В час, когда в ночи на резвых, гладких

вороных орловских рысаках

в череде часов тревожно кратких

с канделябрами при облаках,

чающих рассветной синевы,

мы, как облака, летели тоже,

и когда был дар дворцов дороже

с набережными Невы,

и заметить было невозможно,

где земля, где небеса, где свет,

и, казалось, видимое ложно,

даже Летний сад в броженьи лет,

предоставлен каменным фигурам,

так что мы тогда в пейзаже хмуром,

бешеным захвачены аллюром,

убедились: больше нет

города, признавшегося вдруг:

не было его, и недосуг

быть ему; веками бред бредет,

брезжущий среди могильных плит,

мысль свою извечную, больную,

неизменно ту же, не иную

мыслить не обязанный: гранит,

в мозг пустой давно запавший гнет,

так небытие свое таит.