Ни один еще суд в истории не привлекал к себе такого внимания мировой общественности. Шесть телевизионных камер, медленно поворачиваясь, следовали за облаченными в красные и черные мантии светочами юридического мира, пока те с торжественным видом шествовали к своим местам. Десять микрофонов транслировали через национальные сети скрип ботинок и шелестение бумаг. Две сотни репортеров и специальных корреспондентов заполнили галерею, выделенную исключительно для них. Сорок деятелей культуры не сводили глаз с членов правительства и дипломатов, превосходивших их в два раза по численности и расположившихся в противоположной части зала суда, где они сидели с бесстрастными, ничего не выражающими лицами.

Привычная традиция не соблюдалась; подобный процесс не имел еще прецедента в юридической практике, ведь речь шла об уникальном случае, требовавшем особого рассмотрения. Для работы с неведомым и необыкновенным обвиняемым применялась специальная методика, в то время как нарочитая помпезность обстановки должна была еще больше подчеркнуть верховенство закона.

В зале присутствовало пять судей и ни одного присяжного, но миллиард зрителей, которые прильнули к экранам телевизоров или слушали радио у себя дома, должны были стать очевидцами беспристрастности проведения процесса. Представления о том, что именно подразумевалось под этой «беспристрастностью», были весьма разнообразны, как и сами невидимые зрители, большая часть которых руководствовалась не разумом, а эмоциями. Лишь немногие надеялись, что обвиняемому сохранят жизнь, основная же масса жаждала смертного приговора, однако были и менее решительно настроенные граждане, согласные на изгнание по решению суда, — все зависело от того, насколько тот или иной человек подвергся воздействию потока цветистой и агрессивной пропаганды, предшествовавшей этому событию.

Судьи заняли свои места с привычным равнодушием к публичному вниманию, как и надлежало умудренным жизнью патриархам. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем больших часов над их столом. Было десять часов утра 17 мая 1977 года. Микрофоны передавали тиканье по всему миру. Камеры показали судей, часы и, наконец, остановились на персоне, привлекавшей к себе всеобщее внимание: на существе, сидевшем на скамье подсудимых.

Шесть месяцев назад его появление стало сенсацией века, породившей ряд безумных надежд и множество еще более безумных страхов. С того момента, оно стало так часто фигурировать на экранах телевизоров, на страницах журналов и газет, что чувство всеобщего изумления притупилось, однако надежды и опасения остались. Совсем скоро его стали воспринимать как некую карикатуру, с презрением называли «Шипастиком» и описывали как нечто среднее между безнадежным уродцем-дегенератом и хитроумным посланником еще более хитроумного инопланетного врага. Такое фамильярное отношение породило отвращение, но недостаточно сильное, чтобы уничтожить страх.

Существо звали Мает, оно прилетело с какой-то планеты из системы звезды Процион. Три фута высотой, ярко-зеленого цвета, со ступнями, напоминавшими подушки, коротенькими ручками и ножками, унизанными присосками и жгутиками, и телом, которое покрывали острые, как шипы, отростки, придававшие ему сходство с разумным кактусом. И только глаза — огромные золотые глаза — смотрели на людей с наивной надеждой на милосердие, ведь оно никому не причинило вреда. Существо походило на жабу, печальную жабу, с драгоценными каменьями на голове.

Сотрудник суда, одетый во все черное, с важным видом объявил:

— Заседание особого суда, действующего в соответствии с международным соглашением и созванного по инициативе федерального правительства Соединенных Штатов Америки, объявляется открытым! Прошу тишины!

Судья, сидевший посередине, посмотрел на своих товарищей, поправил очки и с мрачным видом уставился на жабу, или кактус, или кем бы там ни было это создание.

— Мает с Проциона, нам сообщили, что вы не можете ни слышать, ни говорить, однако понимаете нас с помощью телепатии и способны передавать свой ответ в визуальной форме.

Камеры зафиксировали, как Мает поворачивается к доске за своей спиной и мелком выводит одно-единственное слово: «Да».

— Прежде всего, вы обвиняетесь, — продолжал судья, — в незаконном проникновении на нашу планету, известную под названием Земля, а в частности — в Соединенные Штаты Америки. Вы готовы признать свою вину?

«Как еще можно было попасть сюда?» — вопрос пришельца был выведен белыми печатными буквами.

Судья нахмурился.

— Будьте добры, отвечайте на мой вопрос.

«Не признаю вины».

— Вам предоставили адвоката. У вас нет возражений по поводу его кандидатуры?

«Да будет благословен миротворец».

Лишь немногие оценили эту шутку. Впечатление было такое, словно сам дьявол пытался цитировать Священное писание.

Перекрестившись, судья откинулся на спинку своего кресла и протер очки. Обвинитель расправил мантию на плечах и поднялся со своего места. Он был высоким, длиннолицым, с проницательным взглядом.

— Первый свидетель!

Худой, как тростинка, мужчина вышел из зала и занял свое место, ерзая и нервно перебирая пальцами.

— Ваше имя?

— Самуэль Нолл.

— Ваша ферма расположена неподалеку от Дэнсвилла?

— Да, сэр. Я…

— Не называйте меня «сэром». Просто отвечайте на вопросы. Это существо произвело посадку на территории вашей фермы?

— Ваша честь, я протестую! — Господин Защитник поднялся со своего места. Этот тучный краснолицый мужчина отличался необычайной для своего внешнего вида быстротой реакции. — Мой клиент — личность, а не существо. Поэтому вы должны обращаться к нему как к «обвиняемому».

— Возражение отклоняется, — резко бросил сидевший посередине судья. — Продолжайте, господин Обвинитель.

— Так это существо приземлилось на вашей ферме?

— Да, — ответил Самуэль Нолл, с гордым видом глядя в объективы камер. — Оно появилось откуда ни возьмись и…

— Не отклоняйтесь от сути вопроса. Его появление привело к серьезным разрушениям?

— Да.

— Насколько серьезным?

— Два сарая и часть посевов. Я потерял три тысячи долларов.

— А это существо выразило как-то свои сожаления?

— Нет. — Нолл обвел зал суда хмурым взглядом. — Вело себя так, словно ему и дела до этого нет.

Господин Обвинитель уселся и одарил толстяка-адвоката ехидной усмешкой.

— Можете задать ваши вопросы свидетелю.

Защитник встал, дружелюбно посмотрел на Нолла и поинтересовался:

— Эти ваши сараи — восьмиугольные башни со стенами, оснащенными подвижными решетками для вентиляции, а крыши оборудованы барометрическими датчиками?

Самуэль Нолл удивленно приподнял брови и слабым голосом пробормотал:

— Ч-что?

— Ничего особенного. Не обращайте внимания на мой предыдущий вопрос, лучше ответьте на следующий: ваш урожай состоял из дуриков и двухцветных меркинов?

В отчаянии Нолл ответил:

— Посевы только начали всходить.

— Боже мой! Только начали… вот чудно! А вы знаете, что такое дурики и меркины? Вы смогли бы их распознать, если бы увидели?

— Думаю, что нет, — с большой неохотой сознался фермер Нолл.

— Позвольте заметить, что вы, судя по всему, не отличаетесь особой сообразительностью, — язвительным тоном заметил господин Защитник. — Поверьте, мне вас действительно очень жаль. Вы ведь заметили сожаление на моем лице?

— Даже не знаю, — ответил Нолл, чувствуя, как в глазах тележурналистов его трон превращается в ложе из гвоздей.

— Иными словами, вы не способны распознать сожаление, даже увидев его?

— Протестую! — багровея, заревел господин Обвинитель. — Нет никаких оснований ожидать от свидетеля, чтобы… — Он осекся, увидев, что его оппонент сел, но быстро взял себя в руки и прорычал: — Следующий свидетель!

Вторым номером оказался высокий крепкий мужчина в синем. Он держался уверенно и был явно хорошо знаком с судами и утомительной процедурой судопроизводства.

— Ваше имя?

— Джозеф Хиггинсон.

— Вы — офицер полиции Дэнсвилла?

— Так точно.

— Вас вызвал первый свидетель?

— Вызвал.

На губах господина Обвинителя появилась улыбка человека, полностью контролирующего обстановку, и он продолжил: — Когда вы поняли, что произошло, вы попытались выяснить причины, не так ли?

— Совершенно верно. — Офицер Хиггинсон повернулся и сердито взглянул на золотые глаза, с мольбой смотревшие на него со скамьи подсудимого.

— И что было дальше?

— Оно парализовало меня своим взглядом.

В этот момент вмешался судья, сидевший слева:

— Судя по всему, вы уже оправились. Насколько сильным был паралич и как долго он продолжался?

— Ваша честь, меня полностью парализовало, но через пару часов все прошло.

— К этому времени, — снова взял слово господин Обвинитель, — этот странный субъект успел убежать?

— Да, — с грустью ответил Хиггинсон.

— Таким образом, речь идет о препятствовании работе офицера полиции при исполнении, нападении на офицера полиции и сопротивлении аресту?

— Так и есть, — с уверенностью заявил Хиггинсон.

— Можете задать ваши вопросы свидетелю. — Господин Обвинитель уселся на свое место с удовлетворенным видом.

Господин Защитник встал, просунул большие пальцы рук в проймы своего жилета и с обескураживающей доброжелательностью поинтересовался:

— Вы сможете распознать офицера полиции, если увидите его?

— Разумеется.

— Очень хорошо. В зале среди зрителей находится один полицейский. Будьте так любезны показать нам его в интересах судебного разбирательства.

Хиггинсон внимательно обвел взглядом немногочисленных зрителей, которые являлись представителями куда более обширной аудитории, следившей за процессом. Камеры повернулись, имитируя его поиски. Судьи, репортеры и чиновники все разом посмотрели в ту же сторону.

— Вероятно, он сейчас в штатском, — заявил Хиггинсон, сдаваясь.

Средний судья осторожно заметил:

— Суд вряд ли сможет расценивать как улику неспособность свидетеля распознать офицера в штатском.

— Да, Ваша честь, — согласился господин Защитник. На его пухлом лице появилось выражение досады и разочарования, что порадовало сердце его оппонента. Затем, удовлетворенный тем, что его противник так воспрянул духом, адвокат сбросил его в самую глубь пучины, добавив с радостной улыбкой: — Но данный офицер сейчас находится при полном параде.

Лицо господина Обвинителя изменилось, как будто он быстро надел новую маску. У Хиггинсона затекла шея, пока он разглядывал присутствующих.

— Человек в форме оливкового цвета с красной окантовкой, — продолжал господин Защитник. — Это начальник отделения военной полиции.

— Вы мне этого не говорили, — возразил Хиггинсон, не скрывая своего расстройства.

— Вы сказали обвиняемому, что являетесь офицером полиции?

Лицо свидетеля покраснело, он раскрыл рот, затем закрыл его и с мольбой посмотрел на Обвинителя.

— Отвечайте на вопрос! — настойчиво потребовал судья.

— Нет, не говорил.

— Почему?

Промокнув лоб, Хиггинсон ответил хриплым голосом:

— Я не счел нужным. Это ведь и так было очевидно, правда?

— Сейчас я задаю вопросы, а вы на них отвечаете. Согласитесь, то, что перед вами начальник военной полиции, это очевидно?

— Протестую! — Господин Обвинитель замахал руками, привлекая к себе внимание. — Личную точку зрения нельзя расценивать как доказательство.

— Поддерживаю, — ответил средний судья и посмотрел на Защитника поверх очков. — Суд принимает во внимание тот факт, что свидетелю не было необходимости представляться, так как подсудимый способен получать любую информацию с помощью телепатии. Продолжайте ваш допрос.

Господин Защитник снова обратился к Хиггинсону и спросил:

— Что именно вы делали в ту минуту, когда вас парализовало?

— Целился из своего пистолета.

— И собирались выстрелить?

— Да.

— В обвиняемого?

— Да.

— Для вас это в порядке вещей — сначала стрелять, а потом задавать вопросы?

— Привычки свидетеля не имеют к делу никакого отношения, — вмешался средний судья. Он посмотрел на Хиггинсона: — Можете проигнорировать этот вопрос.

Офицер Хиггинсон довольно ухмыльнулся и исправно проигнорировал вопрос.

— С какого расстояния вы собирались стрелять? — продолжил расспрос представитель защиты.

— Ярдов с пятидесяти или шестидесяти.

— С такого большого? Вы отличный стрелок?

Хиггинсон осторожно кивнул без капли гордости на лице. Он уже понял, что несносный толстяк оказался тем еще занудой.

— В какое, примерно, время вы рассчитываете вернуться домой к ужину?

Неожиданная смена тактики застала свидетеля врасплох, он удивлено раскрыл рот и ответил:

— Примерно, к полуночи.

— Ваша жена будет рада узнать об этом. Ведь если бы не радио и телевидение, вы не смогли бы сообщить ей, не так ли?

— Я не могу крикнуть так громко, чтобы меня было слышно отсюда в Дэнсвилле, — с легким сарказмом заметил Хиггинсон.

— Разумеется, не можете. На подобном расстоянии невозможно расслышать человеческий голос без помощи технических средств. — Господин Защитник потер подбородок, ненадолго задумался, после чего поинтересовался: — А вы способны прокричать телепатически на расстояние в пятьдесят или шестьдесят ярдов?

Ответа не последовало.

— Или предел ваших телепатических способностей соответствует средним показателям, которые, по словам обвиняемого, составляют от двадцати пяти до тридцати ярдов?

Хиггинсон зажмурился и ничего не ответил.

— Вы не знаете?

— Нет.

— Какая жалость! — с грустью заметил господин Защитник, качая головой и возвращаясь на свое место.

Третьим свидетелем был чернявый смуглый субъект, который не отрывал мрачного взгляда от своих ботинок, пока его расспрашивал представитель обвинения.

— Назовите ваше имя.

— Доминик Лолордо. — Он отвечал вполголоса, как будто не хотел, чтобы его имя прозвучало в тот момент, когда его показывают по телевидению.

— У вас рыбный ресторан?

— Да.

— Вам знакомо это существо на скамье подсудимых?

Свидетель слегка покосился в сторону.

— Да.

— При каких обстоятельствах вы видели его в последний раз?

— В моем заведении после закрытия.

— Оно вломилось к вам перед самым рассветом, не так ли? И разбудило вас как раз в тот момент, когда приступило к ограблению?

— Совершенно верно.

— Почему вы не попытались поймать его?

Лолордо поморщился.

— Поймать это? Да вы посмотрите на него!

— Когда вас пытаются ограбить, внешний вид грабителя не так уж и важен, — многозначительно заметил господин Обвинитель. — Дело ведь было не только в этом?

— Оно пролезло через окно, — сказал Лолордо, повышая голос. — Прошло прямо сквозь стекло, оставив отверстие по форме своего тела. И обратно вылезло точно так же, проделав еще одну дыру. Не было никакого разбитого стекла, ни осколков, ничего. Разве можно сделать что-нибудь с зеленым ночным кошмаром, который проходит сквозь стекло, словно его там и нет вовсе?

— После того как вы стали свидетелем демонстрации этих паранормальных способностей, вы бросились за помощью?

— Разумеется!

— Но помощь пришла слишком поздно? К тому времени бессовестный грабитель уже скрылся?

— Да.

На этом Обвинитель завершил свой допрос и снова жестом передал полномочия стороне защиты.

— Вы заявляете, что вас ограбили. Что было украдено?

— Всякое разное.

— Это не ответ.

— Неужели? — Лолордо зевнул с нарочитым равнодушием.

Средний судья наклонился вперед и сердито сдвинул брови.

— Свидетель хочет, чтобы его заключили под стражу за неуважение к суду?

— Лобстеры и устрицы, — быстро и с неохотой ответил Лолордо.

— Иными словами, калорийная пища? — уточнил господин Защитник.

— Можно и так сказать.

— Обвиняемый поглощал ее так, словно был жутко голоден?

— Я его не рассматривал. Только глянул — и бежать.

— И даже если обвиняемый успел прочитать ваши мысли и осознать, что совершил противоправное действие, у него просто не было бы возможности извиниться или возместить причиненный вам ущерб?

Ответа не последовало.

— И, в любом случае, когда вы убегали, ваши мысли были крайне враждебными?

— Да уж, желания завалить его комплиментами я точно не испытывал.

Господин Защитник обратился к судьям:

— Свидетель отвечает не по существу. Не вижу смысла продолжать допрос.

Судьи посовещались, и средний холодным тоном объявил решение:

— Свидетель задержан и не покинет здания суда до тех пор, пока не будет вынесен приговор по этому делу.

Лолордо поплелся прочь, сердито оглядываясь по сторонам.

— Четвертый свидетель!

На стул уселся элегантный мужчина, выглядел он так, как обычно в кино изображают президентов банков или выдающихся хирургов. Судя по его виду, он мог бы сыграть обе эти роли.

— Назовите ваше имя?

— Уинтроп Аллейн.

— Вы профессор зоологии, не так ли? — спросил представитель стороны обвинения.

— Совершенно верно.

— Узнаете ли вы существо на скамье подсудимых?

— Как же не узнать? Я тесно общался с ним в течение многих недель.

Господин Обвинитель нетерпеливо взмахнул рукой.

— При каких обстоятельствах вы впервые встретились с ним?

В ответе на этот вопрос особой необходимости не было. Весь мир знал об этих обстоятельствах, их беспрестанно мусолили в новостях, причем всякий раз приукрашивали самым фантастическим образом.

Тем не менее Аллейн ответил:

— Оно появилось в зоопарке через два часа после его закрытия. Как оно туда проникло, мне неизвестно.

— Оно рыскало там, все рассматривало и стремилось запомнить?

— Ну… — нерешительным тоном протянул Аллейн.

— Так оно осматривало это место или нет?

— Без сомнения, оно увидело большую часть зоопарка, прежде чем его обнаружили смотрители, но…

— Я прошу вас, профессор Аллейн, отвечайте без прикрас, — твердо сказал господин Обвинитель. — Давайте продолжим: ввиду того, что появление и дальнейшие выходки этого субъекта наделали много шума в прессе, ваши смотрители без труда опознали его?

— Разумеется. Они сразу же сообщили мне.

— И что вы после этого сделали?

— Сам занялся этим. Нашел для него теплое и удобное жилище в пустующей части террариума.

Все присутствующие в суде, включая операторов телекамер, с уважением обратили свои взоры на эксперта, который относился к данному событию с такой невозмутимостью.

— Как вам удалось сделать все это, избежав паралича, дезинтеграции или какой-нибудь иной немыслимой участи? — с ехидством в голосе поинтересовался господин Обвинитель. — Вы просто любезно соблаговолили пригласить его к себе?

— Именно, — сухо ответил свидетель.

— Сейчас не самое подходящее время и место для шуток, профессор, — суровым тоном упрекнул его господин Обвинитель. — Однако суд понимает, что вы классифицировали это создание как рептилию и смогли поместить его в надлежащее место.

— Чушь! Дело в том, что в тот момент в террариуме оказалось свободное место, к тому же оно было удобным и вполне приемлемым для проживания. Обвиняемый не поддается классификации.

Представитель обвинения лишь презрительно отмахнулся от слов профессора.

— Вы не готовы сообщить суду, каким образом вам удалось справиться с угрожающими способностями этого существа и успешно поймать его в ловушку?

— Я не ловил его. Я понял, что это разумное существо, и обращался с ним соответственно.

— Если ориентироваться на показания других свидетелей, — с сарказмом заметил господин Обвинитель, — вам просто повезло, что у вас имелась возможность выбора. Почему эта ходячая карикатура позволила вам, в отличие от всех остальных, вступить с ней в контакт?

— Видите ли, оно изучило мой разум и поняло, что я привык иметь дело с нечеловеческими формами жизни. И оно, вполне логично, пришло к выводу, что со мной будет проще наладить контакт, чем с остальными.

— Вполне логично, — подхватил Обвинитель, поворачиваясь к судьям. — Ваша честь, я прошу вас обратить особое внимание на данное замечание, принимая во внимание почтенный статус данного свидетеля. — Он снова обратился к Аллейну: — Таким образом, вы хотите сказать, что оно разумное?

— Несомненно!

— У вас было несколько недель, чтобы изучить интеллект данного незваного пришельца. Насколько разумным, по вашему мнению, он является?

— Таким же, как и мы, хотя и немного в ином роде.

— Вы полагаете, что данный образец является типичным представителем своей расы?

— У меня нет причин считать иначе.

— В таком случае, можно ли сказать, что данная раса идентична нам по умственным способностям?

— Вполне вероятно. — Профессор Аллейн почесал подбородок и на мгновение задумался. — Да, я мог бы предположить, что они равны нам по степени развития интеллекта, насколько вообще возможно сопоставлять такие непохожие особенности.

— А может, они даже превосходят нас, причем не только по умственным способностям, но и по численности?

— Этого я не знаю. Но сомневаюсь.

— Однако такую возможность нельзя исключать? — продолжал настаивать господин Обвинитель.

— Имеющейся информации недостаточно, поэтому я…

— Не пытайтесь уйти от ответа. Существует ли вероятность, не важно, насколько она ничтожна, что форма жизни, представляемая чудовищем, которое тут находится, является самой жуткой угрозой, с какой только приходилось сталкиваться человечеству?

— Если вам будет угодно, то угрозу можно увидеть в чем угодно, однако…

— Так это угроза? Да или нет?

Сидящий посередине судья вставил веское замечание:

— От свидетеля нельзя требовать четкого ответа на гипотетический вопрос.

Ни капли не смутившись, господин Обвинитель поклонился.

— Хорошо, Ваша честь, я сформулирую его иначе. — Он опять обратился к Аллейну: — По вашей экспертной оценке, обладает ли данная форма жизни достаточно высоким уровнем интеллекта, чтобы завоевать, подчинить себе и поработить человечество, если у него возникнет подобное желание?

— Я не знаю.

— Это все, что вы можете сказать?

— Боюсь, что да.

— Этого вполне достаточно, — заметил господин Обвинитель, бросая через объективы камер многозначительный взгляд, предназначенный миллиарду невидимых присяжных, — поскольку вы, таким образом, признаете вероятность угрозы, причем весьма серьезной.

— Я не говорил этого! — возмутился Аллейн.

— Однако вы не сказали и обратного, — парировал представитель обвинения. Он уселся с уверенным и довольным видом. — Ваши вопросы свидетелю.

Господин Защитник сразу активно включился в допрос.

— Профессор Аллейн, информация, которой вы делились, получила фактическое освещение?

— Все факты без исключения были грубо искажены, — мрачно сказал Аллейн. Он бросил холодный взгляд на большую группу репортеров, которые самодовольно улыбнулись ему в ответ.

— Обвиняемого постоянно описывали как шпиона, с которым необходимо сурово обращаться, чтобы не случилось чего-нибудь действительно ужасного.

— У вас есть информация, подтверждающая данную теорию?

— Нет.

— Какой статус вы бы присвоили обвиняемому?

— Он — беженец, — ответил Аллейн.

— Есть ли вероятность, что мотивы обвиняемого являются враждебными?

— Все возможно, — признался профессор Аллейн, оставаясь честным, несмотря ни на что. — Даже самых умных из нас можно обвести вокруг пальца. Но не думаю, что меня обманули. Имею же я право на собственное мнение?

Господин Защитник вздохнул.

— Как мне уже здесь напомнили, личное мнение не является доказательством. — Он сел на свое место, бормоча под нос: — Как прискорбно! Как прискорбно!

— Пятый свидетель!

— Десятый свидетель!

— Шестнадцатый свидетель!

Шестнадцатый номер был последним свидетелем обвинения. Можно было вызвать и в четыре и даже в пять раз больше свидетелей, однако пришлось ограничиться лишь несколькими. Эти свидетели располагали убедительными доказательствами, которые должны были помочь людям раз и навсегда решить — руководствуясь если не умом, то хотя бы своими предрассудками — стоит ли им мириться с соседством подобной формы жизни или лучше выгнать ее пинком под зад, а то и приготовить ей участь похуже. На повестке дня стоял вопрос общественной безопасности, которая в любой момент могла оказаться под угрозой, и только общество должно было решать, стоит ли рисковать. Поэтому показания, предоставленные шестнадцатью свидетелями, стали серьезным обвинением против странного златоглазого подсудимого, и по итогам этого процесса его вполне могли лишить свободы или даже жизни.

Уверенный в своем лидирующем положении, господин Обвинитель расправил плечи и высокомерно посмотрел на обвиняемого.

— Скажите прямо, зачем вы прилетели на эту планету?

«Чтобы сбежать с моей планеты».

— И вы ждете, что мы этому поверим?

«Я ничего не жду, — старательно вывело мелком на доске существо по имени Мает. — Я просто надеюсь».

— На что вы надеетесь?

«На доброту».

Такой ответ смутил Обвинителя. Ему нечего было ответить на эту реплику, поэтому он на мгновение замолчал, размышляя, как подойти к теме с другой стороны.

— Значит, ваша родная планета вас чем-то не устраивала? Чем именно?

«Всем», — ответило Мает.

— Хотите сказать, что вы были изгоем?

«Да».

— В то же время вы считаете, что из этой планеты можно сделать свалку для всевозможных изгоев?

Ответа не последовало.

— Я считаю, что ваше заявление — полная чушь, и вся эта история сфабрикована. Я считаю, что мотивы, заставившие вас прибыть сюда, куда более сложные и зловещие, чем вы готовы в этом признаться. Более того, я хочу сказать, что вы прилетели не из системы Процион, а с планеты, которая находится намного ближе к нам, например с Марса.

И снова существо ничего не ответило.

— Вам известно, что наши инженеры в области космической техники тщательнейшим образом изучили ваш разбившийся корабль и составили отчет о проделанной работе?

Мает стояло с трогательным и терпеливым видом, его глаза были устремлены куда-то вдаль, словно пытались отыскать там умиротворение. Однако оно так ничего и не ответило.

— Вы знаете, что они сообщили? Несмотря на то что ваш корабль превосходит все, созданное нами на данный момент, и, без сомнения, способен совершать дальние путешествия за пределы Солнечной системы, он не может достигнуть Альфы Центавра, не говоря уж о Проционе.

«Это правда», — написало Мает на доске.

— И вы все равно утверждаете, что прилетели из системы Процион?

«Да».

Обвинитель лишь в отчаянии развел руками.

— Вы слышали ответ подсудимого, Ваша часть. Его корабль не мог прилететь сюда из системы Процион. И тем не менее, он прилетел именно оттуда. Это существо не способно быть последовательным. Оно либо страдает умственной отсталостью, либо умышленно лжет. По этой причине я не вижу смысла продолжать мой…

«Это было путешествие на камне», — нацарапало Мает.

— Ну конечно! — Господин Обвинитель с сарказмом указал на доску. — Обвиняемый летел на камне. Вот вам и выход из тупика, в который он сам себя загнал — камень, ни больше, ни меньше! — Он хмуро посмотрел на обвиняемого. — Вероятно, поездка была очень, очень долгой.

«Долгой».

— Значит, вы посадили ваш корабль на камень, который перенес вас на расстояние многих миллионов миль, и это помогло вам сэкономить топливо? Вы хотя бы представляете, насколько маловероятно, с математической точки зрения, найти блуждающий астероид в любой части космоса?

«Да, шансы невелики», — призналось Мает.

— Однако вам удалось отыскать астероид, который принес вас сюда? Похоже, что вы обладаете удивительными навыками в области космонавтики.

«Он не принес меня сюда. Но помог пролететь большую часть пути».

— Ну хорошо, — согласился господин Обвинитель с едва заметным презрением в голосе. — Девяносто девять миллионов миль вместо ста миллионов, или какое там расстояние вы пролетели. Но все равно это потрясающе!

«Более того, — спокойно продолжало писать Мает, — он принес меня сюда не по моей воле, как вы утверждаете. Мне повезло найти один камень, который мог меня куда-то унести. У меня не было конкретной цели. Мне пришлось лететь сквозь безвоздушное пространство наугад, навстречу неведомой судьбе».

— Значит, какой-нибудь другой камень мог отнести вас на другую планету?

«Или вообще в никуда, — мрачно заметило Мает. — Судьба была ко мне благосклонна».

— Напрасно вы так считаете. — Господин Обвинитель засунул большие пальцы в проймы своего жилета и стал со зловещим лицом изучать своего собеседника. — Если ваши истинные цели, ваши истинные мотивы — те самые, которые приписывает вам наша бдительная пресса, то вполне очевидно, что вам нужно было выдумать как можно более правдоподобную историю. Вы рассказали суду вашу историю, но не предоставили никаких доказательств ее достоверности. У нас нет ничего, кроме ваших ничем не подтвержденных слов — слов неведомого и странного вида инопланетянина! — Он сделал паузу, а потом закончил: — Неужели вы не можете представить суду нечто более существенное, нежели набор голословных утверждений?

«Я не знаю, как бороться с неверием, — медленно и устало написало Мает, — кроме как с помощью доверия».

Господин Обвинитель возразил на это заявление невероятно жестко и безжалостно:

— Сколько еще таких, как вы, находятся на этой планете и воплощают в жизнь ужасные планы, пока вы отвлекаете наше внимание на свою драгоценную персону?

Собравшиеся в этот день в суде, а также многочисленные невидимые зрители даже не задумывались об этом. С полдюжины репортеров тихонько ругали себя за то, что эта идея не пришла им в голову первым и прикидывали, что из нее могло бы выйти. С самого начала предполагалось, что инопланетянин, с которым они имели дело, был единственным на их планете. Но, не исключено, что их было больше: десяток или даже сотня, — они прятались в укромных уголках, скрывались в тени, ждали своего часа. Люди переглядывались и нервно ерзали на своих стульях.

«Со мной больше никого не было», — написало на доске Мает.

— Я готов согласиться с вашим утверждением. Возможно, это единственная правдивая информация, которую вы нам сообщили. По данным экспертов, вы прибыли на корабле-разведчике, рассчитанном всего на одно лицо, так что очевидно, что вы прилетели в одиночку. Но сколько еще кораблей прилетело сюда в то же самое время?

«Ни одного».

— Нам было бы намного спокойнее именно так и думать, — заметил господин Обвинитель, вызвав своим замечанием беспокойство у слушателей. — Без сомнения, на вашей планете есть и другие корабли, которые больше и мощнее вашего?

«Их много, — призналось Мает. — Но они не способны летать дальше и быстрее. Только перевозить более тяжелый груз».

— Как вы заполучили ваш корабль?

«Мне пришлось украсть его».

— Неужели? — Представитель обвинения, хохотнув, вскинул брови. — Вы сами сознались в краже? — Он обратился к подсудимому с пониманием в голосе: — Разумеется, признаться в воровстве не так рискованно, как в шпионаже. — Подождав, пока сказанное им не будет осмысленно, он попытался нанести еще один мощный удар: — Потрудитесь сказать нам, сколько еще отважных и предприимчивых мужчин вашего племени готовы последовать за вами и отправиться на завоевания чужих земель?

Защитник встал и сказал:

— Я советую моему клиенту не отвечать на этот вопрос.

Обвинитель отмахнулся от него и обратился к судьям:

— Ваша честь, я готов изложить мои доводы.

Судьи посмотрели на часы, тихо о чем-то переговорили между собой, а затем сказали:

— Приступайте.

Речь Обвинителя была искусной, сокрушительной и долгой. Он еще раз рассмотрел все доказательства, сделал мрачные заключения, намекнул на многие факты, на сновании которых незримая аудитория могла сделать новые, еще более жуткие выводы. Это не означало, что господин Обвинитель в самом деле ненавидел или боялся этого чужака, вторгшегося в наш мир; он просто выполнял свою работу и делал это с большим профессионализмом.

— Это дело со всеми его новыми и специфическими особенностями, — напомнил он, — войдет в историю юриспруденции. Ведь сегодня будет создан прецедент, на основании которого мы будем строить наше дальнейшее общение с пришельцами из космоса. И то, во что выльется это взаимоотношение, зависит в конечном счете именно от вас, от представителей общества, которое сможет либо пожать плоды инопланетного сотрудничества, либо… — в этот момент он сделал паузу, а когда заговорил, его голос уже звучал жестче, — переживет все горести инопланетной враждебности. И позвольте мне подчеркнуть, что награда может быть мала, ничтожно мала, а горести — колоссальны.

Откашлявшись, он глотнул воды и приступил непосредственно к рассмотрению дела.

— Пытаясь принять оптимальное решение, мы вынуждены руководствоваться лишь фактами, предоставленными нам этим фантастическим субъектом, которому вам придется вынести свой вердикт.

Повернувшись, он пристально посмотрел на Маета и продолжил:

— Мы не приводили это существо к присяге, так как не знаем, какую присягу оно могло бы принести. Его представления об этике — если таковые вообще наличествуют — весьма специфичны и имеют мало общего с нашими. Нам лишь известна его абсолютно неправдоподобная и явно выдуманная история. Вряд ли кто-нибудь сможет поверить в нее, поэтому любого, кто сочтет его бессовестным лжецом, не в чем упрекнуть.

Большие глаза Маета закрылись, на лице возникла гримаса боли, но господин Обвинитель решительно продолжил:

— И хотя вопрос о том, говорит ли оно нам правду или нет, может стать предметом для дальнейших дискуссий, у нас все же есть ряд доказательств, основанных на конкретных фактах. К примеру, мы знаем, что он не уважает частную собственность и закон, в то время как данные формы проявления уважения являются краеугольными камнями нашей цивилизации, которую мы строили веками и собираемся защищать от всяческих посягательств извне.

Здесь он явно перестарался. Мает было слишком маленьким, большеглазым и одиноким существом, чтобы в нем можно было увидеть безжалостного разрушителя цивилизаций. Тем не менее, нарисованная Обвинителем картина вполне могла повлиять на общественное мнение. Тысячи, а, возможно, и миллионы сказали бы, что при возникновении сомнений, лучше перестраховаться.

— Это вор. Более того, вор, который сам признался, что он обокрал не только нас, но и своих сородичей! — заявил представитель обвинения, практически неосознанно применяя к подсудимому местоимение уже не среднего, а мужского рода. — Разрушитель, причем наделенный интеллектом. Вполне возможно, что он — предвестник полчищ других разрушителей. Я отдаю себе отчет в своих словах, ведь за одним может последовать целая армия. — Отбросив вопрос о том, где эта предполагаемая армия отыщет немалое скопище блуждающих в космосе астероидов, он добавил: — Десятки армий!

Он говорил то громко, то тихо, то ужесточал, то смягчал голос, мастерски играя на эмоциях своих слушателей, как музыкант — на огромном органе. То взывал к мировому патриотизму, то потакал узости мышления, то оправдывал предрассудки, то усиливал страхи: страхи за себя, страхи перед другими, страхи перед всем, что кажется странным, страхи перед будущим, страхи перед неведомым. Серьезность, насмешки, высокопарность, сарказм, — он пустил в ход весь свой арсенал оратора.

— Он, — сказал господин Обвинитель, указывая на Маета и по-прежнему говоря о нем в мужском роде, — просит, чтобы его приняли здесь как гражданина этой планеты. Готовы ли мы сделать это, невзирая на все его недостатки и причуды, на все его сверхъестественные способности и эксцентричные наклонности, на все потаенные мотивы, которые могут всплыть на поверхность, когда уже будет слишком поздно? И даже если он в действительности так чист и непорочен, каким пытается выставить себя перед нами, не лучше ли будет проявить вопиющую несправедливость к нему одному, чем обречь на бесконечно более страшную несправедливость миллионы?

Он с вызовом огляделся по сторонам.

— Если мы примем его как беженца, то где он будет жить? Кто примет в свое общество существо, которое не в силах понять среднестатистический человек? — Он коротко и резко рассмеялся. — Ах да, некоторые люди предлагали поселить его у себя дома. Как бы невероятно это ни звучало, но нашлись те, кому оказалась небезразлична его судьба.

Подняв вверх письмо, чтобы его все видели, он продолжил:

— Этот человек предлагает ему жилье. Почему? Видите ли, автор письма заявляет, что он сам был шипастой тварью из системы Проциона в своем восьмом воплощении. — Обвинитель швырнул письмо на стол. — Среди нас всегда попадаются психи. К счастью, курс человеческой истории будут определять разумные граждане, а не конченые дегенераты.

Следующие полчаса его слова лились непрерывным потоком, а закончилось все так:

— По законам Земли, с человеком-шпионом не стали бы церемониться и быстро избавились от него, если бы заподозрили в шпионаже. Я не вижу никаких причин, почему инопланетная форма жизни заслуживает более снисходительного отношения, чем то, которое мы применяем к нашим соплеменникам-людям. Перед нами сейчас, в лучшем случае, находится неприятный субъект, в худшем — засланный агент грозного врага. По мнению обвинения, сейчас вы должны ответить вот на какой вопрос: стоит ли в интересах общественной безопасности казнить его или же немедленно выслать обратно в космос, откуда он явился? По совокупности имеющихся доказательств, другие альтернативы просто не рассматриваются. Вы должны были обратить внимание на то, что выступавшие здесь свидетели, все без исключения — со стороны обвинения. Разве не поразительно, что не нашлось ни одного свидетеля защиты? — Он подождал, пока смысл сказанного им дойдет до всех присутствующих, а затем для верности повторил еще раз: — Ни одного!

Сделав еще один глоток воды, представитель обвинения уселся и аккуратно расправил складки на брюках.

В одном теперь уже не оставалось сомнений: Мает — тот еще негодяй.

Господин Защитник немного взволновал всех, сходу заявив:

— Ваша честь, защита не будет излагать свои доводы.

Судьи уставились на него с таким видом, словно адвокат представлял собой зрелище в десять раз более диковинное, чем его клиент, затем принялись перебирать бумаги и о чем-то перешептываться.

Спустя некоторое время судья, сидевший посередине, спросил:

— Иными словами, вы хотите сказать, что готовы признать вердикт, который будет вынесен путем общественного голосования?

— В конечном итоге да, Ваша честь, но не сейчас. Я хотел бы представить дополнительные сведения в интересах моего подзащитного и на основании этого построить свою линию защиты.

— Приступайте, — распорядился судья, с недоверием хмуря брови.

Защитник обратился к Маету и спросил:

— На вашей родной планете все так же, как и вы, изъясняются с помощью телепатии и не разговаривают?

«Да, все».

— Их мыслительная деятельность настроена на один диапазон, проще говоря, у них у всех один коллективный разум?

«Да».

— В этом заключается существенное различие между вашим и нашим мирами: представители вашей расы обладают коллективным разумом, и вы мыслите одними и теми же категориями?

«Да», — написало на доске Мает.

— Расскажите суду о ваших родителях.

Мает закрыло на мгновение глаза и, казалось, мысленно унеслось куда-то очень далеко.

«Мои родители считались ошибками природы. Они не желали мыслить как все, и, в конце концов, утратили связь с коллективным разумом нашей расы».

— Но общественное сознание не смогло этого перенести? — мягко спросил господин Защитник.

«Не смогло».

— Поэтому их убили — за то, что они осмелились мыслить независимо?

После долгой паузы Мает медленно нацарапало на доске тонкими неровными линиями едва различимое «Да».

— После этого вы бежали в отчаянии, чтобы вас не постигла такая же участь?

«Да».

Господин Защитник посмотрел на судей.

— Я хотел бы задать еще несколько вопросов четвертому свидетелю.

Судьи дали согласие, и профессор Аллейн вернулся на место свидетеля.

— Профессор, вы — эксперт, который долгое время лично изучал моего подзащитного. Не могли бы вы сообщить суду, какого возраста подсудимый? Молодой или старый?

— Молодой, — тут же ответил Аллейн.

— Очень молодой?

— Достаточно юный, — ответил Аллейн. — Еще не взрослый.

— Спасибо. — Господин Защитник обвел зал суда кротким простодушным взглядом. Ничто на его полном лице не говорило о том, какой мощный удар он готовил. Понизив голос, он спросил: — Мужчина или женщина?

— Женщина, — ответил Аллейн.

Один из репортеров уронил блокнот. В тот миг это был единственный звук, нарушивший тишину. Затем послышалось шипение вздохов, быстрое пощелкивание фотокамер, спешно направленных на Мает, а по всему залу прокатился удивленный шепот.

А на галерее для зрителей самый язвительный из современных карикатуристов рвал на клочки свой последний набросок, на котором подсудимая была изображена привязанной к ракете, улетавшей прямиком на Луну. Под рисункам была подпись: «Прогулка Шипастика». И как теперь прикажете называть его, точнее, ее? Шипастина? Он ерошил волосы, пытался придумать новую идею, но понимал, что ничего из этого не выйдет. Не мог же он изображать мучения маленькой одинокой женщины.

Господин Обвинитель сидел, поджав губы, с видом человека, у которого из-под ног вот-вот уйдет земля, теперь ему не оставалось ничего, кроме как смириться с судьбой. Он хорошо знал свою публику. И мог предсказать ее реакцию с погрешностью в десять тысяч голосов или около того.

Все смотрели в золотые глаза подсудимой. Они по-прежнему были большими, но теперь в них появилась какая-то нежность и сияние, которых никто не замечал прежде. А сейчас увидели все. После того как об этом объявили вслух, стало видно, что они в самом деле выглядели женственными. И каким-то особенным, необъяснимым образом очертания ее «лица» приобрели куда большую мягкость, став не такими чужеродными и даже отдаленно похожими на лицо девушки.

Представитель защиты мастерски все рассчитал, предоставив всем достаточно времени, чтобы переварить эти мысли, а затем осторожно нанес следующий удар:

— Ваша честь, с моей стороны есть один свидетель.

Господин Обвинитель снова испытал немалое удивление и принялся рыскать глазами по всему залу суда. Судьи протерли свои очки и тоже огляделись. Один из них указал на сотрудника суда, который тут же заорал зычным голосом:

— Свидетель защиты!

По всему залу, словно эхо, прокатился шепот: «Свидетель защиты! У защиты есть свидетель!»

Лысый маленький человечек с уверенным видом покинул зрительскую зону, держа в руке внушительным конверт. Он подошел к стулу для свидетеля, но не стал садиться, а вместо этого положил на него большую фотографию размером три на четыре фута.

Стоило лишь всем, кто находился в суде, а также операторам телекамер взглянуть на фотографию, как они сразу же узнали изображенную на ней даму с факелом в руке.

Недовольно нахмурив брови, представитель обвинения пожаловался:

— Ваша честь, если моему всезнающему оппоненту позволят привлечь в качестве свидетеля статую Свободы, то он лишь станет объектом для всеобщего осмеяния…

Судья жестом велел ему сесть на место, присовокупив едкое замечание:

— Коллегии судей вполне по силам поддерживать порядок в этом суде. — Он переключил внимание на господина Защитника, глядя на него поверх своих очков. — Свидетелем считается лицо, способное оказать помощь присяжным в вынесении вердикта.

— Мне это известно, Ваша честь, — заверил его господин Защитник, не выражая ни малейшего беспокойства.

— Хорошо. — Судья откинулся на спинку кресла со слегка озадаченным видом. — Суд готов выслушать показания свидетеля.

Господин Защитник подал знак маленькому человечку, который тут же вытащил еще одну большую фотографию и положил ее поверх первой.

На ней был огромный постамент, наверху которого виднелся самый край бронзового одеяния статуи. На постаменте большими буквами были высечены слова. Некоторые в суде также удостоили фотографию лишь беглым взглядом, но другие прочитали написанное целиком по одному, по два или даже по три раза.

Многие уже видели этот текст прежде, были там и такие, что проходили мимо статуи по крайней мере дважды в день в течение многих лет. Камеры зафиксировали текст на фотографии и передали изображение миллионам зрителей, не знакомым с его содержанием. Диктор зачитал его по радио.

Затем воцарилась такая глубокая и пронзительная тишина, что никто не заметил, как господин Защитник низко поклонился судьям и вернулся на свое место. Представителю защиты больше нечего было добавить, и он закончил свое выступление.

Полночь. Просторная камера с каменными стенами и металлической решетчатой дверью, кровать, стол, два стула и радио в углу. Мает и толстяк сидели, общались, проверяли корреспонденцию и смотрели на часы.

— Мой оппонент совершил большую ошибку с этим письмом от «психа», — заметил господин Защитник. Он никак не мог удержаться от того, чтобы по-прежнему говорить вслух, хотя прекрасно понимал, что его собеседница легко читает его мысли. Постучав своим крупным указательным пальцем по стопке писем, которые они изучали, он добавил: — Я мог бы сразу же отразить его выпад, предъявив эти письма, некоторые из них были написаны только неделю назад, другие — довольно давно. Но какой в этом смысл? Они лишь доказывают, что люди не мыслят одинаково.

Он вздохнул, потянулся, широко раскинув руки, и зевнул, затем в двадцатый или в тридцатый раз посмотрел на часы, после чего взял в руки очередное послание.

— Послушайте вот это, — сказал он и зачитал письмо вслух:

«Мой тринадцатилетний сын без конца донимает нас просьбами предложить вашему клиенту пожить у нас хотя бы непродолжительное время. Уж не знаю, насколько разумно потакать его желанию, но если мы откажемся, нам солоно придется. У нас есть свободная комната, и если ваш клиент чистоплотен и не возражает против небольшого количества пара в дни, когда у нас обычно идет стирка…»

Не дочитав до конца, он снова зевнул.

— Говорят, что данные публичного голосования будут известны к шести часам утра. Но я готов биться об заклад, что их объявят не раньше восьми или даже десяти. В таких делах нередки проволочки. — Он поерзал на жестком стуле, напрасно пытаясь усесться поудобнее. — Тем не менее, я останусь с вами до тех пор, пока мы не узнаем результаты, какими бы они ни были. И не надо заблуждаться, будто я ваш единственный друг. — Он указал на письма. — У вас их много, и среди них нет умалишенных.

Мает оторвалась от чтения письма, написанного неровным неразборчивым почерком, взяла карандаш и бумагу и написала:

«Аллейн рассказал мне о значении далеко не всех слов. Что такое „ветеран“? — После того как адвокат объяснил ей, она сказала: — Это письмо понравилось мне больше других. Он был ранен. Если меня освободят, я приму его приглашение».

— Дайте-ка взглянуть. — Взяв у нее письмо, господин Защитник прочитал его, мыча что-то себе под нос, а потом вернул обратно. — Выбор за вами. У вас с ним есть что-то общее, по крайней мере, вы оба не слишком хорошо ладите с этим абсурдным миром. — Бросив взгляд на стену, он добавил: — Время ползет как улитка. Кажется, что утро настанет только через неделю.

Зазвенели ключи, решетчатая дверь открылась, и вошел господин Обвинитель. Улыбаясь своему оппоненту, он сказал:

— Эл, ты решил испытать все тяготы тюремной жизни и даже отказываешься от предоставленных удобств?

— Каких, например?

— Радио.

Господин Защитник презрительно усмехнулся.

— К черту радио. От него один шум и ничего больше. Мы тут читаем в тишине и покое. — Его широкое лицо вдруг исказилось от неожиданно возникшего подозрения: — Мы пропустили какой-то важный репортаж?

— Полуночный выпуск новостей. — Господин Обвинитель прислонился к краю стола, продолжая улыбаться. — Голосование прекращено.

— Они не могли так поступить! — Представитель защиты вскочил, с багровым от ярости лицом. — Было же международное соглашение, что это дело…

— Учитывая все обстоятельства, они имели на это право, — перебил его оппонент. — В пользу твоего подзащитного и так было отдано столько голосов, что дальнейшие подсчеты — просто бессмысленная трата времени. — Он повернулся к Мает и закончил: — Только между нами, милашка, но я никогда еще так не радовался тому, что проиграл дело.

В дальней комнате находился человек средних лет, преждевременно поседевший, с тонкими, длинными и чувствительными пальцами. Когда в дверь позвонили, он слушал радио. В комнате не было телевизора, а из репродуктора тихо звучала полинезийская мелодия. Пронзительный звонок заглушил музыку, вынудив его выключить радио и подняться со своего места. Он осторожно прошел через комнату в коридор.

Странно, что кто-то позвонил ему в дверь в начале вечера. В такое время у него нечасто бывали посетители. По утрам иногда появлялся почтальон, а к середине дня — парочка торговцев. Позже к нему редко кто-то заходил, очень редко. И он никого не ждал в тот день.

Опираясь правой рукой о стену, человек медленно шел по коридору к входной двери, его ноги бесшумно ступали по толстому ковру.

Было в этом визите нечто удивительное, потому что, приблизившись к двери, он испытал странное чувство, будто ему заранее стало известно, кто находился по другую сторону от нее. В его сознании появилась картина — нечеткая, но вполне различимая, точно ее передавал каким-то неведомым для него образом один из тех, кто с надеждой ожидал за дверью. Перед ним возникло изображение высокого полного уверенного в себе мужчины в сопровождении кого-то маленького, золотисто-зеленого цвета.

Несмотря на все пережитые невзгоды и испытания, которые и стали причиной его нынешнего состояния, на нервную систему он никогда не жаловался. Он не страдал галлюцинациями и не имел предрасположенности к чему-то подобному. Поэтому так удивился и немного расстроился из-за этого ничем не объяснимого явления. Даже в своей прежней, нормальной жизни он не знал того высокого полного мужчину, который возник в его воображении, что же до второго…

Разумеется, временами у людей обостряется восприятие, возникают невероятно развитые странные способности. Всегда хочется верить, что судьба сжалится над тобой и как-то компенсирует недостачу. Без этого трудно бывает жить. Но он знал, что никогда не обладал ничем подобным.

Его пальцы, обычно действовавшие с поразительной точностью, неловко шарили по двери в поисках замка, словно забыли, где он находится. Затем, отыскав замок, они стали отпирать его, и в эту минуту тоненький голосок зазвучал у него в голове, словно маленький колокольчик:

«Пожалуйста, откройте… я — ваши глаза!»

Перевод Н. Нестеровой.