Для королей легендарных

среди вершин лучезарных

натиск врагов коварных —

страницы хроник суммарных,

а пояс их тканей тварных —

страна, чтоб ее сберечь,

и для рук благодарных

тем драгоценней меч.

Юный монарх, любитель войны,

разбит был на Украине;

враг женщин и арф, ненавистник весны,

бой проиграл на чужбине.

На сером он скакал коне.

Ни разу до сих пор

не просиял еще жене

его угрюмый взор.

На девушек негодовал,

доселе не поцеловал

девицу ни одну,

лишь с локонов у них срывал

жемчужную луну.

И в скуке длящихся часов

рассвирепеть он был готов

при виде девичьих перстов

с кольцом, в чем нет греха;

но напускал он сотню псов

тогда на жениха.

В безгласной сумрачной стране

король был одинок,

опасностями на войне

едва развлечься смог;

был чудом цел он, как в броне;

рука искала, как во сне,

металл с металлом на коне,

хоть нет в руке меча;

он видел в битве красоту,

ей своевольную мечту

вверяя сгоряча.

В седле он видел каждый жест

войны со всех сторон;

он слышал звяканье окрест:

колец серебряных наезд.

У каждой вещи свой насест,

свой колокольный звон.

Бросался ветер на штандарт,

в своем напоре груб,

и прыгал он, войдя в азарт,

как стройный хищник леопард,

переча звуку труб.

Бил барабанщик в барабан.

Смертельно ранен мальчуган

был только что в бою.

Нес, не согнувшийся от ран,

он с барабаном сердце в стан

проливших кровь свою.

Вершины молодые гор

образовали стройный хор,

но этот хор замолк;

железом угрожал простор,

войск вулканический напор,

и к вечеру, как частый бор,

чернел на марше полк.

Не чаял чуда чадный дух,

час только тлел среди разрух,

был всюду сумрак сер.

Огонь, казалось бы, потух,

но от полена или двух

он вспыхивал костром,

и шли в порядке боевом

войска в мундирах чужестранных;

весь отливая серебром,

верх брал властитель в схватках бранных

с железным смехом над врагом.

Как радость, колыханье флага.

Шла торжествующая рать.

Даль расточительного шага:

горели зданья, как бумага,

чтоб в небе звезды зажигать.

Под вечер битва отступила,

усталая, как море в ночь;

а море — не такая сила,

чтоб тяжесть мертвых превозмочь.

Конь спотыкался здесь и там,

когда ступал по кулакам

убитых и не без опаски

смотрел на всадника в седле,

который видел на земле

траву, теряющую краски,

как будто в бьющемся стекле.

Железо в ранах потухало.

Увидеть мог бы он в ночи,

как мертвая рука махала

ему вблизи клочком парчи,

но не глядел.

За битвой следом

скакал он к призрачным победам,

разгоряченный диким бредом,

и вдаль смотрел он, как влюбленный.