Рогинский тем временем готовился вскрыть падшее животное.

— А что такого? Человека мне не доверят, а тут я — пожалуйста. — Он быстро подготовил все нужное.

Аутопсия овцы. Такого в моей практике еще не было, но принцип понятен и очевиден. Слизистые оболочки ротовой и носовой полостей синюшные. Как и расширенные зрачки, это у всех млекопитающих — признаки отравления мышьяком. Наличие этого яда в организме хоть человека, хоть овцы можно подтвердить методом Марша. В известном деле французской полиции об отравлении с его помощью провели анализ волос. Они накапливают яд, значит, возьмем шерсть. Но метод Марша трудоемкий, займет несколько часов. А вот метод Шееле, шведского аптекаря, проще. Не примут на суде, но мне и не идти в суд. Суть метода сводилась к двум последовательным химическим реакциям. Они, а главное — появляющийся при выделении газа характерный чесночный запах — вполне наглядное доказательство присутствия мышьяка в пробе. Вот он, эксперимент-фокус, которого жаждал от меня Турщ. Теперь неплохо бы понять, откуда мышьяк взялся там, где паслись овцы. Выйдя в прихожую, я вытащил из кармана жестянку, которую подобрал на поле. Комок муки в жестянке был пропитан 10 %-ным раствором Vert de Paris — парижской зеленью, что содержит мышьяк. Ее повсеместно используют против мышей, крыс и насекомых. Такую банку я видел в кладовке клуба. Падшие овцы, скорее всего, подъели муку с травы.

— Сильное средство, говорят, саранчу и порохом жгли, и вытаптывали, но зелень лучше всего берет, — заметил фельдшер, с интересом наблюдавший за моими манипуляциями. — И мы держим дома, от крыс-с. Конечно, с предосторожностями!

За всеми этими событиями чемоданом я смог заняться только поздним вечером. Решил, что оставлю его в комнате больницы, так надежнее. Здесь был шкаф с крепко запирающейся нижней дверцей, в нем хранили сильные средства. Наверху слышались голоса Рогинского и Анны. Я зажег еще одну лампу и открыл чемодан Рудиной. Поверхность сильно захватана. Сам чемодан почти пуст. Шарфик, брошюрки на тему новой жизни. Фотокарточки звезд кино. Среди брошюр томик стихов в ярком переплете. Отложил его в сторону. В обивке нашелся незатейливый тайник, вшитый карман. Оттуда я вытащил несколько исписанных чернильным карандашом листков, смятых, закапанных, в кляксах.

В чернильном карандаше используют закись железа с анилиновой краской. Чернила очень стойкие, жидкие и легко проникают внутрь бумаги. Проявятся равномерно, если смочить раствором танина. Достал сильную лупу на подставке — техническая новинка, удобно, руки свободны. Через пару часов возни удалось разобрать, что написано. Я потер лоб. Сравнил особенности почерка, угол наклона и силу нажима с надписью на форзаце одной из книг в чемодане, сделанной Любиной рукой. Любовь Рудина писала, очевидно, жалобу краевому начальству. На отца ребенка. Имени в тексте не было, я разобрал «отговаривается препятствиями между нами», «пускай не хочет записаться со мной, но ребенка должен признать», «не желает», «решение вопроса в утвердительном смысле».

Закончив, отложил личные вещицы. Их можно, пожалуй, вернуть родителям. Поколебавшись, личные вещи Любы я сунул в карман и прихватил с собой, чтобы передать Турщу — пусть отправит кого-нибудь в станицу.

Удалось зайти к нему уже поздним утром, на следующий день. Солнце быстро нагревало землю, от воды поднималось марево. За силуэтом приземистой мельницы чайки расхаживали на черном поле. В селе меня, казалось, уже хорошо знали, и каждый встречный здоровался запросто. Турщ занимал небольшую хату с широким крыльцом. Комната в два окна с диваном и столом оказалась причудливо обставленной, но для жилища холостяка довольно опрятной. Столешница и солидные ножки стола служили, очевидно, для упражнений в дни скуки: все изрезаны сабельными ударами. На столе вперемешку газеты, книги, бумаги. И тут же граммофон и — чудо — все целые пластинки, есть и заграничные, сложены стопкой. Одно окно в плюшевых шторах, второе голое. В углу приткнули полированную вешалку, на ней серая барашковая папаха, брезентовое пальто, еще вещи. Самые простые стулья и лампа бронзовая, абажур цветного стекла. Диван деревянный, отполированный задами посетителей, как в присутственном месте.

— Я не сплю на мягком. Тифозных навидался. Мелкая дрянь эта матрасы любит. Или стулья, если конским волосом набитые. — Турщ убрал с дивана шерстяной плед. — Ничтожное насекомое, а запросто с ним жизни лишиться. Ну, что там в чемодане?

Я отдал вещицы, отговорился, что нашел записку, но испорченную.

— А что в записке, узнали?

— Вы мне и скажите.

— С какой это стати? Почерк, что ли, мой? — Он порылся, сунул мне исписанный лист — «сравни». — А, впрочем, могла быть у нее моя записка. Я давал поручения часто.

— Вы подумайте вот о чем: если у вас была связь, то, выходит, затея с транспарантом — плевок не власти, а вам. Личный мотив.

— Это фельдшер вам навешал? Вы не ту компанию себе выбрали. Из них один планирует бежать, знали?

— Псеков? Почему же бежать. Он ждет официальные бумаги. От бывшего владельца завода, надеется на них вполне твердо.

— Твердо, — Турщ постучал пальцем по столешнице, — ничего тут нет твердого, земля под ногами плывет. Рогинский ваш, думаете, зазря языком мелет? Брошюры по гигиене он лично Любе приносил, будто это такая уж тяжесть. Да все под вечер.

Поднявшись, он взял сверток с вещами Рудиной, сунул в тумбу у окна. Быстро навел порядок на столе. Отодвинув штору, снял с подоконника рюмки, достал вилки с вензелем. Настроение у него снова переменилось. Еще с утра он был зол, отстранен, затянут, откусывал слова, белки глаз совсем желтые. Сейчас говорил охотно, ни дать ни взять гостеприимный хозяин встретил нежданного, но вполне приятного гостя. Некоторое объяснение нашлось. Выйдя, он вернулся с круглой бутылкой. Щелкнул ее по боку, выставляя на стол.

— Ого! — Желтая с черной вязью заграничная этикетка, мадера, сорт Tinta Negra. — Хорошее вино.

Неужто контрабандное? Выходит, одной рукой сажаем, а другой берем?

— Подарок Гросса, руководителя партии краеведов. Поспособствовал им с местным населением. А ведь форменная буча была! Народ собрался и с попом Магдарием. Крики, рекламации.

Он откупорил бутылку.

— Мало мне головной боли с нападениями на артель и прочим! Еле угомонили. Вот Гросс выразил благодарность. К слову, о попе Магдарии. Ловок шельмец, не ухватишь, но и с ним будет поставлен вопрос. Он уже говорил вам, верно, о «чудесной иконе»? Перетаскивает население в ложное болото. Мы готовим празднование Первомая. Маевка выпадает на Пасху, опять стоит ожидать беспорядков.

Довольно скоро глаза Турща заблестели. Плечи опустились. Сидя у стола, он перебирал пластинки.

— Эта выходка с телом Любы Рудиной сильно качнула людей к церкви, а нам это, сами понимаете, не с руки. Вся эта чертовщина.

Занятый мыслью о записке в чемодане, я ответил рассеянно, что черт как раз наоборот, враг церкви.

— Вы все понимаете прекрасно! — Турщ разошелся. — Религиозный туман есть продукт и отражение экономического гнета внутри общества. Религия — дурманящий опиум для населения.

— Скажу вам как врач, действие опиума еще и в облегчении боли. Допустим, религию вы изживете, а взамен дадите нового «бога» — революцию и ее вождей?

Зачем я его дразнил? Все моя вспыльчивость! Но Турщ, окончательно придя в самое благодушное настроение, ответил неожиданно спокойно:

— Дадим! И посильнее, чем старый! Для этого нужно только подготовить почву. Вот вам, как ученому, поле для научного эксперимента. Развенчание «чуда иконы». Магдарий наш утверждает, что после обновления образ в его церкви мироточит.

— А что, на самом деле не мироточит?

— А если бы и так? Допустим, есть на рисунке некоторые следы. Да тут земля такая гнилая, что, если взяться, столько чудес накопаешь!

«Разоблачать чудеса» да и вообще обижать отца Магдария мне категорически не хотелось.

— Не ожидал, что здесь, далеко от города, жизнь так кипит. Ряженое — чу́дное место, вы правы. А что же за события, о которых все говорят?

— Нападения на артель. Они бывали и раньше, но так, без огонька. А теперь черти с рогами. — Турщ вроде бы принял поворот в разговоре. — Может, хари сажей намазали, а народ всерьез испуган.

— Черти, значит, новинка?

— Началось с месяц назад, нет, раньше, может, тому месяца два. Нет сомнений, что бандиты местные, уж больно ловко от нас уходят. Знают тут все тропинки, а где-то и норы. И, главное, артельщики еще и покрывают их!

— Любопытно. Я бы осмотрелся тут подробнее. Возле Гадючьего кута и в целом. Карта неточна в разлив, местные лучше знают. Выделите мне сопровождающего. — Я добавил, что, мол, в кабинете ростовской милиции мне обещали содействие.

Турщ ухмыльнулся, снова разлил мадеру.

— Несомненно! Поможем. А вы, в рамках ответной помощи, проведете лекцию о ложном чуде. Насчет иконы. Товарищи из ячейки выступят с речами. Следом вы.

— Что же я должен сказать? — Снова он о своем! Пристал как сапожный клей.

— Обрисуете вопрос в целом. В печати сейчас клеймят такие явления, думаю, слова найдете. Представите, положим, в противовес религиозному научное чудо! Эксперимент. Как может из двух разных жидкостей получиться красная, или в этом духе.

— Я вызван в Ряженое с другой целью. Опыта выступлений перед публикой у меня мало. Допущу ошибку, не сумею пояснить авторитетно, слушатели решат, что я не уверен в общей позиции. Могу обмишулиться, сорвать мероприятие. К тому же, боюсь, ни эксперимента, ни убедительного фокуса не смогу показать. Не химик.

— Ну-ну. — Турщ прищелкнул языком, со звоном сдвинул посуду. — Однако я, товарищ, удивляюсь вашей несознательности. — Он смотрел на меня в упор, пустыми, как дуло маузера, глазами.

Я неопределенно пожал плечами. Турщ махнул рюмку, резко поднялся.

— Пойдемте. Я вам покажу чудо получше церковных! — Он схватил с вешалки шапку.

Турщ привел меня на небольшое поле на окраине. Здесь стояли коровники, а за ними тянулась земля, еще не съеденная водой. «Трактор в поле конец божьей воли», — лаконично сообщал плакат на двери в здание коровника.

— У нас своя — красная обрядовость! — сказал Турщ, скрываясь внутри, и оттуда донеслось: — Вот, запустим демонстрацию на маевке!

Через несколько минут послышалось тарахтенье мотора. Коробка как у авто и несоразмерно крупные колеса. За рулем сидел Турщ.

— Кинут клич на индустриализацию страны. И вот — получили передовую машину, — объявил он, заглушив мотор и вылезая. — Трактор и семена привезли американцы[51]. Был и их агроном, и механизатор.

Он провел рукой по колесу.

— Понимают в технике, хотя и граждане из капиталистической страны, отсталой политически. Местные встретили машину, конечно, недоверчиво. Но ведь зверь. Сила! Увидят всю полезность трактора. Будем обучать обращению! Вырастим своих специалистов. Будет и артель, и колхозная коммуна. Впечатляет?

— Несомненно.

— Сами убедились. Мы наступаем прогрессом на деревню. А кто не принимает нашу тактику, тот… — Турщ не закончил фразу, потянулся, нажал на клаксон. Гудок распугал домашнюю птицу. В стойле замычали коровы. — Так что же, согласны на лекцию?

— Мои резоны вы слышали.

— Тогда, выходит, и дела у вас тут больше нет? Родителей Рудиной мы расспросили, сено у колонистов разворошили, чего еще? Разлив, конечно, силен. Но ветер стихает. В ближайшие дни устрою вам лодку. А там до города на перекладных.

Ругая себя на чем свет стоит за то, что не сумел сыграть в поддавки насчет лекции, я ответил, что благодарю, но не стоит беспокоиться.

— Остаетесь, значит. — Турщ раздражен, потирает шею, трогает кобуру. Готов всерьез вспыхнуть. Но вряд ли, конечно, краевое начальство обрадуется, если мы начистим друг другу рожу — мордобой не то, чего ждет краевое начальство от сотрудничества с местной милицией.

— Остаюсь. Места здесь красивые.

* * *

Я решил, что потрачу день на тщательный по возможности осмотр округи. Но, пожалуй, успею еще побывать на почте. Предлог выбрал формальный — узнать, могу ли отправить в город отчет, дать знать о том, что придется задержаться. Потеплело, и Ряженое утонуло в тумане. Дом, где находилась почтовая контора, я разыскал в конце недлинного тупика за выпуклым, как самовар, боком кирпичного здания. Пару раз, сбиваясь в мути тумана, уточнял у местных, верно ли иду, и те, ответив, уже не шли по своим делам, а смотрели мне вслед.

Медь круглой ручки двери почтовой конторы была вся в зеленых пятнах, давно не чищена. Крыльцо с козырьком. Темные пустые окна. Сначала показалось, что никого нет. Когда зашел, Астраданцев, не поднимая головы из-за стойки, негромко бросил:

— Я вам оставил, как просили.

Но, увидев меня, замялся и стал оправдываться:

— Прошу простить, я спутал. Принял вас за другого. В этой «винцераде[52]», — он показал на мой макинтош, — все фигуры похожи. Прошу, располагайтесь, я сейчас.

Он вытащил из-под стойки пару свертков и быстро нырнул в неприметную боковую дверь. Пахло нагретым сургучом, пылью и бумагой. Неглубокие полки-ячейки большей частью пустые, из одной торчит куль из рогожи, в углу отполированный шкаф темного дерева. Я раздумывал, что помощи от Турща, скорее всего, совсем не будет, но это и к лучшему. Разберусь сам. От скуки принялся листать у стойки старую лохматую подшивку «Нивы» со страницами не по порядку. На минуту невольно увлекся главой «Тайны Мари Роже». К слову, сыщик Дюпен, выдуманный американцем По, всю информацию получает из газетных заметок, которые тщательно изучает.

— Простите, задержал вас. Так зачем вы пришли?

Я не сразу заметил, что Астраданцев вернулся за стойку. Поинтересовался у него газетами, которые привезли с последней машиной из города.

— Ах, вы почитать? — он зашарил по дереву. Сдвинул твердые желтые открытки в сторону. Подровнял стопку бумаги. — Газеты найдутся, сейчас принесу. Есть подшивки о сельской жизни, журналы по ветеринарии. «Ниву» выдать не могу, ее читают здесь.