Как птица приучается к ходьбе,

в паденьях тяжелея беспричинных,

и как земля, в когтях читая длинных

преданье о больших вещах старинных,

листает книгу о самой себе,

листы почти что в листья превратив,

в растения,

коснувшиеся нив;

лишь в сторону ползут, их вверх не тянет,

и в борозду безжизненно поник,

уже бутон; он увядает, вянет,

как хворое дитя, как блекнет лик

в гробу, где не поднимешь рук веселых,

а в полных кубках, звонких и тяжелых,

одни лишь отраженья на пиру;

как на вечернем слышится ветру

зов жалобный при колокольном звоне,

цветы так засыхают на балконе;

как самоцветы выцвели на фоне

волос, опровергающих игру;

как рано поутру

в апреле смотрят из палат больные

на благодатные лучи дневные,

как будто это к ним идут родные

и возвращают улицам весну,

простор, великолепье, тишину,

и дружно улыбаются дома,

которые страшила ночью тьма,

гроза, небесный рвущая покров,

гроза, гонительница талых льдов,

гроза, властительница городов,

которой нехотя, послушно

спадает бремя с плеч,

чтобы извне великий гнев навлечь,

который, двинувшись извне, готов

и днем больных душить, которым душно,

чья вера в блеске утреннем виднее…

…Как ночи в блекнущей листве длиннее,

и там, где схожа темнота с недугом,

поплакать негде любящим друг с другом,

когда любовь прибежища не чает,

как дева по камням идет нагая,

как бродит пьяный, средь берез блуждая,

как слово ничего не означает,

но все-таки дорогу ищет к слуху,

чтоб, в мозг закравшись, учинить разруху,

скачками приводя в движенье члены;

как старики, сердясь на перемены,

свой род готовы при смерти проклясть,

ввергая внуков горестям во власть;

как трепетные розы из теплицы,

голубизны обманчивой жилицы,

на холоде, где замерзают птицы,

и снег во тьме — смертельная напасть,

и как земле вращаться тяжело

от мертвецов, хоть всех они покорней,

и руки убиенному свело,

средь вечной тьмы вцепившиеся в корни;

и как цветок, приземистый, но стройный,

в себя вобравший свежесть летних рос,

убит на ветреном лугу грозою,

но корнем, привлеченным бирюзою,

в серьгу красавицы покойной врос,

так длились дни мои за часом час

и образ мой творили без прикрас,

который весь был иглами исколот,

а я терпел уколы долгих ливней,

игравших мной с годами беспрерывней,

но в превращеньях все еще я молод.