но и окаменелые деревья».

— Неужели, — поддакнул я, стряхивая шелуху рогоза. — Я профан в этой области. В какой же форме деревья в целом виде?

Гросс остановился, обтер лицо платком.

— Вот. — Он достал из кармана и протянул мне нечто, похожее на темный камень. — Поверхность древней коры. Местные, конечно, уверены, что это чешуя их змея, — он кивнул на позвонки.

— Потрясающе интересно. — Я вытащил ботинок из особенно глубокой, приемистой лужи ила, осторожно передал находку обратно.

— К тому же на раскопки ископаемых гигантов нужны значительные средства, — продолжил ученый, — а понятных барышей они не обещают. В Америке Великий американский инкогнитум[65] наделал шума. Но то в Америке, а здесь… Здесь все озабочены поиском кладов. Слышали уже, наверное, про клад атамана Ефремова? Многие им грезят. А если не им, так сокровищами Разина.

— И что, в самом деле был клад?

— Как вам сказать. В «расспросных речах» брата Разина есть подробность об острове с приметной вербой — «кривой посередке», где закопаны ценности. Но твердых доказательств нет.

— А упомянутый остров что же? Получается, этот? — Я осмотрелся.

Гросс обернулся.

— Доподлинно неизвестно. Истории эти особенно пагубно влияют на некрепкие умы. Заманчивостью идеи простого обогащения. Вот вам пример. В трудах местного краеведа описан казачий есаул, увидевший во сне клад. Одержимый этим «откровением», он двадцать лет вел раскопки, отыскивая место, которое ему приснилось.

— И нашел?

— Нашел. Горшок монет, ценных больше в научном отношении. — Гросс сдвинул в сторону метелку рогоза. — Если в этих местах усердно копать, то обязательно что-то отыщется. В округе бугровщики, здешние кладоискатели, копают постоянно — щупы в сажень.

— К слову, о находках. — Я порылся в кармане и протянул ему медальон, найденный на теле Любы Рудиной.

Гросс покрутил его в пальцах.

— Это змеевая луна, змеевик[66], — пояснил он. — Местные считают, что их разбрасывает змей, прельщает.

Солнце, слепящий блеск мелкого моря, крики птиц, однообразная дорога… Шуршат и осыпаются метелки рогоза, чешется шея. Между песком и морем ныряет монотонный голос Гросса:

— Местное суеверие связывает останки кита, по-здешнему мифического «змея», с сокровищами. — Голос его тонет в плеске волн. И снова выныривает: — Курганы поблизости от хребта слывут завороженными. Бугровщики их не трогают. К слову, поразительно, но суеверия не мешают вере! Вполне мирно уживаются жития, службы, обряды и — вот это! — Гросс приостановился, махнул рукой нам за спины.

Мы зашагали дальше. Погода портилась. Поднялся ветер, волны стали настойчивее. Зарядил дождь, мелкий, противный, как комариные укусы. Расспрашивать стало некогда, я больше следил за тем, куда поставить ногу, чтобы не съехать по скользкой гальке узкой прибрежной полосы. Гросс шагал далеко впереди.

— Некто Барбаро, путешественник-венецианец, напрасно потратил несколько лет, разыскивая в этих местах мифический курган с сокровищами, — громко говорил он.

Земля размокла, из-под ног ползла глина с песком. Подробности о поисках клада ветер растаскивал над морем. Я невольно сочувствовал неведомому венецианцу, которому наверняка приходилось месить глину при всякой погоде.

— Может, на лодке было бы быстрее? — Я уже не обращал внимания на ил, чавкающий внутри ботинок.

— Не переношу качку, а сегодня вон как разгулялось. К тому же вы человек молодой, наверняка предпочтете прогулку, — усиливая голос, Гросс рассказывал что-то о раскопе. — Нам удалось найти интереснейшие погребения, бронзовый век! Может, и старше…

Я удержался от искушения сказать, что вполне ощущаю себя постояльцем этих погребений. Судя по солнцу, разрезавшему черноту облаков, прогулка в обход заняла пару часов, не меньше.

— Далеко еще?

— Уже пришли. — Гросс ловко полез по тропинке наверх.

* * *

Не знаю, что я ожидал увидеть, может, какие-то развалины, стены, но вместо этого передо мной оказался расчищенный от травы, довольно большой участок со множеством ям разных форм и размеров. Берег здесь сильно выступал вперед, отвоевав у моря значительную часть суши. Основная работа шла на окраине мыса, вдоль глубокой балки. Позади лежала полосатая степь, желтая и лиловая.

Солнце слепило, и от контраста с черными тучами глазам было неуютно. Повсюду громоздились горы песка и глины. Левее стояли шалаш с навесом из парусины и несколько палаток. Удобно и умно устроенный лагерь. На фоне хмурого моря копошились черные фигуры с платками на головах, носили, перекладывали, копали. Двое рабочих проволокли мимо брезент с веревочными ручками. Усадив меня у одной из палаток, Гросс отошел, сказав, что разыщет участников партии, на которых напали. Мне принесли чай, пахнущий травой, горький.

Из объяснений Гросса я хорошо представил общую картину раскопок. Степь в этих местах усеяна курганами кочевых племен. Самые старые почти сровнялись с землей от времени, выступали над залитыми полями невысокими холмиками. Курганные могильники со временем образовывали целые некрополи, города мертвых. Бывало и так, что на высоких курганах, которые не подтопляются, люди позже устраивали местные кладбища. Другие обходили их стороной, считая нехорошим, нечистым местом. Рельеф берега постоянно менялся, то уходя в море и осыпаясь, то обнажаясь, отдаваясь людям. Часть захоронений тем самым оказывалась в вымытых водой пещерах в склоне холма.

«Степные пирамиды», которые раскапывала партия Гросса, стояли особняком. Основной курган краеведы уже срыли, открыв крупное захоронение, нечто вроде общей могилы. Устроена она была просто — глубокая входная яма и сбоку погребальная камера. Вход в нее запирали, приваливая камни. Несколько таких камней одного размера торчали в стороне, выстроенные по кругу глубокой ямы. Я подошел. На первый взгляд ничего интересного — земля, бутылки, перевернутое ведро. Стенки коридора, спуска в погребение, укрепили бревнами. Грубые ступени уходили вниз, где, присев на корточки, возился человек.

— Полагаю, это вы из полиции? — Он поднял голову, приветственно взмахнул рукой.

— Из милиции, да.

— Сейчас поднимусь, подождите. — Выбрался из ямы и представился: — Мирон Сушкин.

Рубашка линялая, закатанные рукава, обгоревший на солнце длинный нос, донкихотская бородка с рыжиной. Пестрая шапочка, наподобие тюбетейки. Из-под нее торчат края не слишком чистой повязки. Я назвал свое имя.

— Я сразу понял, кто вы. Чужие здесь бывают нечасто, а местные в целом недоверчиво относятся к курганам. А этот овраг, — он показал рукой, — и вовсе пользуется дурной славой.

— Это из-за змея? Протесты против раскопок?

— В сущности, ерунда, — он улыбнулся. — Ругались, конечно, не раз. Даже ссора большая вышла с Гроссом.

Несколько человек прислушивались к нашему разговору. Среди них один выделялся ростом, курил — обвислые усы, широкоплечий. В стороне слышался голос Гросса, раздающего какие-то указания.

— Исторической ценности нашей работы не понимает никто. Ни местные, ни новые власти, — продолжал Сушкин. — Интересуются только, много ли золотых предметов и украшений мы нашли.

– А много?

— Да не в золоте дело! — К нам подошел Гросс. — Предметы быта бронзового века намного любопытнее! Смотрю, вы уже познакомились? Сушкин — один из немногих действительно грамотных участников партии. И один из тех, с кем вы хотели поговорить.

— Так вот, дело не в золоте! — Гросс отвлекся на находки из раскопа. — Керамическая и стеклянная посуда гораздо… вот! — он поднял с расстеленной простыни глазурованную чашку, — гораздо более ценны с точки зрения науки! А рыболовные грузила, зернотерки? Удивительный источник информации!

По Гроссу выходило, что только жалкие неудачники, которым не досталось зернотерок, вынуждены удовлетвориться находками золота. Его снова кто-то отвлек. Я повернулся к Сушкину.

— Не отрицаю важность находок, керамики и остального, но выходит, что и нападать на партию было ни к чему? Ведь ценностей не везли?

— Как вам сказать… Везли ящики с хрупкими предметами, укутанными в солому. — Мирон присел на краю ямы. — Это могло навести на мысль, что внутри нечто ценное. Впрочем, кое-что из серебра было. Наборный браслет, серьги, застежка плаща. Потом еще бусины из сердолика и бирюзы. Бронзовые наконечники стрел.

— Расскажите, как вы работаете, я ведь профан.

— Все находки вносим в опись. Это вроде журнала с описанием находки и указанием места ее нахождения. Если вещь тонкой работы, делаем слепок. После упаковываем и отправляем в Ряженое. А потом в город.

— Все вместе или, может быть, особенно ценное отдельно?

— Разом! Из Ряженого приходит подвода. Если дорога непроезжая, тогда лодка. В тот день мы задержались, поехали уже в сумерки.

— Почему вышла задержка?

— Гросс что-то дописывал, просил подождать. Но ведь нас всегда сопровождают. На всякий случай. Недалеко отъехали, тут и выскочили на нас. У нас ружья есть, охотимся, но палить в сумерках не с руки, да и растерялся я, кабинетный работник, стреляю весьма средне. — Он смутился, потер ладони. — Федор, может, больше вспомнит. — Сушкин окликнул, и один из тех, что прислушивались к разговору, поправил вислые усы, подошел, протянул руку:

— Сведыня Федор.

— Нападавших вы разглядели? Может, узнали кого-то?

— Да как их узнать? Лиц не рассмотреть. Они же ряженые, в мешках, кудлатые, как черти.

Мирон, подтверждая эти слова, кивнул, пробормотал, что было темно, как в преисподней, и снова полез в свою яму.

Федор Сведыня оказался толковым рассказчиком. В целом картина получалась такая. Поехали поздно, но такое бывало и раньше. Той же дорогой, что и всегда. Сейчас она все равно одна, проезжая. Сколько человек на них напали — не ясно. Вытащили из телеги и расколотили ящики. Взяли мелкие серебряные и бронзовые предметы. Прихватили несколько глиняных сосудов с росписью. Мирон Сушкин, выставив из ямы голову, как петрушечник, задумался, но сказал, что прибавить к словам Сведыни ему нечего. Накануне никто подозрительный на раскопе не крутился или не заметили.

Последнее я вполне допускал: увлеченные работой энтузиасты на сиюминутные события внимание обращали не слишком. Я сказал, что хотел бы позже посмотреть описи находок.

— Они в палатке Гросса, я провожу вас. — Сведыня показал на палатку в стороне. Из ямы наконец вылез и весь Сушкин, принялся очищать инструменты.

— Я врач, позвольте осмотрю вашу травму. — Я указал на его повязку, попросив Сведыню чуть подождать.

— Ну, если хотите. — Он снял шапочку, сунул в карман.

Удар был приличный, отек и ссадины серьезные. Нанесли, очевидно, тяжелым предметом неправильной формы. Вокруг гематомы (ушиба) остались царапины от зазубренного края.

— Чем это они вас? На приклад не похоже.

— Да кто его знает… Как там этот бедняга, молодой милиционер, который был с нами?

— Лежит в хате, фельдшер за ним присматривает.