Смоковница, ты для меня знаменательна долгие годы.

Не до славы тебе. Ты, почти минуя цветенье,

В завершающий плод

Чистую тайну свою устремляешь.

Словно трубы фонтанов, гнутые ветки твои

Вниз и вверх гонят сок. Не успевая проснуться,

В счастье собственной сладости он вбегает стремглав.

Словно в лебедя бог.

…А мы медлительны слишком.

Наша слава — цветенье, и в запоздалом нутре

Наших плодов наконец пропадом мы пропадем,

Лишь в немногих напор деянья достаточен, чтобы

Терпеливо пылать в преизбытке сердечном,

Когда соблазном цветенья нежнее ветра ночного

Юность губ, юность век тронута исподтишка:

В героях, быть может, и в тех, кто рано отсюда уйдет.

Им садовница-смерть по-своему жилы сгибает.

Эти рвутся туда, свою обгоняя улыбку,

Как на картинах египетских, мягких и впалых,

Победоносным владыкам предшествуют кони.

Разве герой не сродни покойникам юным?

Длительность не тревожит героя. Его бытие — восхожденье.

В созвездие вечной опасности входит он снова и снова.

Мало кто его там отыщет. Однако,

Нас угрюмо замалчивая, судьба вдохновеньем внезапным,

Песней ввергает героя в бурю пьянящего мира.

Так лишь его одного я слышу. Воздушным потоком

Сумрачный этот напев пронизывает меня.

Где потом от тоски укрыться мне? Был бы,

Был бы подростком я, стал бы опять им, сидел бы

В будущем кресле своем, о Самсоне читая,

Как его мать ничего не рожала и все родила.

Мать! Уже и в тебе твой сын был героем?

Властный выбор его в тебе начинался?

Тысячи в чреве еще хотели бы стать им.

Он один одолел, превозмог и сделал свой выбор.

Сокрушал он колонны, как будто вновь прорывался

Из пространства утробы твоей в тесный мир, чтобы дальше

Превозмогать, выбирая. О мать героя, начало

Потока, о пропасть, куда низвергались в слезах

С высокой окраины сердца

Девушки, жертвы и грядущие сыну.

Ибо пронесся герой сквозь жилища любви.

Сердце каждым ударом своим поднимало героя.

Отвернувшись уже, он стоял на исходе улыбок — иначе.