Три землянина, прилетевшие на Шаксембендер, подверглись испытанию — и если бы проиграли, лишились бы жизни! Перед вами стоит та же задача, что и перед ними. Разница лишь в том, что, если вы проиграете, мы вас не накажем; но, если выиграете, сорвете большой куш. Правила и список призов — в конце рассказа. Дело за вами.
Новая планета — сияющий сине-зеленый шар размером и массой примерно с Землю — оказалась точно такой, как в рапорте. Четвертая от солнца класса G7. Без сомнений, они искали именно ее. Безвестный, давно скончавшийся разведчик, впервые обнаруживший планету, определенно выбрал ту, что напоминала дом.
Пилот Гарри Бентон вывел сверхбыстрый эскадрильный крейсер на широкую орбиту, а двое его компаньонов провели предварительную разведку местности. Нашли крупнейший город в северном полушарии, в семи градусах над экватором, неподалеку от побережья огромного озера. Очевидно, он не переместился и не уступил первое по величине место другому городу, что вполне могло случиться за три сотни лет, прошедшие с написания рапорта. Время приносит множество значительных и иногда неожиданных перемен.
— Шаксембендер, — провозгласил навигатор Стив Рэндл. — Что за глупое название для планеты. — Он просматривал официальное заключение в послании древнего космического исследователя, которое — после стольких лет — заставило их выйти на охоту. — Хуже того, их солнце называется Гвилп.
— Я слышал историю о мире в секторе Волопаса, который называется Плаб, — заметил инженер Джо Гибберт. — Более того, это название произносится так, будто ты сморкаешься. Шаксембендер хотя бы можно выговорить.
— Тогда попробуй выговорить их столицу, — предложил Рэндл и медленно произнес: — Тщфлодриташаксембендер. — Он ухмыльнулся при виде лица инженера. — Что в буквальном смысле означает «величайший город маленького зеленого мира». Если тебя это утешит, согласно рапорту, аборигены берегут свои надгортанники и называют столицу Тафло.
— Держитесь крепче, — вмешался Бентон. — Мы снижаемся.
Он сражался с пультом управления, пытаясь следить за показаниями шести приборов одновременно. Крейсер покинул орбиту, штопором вошел в атмосферу и вскоре с ревом сделал круг низко над городом, оставляя четырехмильный след огня и перегретого воздуха. Посадка представляла собой затяжное, тряское скольжение на брюхе по лугам к востоку от столицы. Повернувшись в кресле, Бентон самодовольно произнес:
— Вот видите, ни одного трупа. Отличная работа!
— Тебе просто повезло, — презрительно фыркнул Гибберт. — Я видел, как ты все бросил и отчаянно схватился за кроличью лапку. До сих пор она работала, но однажды перестанет.
— Мы, пилоты, намного выше примитивных обычаев инженерной профессии — если, конечно, это можно назвать профессией, — высокопарно начал Бентон. — И не в нашей традиции в критические мгновения возиться с анатомическими частями кролика. А потому я сейчас объясню тебе…
— Вон они идут, — перебил Рэндл, смотревший в бортовой иллюминатор. — Не меньше десятка, и торопятся.
Гибберт присоединился к нему, выглянул сквозь стеклоброню.
— Как мило, когда тебя приветствуют дружелюбные гуманоиды. Приятное разнообразие по сравнению с тем, что мы обычно видим. Это вам не подозрительные или враждебные твари, напоминающие фантастические видения после венерианского ужина из десяти блюд.
— Они рядом с нами, — доложил Рэндл. Сосчитал гостей. — Двадцать голов. — Он протянул руку и открыл автоматический шлюз. — Впустим их.
Он не колебался, несмотря на горький опыт, полученный во многих других мирах. За века подобных исследований это была лишь третья планета, населенная гуманоидами, и, если ты повидал множество жизненных форм, каких не встретишь в ночных кошмарах, всегда радуешься привычным человекообразным. Это вселяет уверенность. Любая компания гуманоидов в дальнем космосе — все равно что колония соотечественников на чужбине.
Чуть больше половины гуманоидов вошли в корабль, меньшая группа осталась снаружи. На них было приятно смотреть: одна голова, два глаза, один нос, две руки, две ноги, десять пальцев, старые добрые суставы. Они почти не отличались от экипажа, разве что были чуть меньше, чуть изящней и обладали кожей насыщенного медного цвета. Да, это было самое большое отличие: темное сияние медной кожи и блеск угольно-черных глаз.
Их предводитель говорил на архаичной косморечи, выговаривая слова так, словно тщательно заучил их под руководством наставников, передававших язык из поколения в поколение.
— Вы земляне?
— Так точно, — радостно откликнулся Бентон. — Я Бентон, пилот. А на этих двух кретинов можете не обращать внимания, они тут для балласта.
Предводитель явно пришел в замешательство и немного смутился. С сомнением изучил двух кретинов, потом вновь переключился на Бентона.
— Я ученый Дорка, один из тех, кому доверили сохранить ваш язык ради сего дня. Мы вас ждали. Фрейзер заверил нас, что рано или поздно вы придете. Мы думали, вы придете намного раньше. — Его черные глаза не отрывались от Бентона, наблюдали за ним, изучали, пытались проникнуть в его сознание. В них не было радости встречи, скорее странная, тоскливая неловкость, смесь надежды и страха, которая каким-то образом передалась его спутникам и постепенно набрала силу. — Да, мы ждали вас давным-давно.
— Может, мы бы и прилетели сюда давным-давно, — признал Бентон, которого отрезвила неожиданная холодность встречи. Он коснулся стенной стойки, прислушался к едва различимому ответу скрытого за ней аппарата. — Но мы, флотские, летим туда, куда прикажут, а до недавнего времени нам не поступало приказов насчет Шаксембендера. Кто такой Фрейзер? Разведчик, который вас обнаружил?
— Разумеется.
— Хм! Надо полагать, его рапорт затерялся в бюрократических документах, где по сей день могут покоиться многие важные рапорты. Старые отчаянные космические разведчики вроде Фрейзера выходили далеко за официальные рамки своих полномочий, рисковали собственной шкурой, пока не собрали список жертв пять ярдов длиной. Престарелый очкастый бюрократ — вот единственная форма жизни, способная им помешать. Единственный способ остановить энтузиаста — принять его рапорт и забыть о нем.
— Возможно, это к лучшему, — предположил Дорка, еще неуверенней. Покосился на стенную стойку, однако не стал спрашивать о ее предназначении. — Фрейзер сказал нам, что чем больше пройдет времени, тем больше будет надежда.
— Сказал, значит? — Озадаченный Бентон вгляделся в медное лицо предводителя, но тщетно. — И что он имел в виду?
Дорка вздрогнул, облизнул губы, повел себя так, словно сказать больше означало сказать лишнее. Наконец уклонился от ответа:
— Откуда нам знать, что имеют в виду земляне? Они похожи на нас — и в то же время не похожи, ведь наши мыслительные процессы могут различаться.
Этого было недостаточно. Чтобы прийти к пониманию, истинной основе любого союза, требовалось расследовать вопрос до победного конца. Но Бентону было плевать. И не без причины. Она имела отношение к аппарату, продолжавшему тихо шипеть за стеной. Столетия космических путешествий вынудили человечество обзавестись самыми нужными инструментами.
Поэтому он приветливо, обезоруживающе сказал Дорке:
— Надо полагать, этот Фрейзер делал ставку на то, что корабли станут больше и быстрее, чем в его время. Тут он немного просчитался. Они стали больше — но не быстрее.
— Нет? — Судя по тону, Дорку не интересовали скорости космических кораблей; его терзало совсем другое. Это было вежливое, равнодушное «Нет?».
— Они могли бы стать намного быстрее, — продолжил Бентон, — если бы мы удовлетворились крайне низкой надежностью, как во времена Фрейзера. Но эпоха «смерти-или-славы» прошла. Мы больше не строим скорлупок для самоубийц. Перемещаемся от солнца к солнцу единым целым и в чистом белье.
Всем троим было очевидно, что Дорке все равно. Его занимало что-то иное, что-то неуловимое, невысказанное, некая загадочная одержимость непонятной природы. Она же отражалась на смуглых лицах гуманоидов, толпившихся за спиной Дорки. Дружелюбие, скованное смутным страхом. Приязнь, скрытая черным саваном сомнения, опасения. Они напоминали детей, которые хотят погладить незнакомое животное, но боятся, что их укусят.
Их общий настрой был столь очевиден — и столь противоречил ожиданиям, что Бентон невольно попытался найти объяснение. Его ум напряженно трудился, пока Бентона внезапно не осенило: быть может, Фрейзер — до сегодняшнего дня единственный виденный аборигенами землянин — поссорился с хозяевами после того, как отправил рапорт. Быть может, имели место противоречия, споры, угрозы и, наконец, столкновение между меднокожими гуманоидами и упрямым землянином. Быть может, Фрейзер попытался вырваться, и местные жители на три столетия запомнили эффективность земного оружия и его колоссальную убийственную мощь.
Очевидно, аналогичные мысли посетили Стива Рэндла, потому что не успел Бентон открыть рот, как Рэндл выпалил:
— От чего умер Фрейзер?
Результат был разочаровывающим. На лице Дорки не отразилось ни вины, ни тревоги, лишь задумчивость.
— Сэмюел Фрейзер был уже немолод, когда нашел нас. Он сказал, что мы — его последнее предприятие, что пришла пора осесть. Поэтому он остался и жил среди нас, пока не стал старым и усталым и не утратил дыхание жизни. Мы сожгли его тело, как он просил.
— А-а-а, — разочарованно протянул Рэндл.
Он не спросил, почему Фрейзер не вышел в отставку на Земле, своей родной планете. Все знали, что ныне распущенный Корпус космических разведчиков состоял исключительно из волков-одиночек.
— К тому времени мы уже переплавили и использовали металлические детали его корабля, как он сам нам посоветовал, — продолжил Дорка. — Когда он умер, мы поместили содержимое его судна в гробницу, вместе с посмертной маской и бюстом, который изготовил наш лучший скульптор, а также портретом в полный рост, который написал наш талантливейший художник. Они все там, эти реликвии, в Тафло их берегут и почитают. — Он пытливо оглядел землян и тихо спросил: — Хотите взглянуть?
Это было глупо, и неразумно, и совершенно безосновательно, однако в сознании Бентона тихо звякнул сигнал тревоги. Вопрос был совершенно невинным и вежливым, но у пилота возникло странное ощущение, будто где-то распахнулся люк, в который он вот-вот провалится. Плохо скрытое напряжение, с которым меднокожие ждали ответа, лишь усилило это ощущение.
Хотите взглянуть?
«Не желаете ли в гости?» — муху приглашал паук.
Этот странный предостерегающий инстинкт или интуиция заставила Бентона зевнуть, потянуться и устало сказать:
— Мы бы хотели, но путешествие было очень, очень долгим, и мы немного устали. Вот выспимся хорошенько — и будем как новенькие. Может, завтра утром?
Дорка поспешно начал извиняться:
— Прошу меня простить. Не стоило сразу по прибытии навязывать вам наше общество. Пожалуйста, простите нас. Мы так долго ждали и не догадались…
— Нечего прощать, — заверил Бентон, тщетно пытаясь примирить свое коварство с искренней, почти трогательной озабоченностью Дорки. — Мы бы не смогли спать без первого контакта. Не получилось бы. Так что ваш приход избавил нас от лишнего беспокойства, за что мы вам очень благодарны.
Немного успокоенный, но явно озабоченный тем, что ему самому казалось проявлением невежливости, Дорка попятился к шлюзу. Его спутники последовали за ним.
— Мы покинем вас, чтобы вы могли отдохнуть и выспаться, а я прослежу, чтобы вас никто не беспокоил. Утром мы придем снова и покажем вам наш город. — Он вновь проницательно оглядел землян. — И гробницу Фрейзера.
Он ушел. Шлюз закрылся. Сигнал тревоги в голове Бентона продолжал звенеть.
Усевшись на край пульта управления, Джо Гибберт потер уши и посетовал:
— Что мне не нравится в блистательных приемах, так это оглушительные овации и духовая музыка. Почему нельзя быть более сдержанными, говорить тихо, пригласить нас в мавзолей?
Нахмурившись, Стив Рэндл серьезно ответил:
— Есть в этом что-то подозрительное. Они вели себя так, словно встречали богатеньких дядюшек, больных оспой. Им страсть как хочется попасть в завещание, но вовсе не хочется заразиться. — Он посмотрел на Бентона: — Что думаешь, небритыш? Ты учуял сосульки?
— Я побреюсь, когда никчемный вор вернет мне бритву, мой нос недостаточно хорош, чтобы учуять отсутствие запаха, и я не думаю, не имея пищи для размышлений. — Бентон открыл нишу под стенной стойкой и достал оттуда шлем из платиновой сетки, подсоединенный к тонкому кабелю. — Которую я сейчас получу.
Он надел шлем на голову, аккуратно поправил, подкрутил пару дисков в нише, откинулся в кресле и погрузился в полутранс. Его спутники с интересом наблюдали. Бентон молча сидел, прикрыв глаза, и на его худом лице сменялись всевозможные эмоции. Наконец он снял шлем и убрал в нишу.
— Ну что? — нетерпеливо спросил Рэндл.
— Его нейронная полоса совпадает с нашей, и аппарат записал его мысленные волны, — ответил Бентон. — Записал верно, однако… даже не знаю.
— Весьма информативно, — заметил Гибберт. — Он не знает.
Не обращая внимания, Бентон продолжил:
— Все его мысли сводятся к одному: они еще не решили, принять нас с распростертыми объятиями или убить.
— Что? — Стив Рэндл агрессивно напрягся. — С чего нас убивать? Мы не причинили им вреда.
— Мысли Дорки говорят о многом, но этого недостаточно. Они говорят, что поклонение Фрейзеру культивировалось долгие годы, пока не стало почти религией. Почти — но не совсем. Он единственный гость из другого мира, самая выдающаяся личность в их истории. Понимаете?
— Понимаем, — согласился Рэндл. — Но что с того?
— Три сотни лет окружили аурой почти-святости все, что делал и говорил Фрейзер. Вся предоставленная им информация сохраняется дословно, его советы ценят, предупреждения помнят. — Бентон на мгновение задумался. — А он предупредил их насчет Земли — такой, какой она была в его время.
— Велел при первой же возможности содрать с нас кожу живьем? — осведомился Гибберт.
— Нет, конечно, нет. Он предупредил, что земная психология — какой он ее знал — не пойдет им на пользу, приведет к боли и печалям, что они могут горько пожалеть о контакте, если только не сумеют разорвать его силой.
— Немолодой, в последней экспедиции, готовый осесть, — сказал Рэндл. — Знаю я таких. Шляются вокруг, вооруженные до зубов, и считают себя крутыми, даже когда становятся жидкими. Он слишком много времени провел в космосе и помешался на нем. Десять к одному, что он торчал от космоса.
— Возможно, — с сомнением ответил Бентон, — но не уверен. Жаль, что у нас нет информации об этом Фрейзере. Для нас он — лишь забытое имя, извлеченное из картотеки какого-то бюрократа.
— Подобная участь ждет и меня, — уныло согласился Гибберт.
— Как бы там ни было, это предупреждение он сопроводил вторым, а именно заявил, что не стоит сгоряча лезть в драку, потому что мы можем оказаться их лучшими друзьями. Человеческая природа меняется, сообщил он, и земная психология меняется вместе с ней. Любое такое изменение может быть к лучшему, и не исключено, что в некоем отдаленном будущем Шаксембендеру станет нечего бояться. Чем больше времени у нас уйдет на этот контакт, тем в более далеком будущем мы окажемся — и тем скорее изменимся. — Бентон выглядел немного встревоженным. — Имейте в виду, что, как я вам уже говорил, это мнение теперь приравнивается к божественным заповедям.
— Чертовски полезная запись, — проворчал Гибберт. — Судя по тому, что этот Дорка наивно считает своими тайными мыслями — и что, возможно, отражает мысли всех его товарищей, — нас погладят по головке или поколотят в зависимости о того, стали ли мы лучше по сравнению с неким воображаемым стандартом, который придумал мертвый псих. Какого черта он решал, сможем ли мы с ними союзничать? На каком нелепом основании они собираются определить это сегодня? Откуда им знать, изменились ли мы — и как мы изменились — за прошедшие три столетия? Не понимаю…
— Ты уловил своим недалеким мозгом самую суть, — перебил его Бентон. — Они думают, что смогут выяснить. Точнее, они в этом уверены.
— Как?
— Если мы скажем два определенных слова при определенных обстоятельствах — выдадим себя. Если не скажем — все будет хорошо.
Гибберт облегченно рассмеялся.
— Во времена Фрейзера на кораблях не было мыслеписцев. Их еще даже не изобрели. Он не мог этого предвидеть, верно?
— Не мог.
— Значит, — продолжил Гибберт, забавляясь абсурдом ситуации, — ты просто поведаешь нам судьбоносные слова и обстоятельства, что отразились в сознании Дорки, а мы будем держать рот на замке и проявим себя с лучшей стороны.
— По части обстоятельств записалась только смутная мыслекартинка. Судя по всему, они связаны с гробницей, в которую нас пригласили, — сказал Бентон. — Определенно, гробница — это место испытания.
— А слова?
— Не записались.
Немного побледнев, Гибберт спросил:
— Почему? Он их не знает?
— Этого я сказать не могу. — Бентон явно пребывал в унынии. — Сознание оперирует мыслеформами и смыслами, а не графическими изображениями слов. Смыслы превращаются в слова, когда задействована речь. Таким образом, он может не знать слов — или не знать их смысла. В последнем случае он не в состоянии думать о них так, чтобы они записались.
— Это может быть что угодно! Слов миллионы!
— Это было бы нам на руку, если бы не одно «но», — мрачно заметил Бентон.
— Какое?
— Фрейзер родился на Земле и знал землян. Разумеется, он выбрал два разоблачающих слова, которые счел наиболее вероятными, а потом понадеялся, что ошибся.
Гибберт в отчаянии шлепнул себя по лбу:
— Значит, с утра пораньше мы двинемся в этот музей, словно бычки на бойню. Потом я открою рот — и в следующее мгновение обзаведусь арфой. И все потому, что эти меднолицые поверили в ловушку, расставленную загадочным космопсихом. — Он раздраженно уставился на Бентона: — Что будем делать? Скроемся, пока можем, и вернемся на базу? Или останемся и попытаем судьбу?
— С каких это пор флотские бросают дело на полпути? — осведомился Бентон.
— Я знал, что ты это скажешь. — Гибберт сел, смирившись с неизбежным. — Не одолжишь свой кусочек кролика? Сейчас он бы мне пригодился.
Утро выдалось ясным и прохладным. Все трое были готовы, когда появился Дорка в сопровождении гуманоидов — вчерашних или новых. Они были слишком похожи друг на друга, чтобы сказать наверняка.
Войдя в корабль, Дорка произнес со сдержанной вежливостью:
— Надеюсь, вы отдохнули? Мы вас не потревожили?
— Не в том смысле, в котором ты думаешь, — пробормотал себе под нос Гибберт. Он следил за аборигенами, небрежно держа ладони рядом с рукоятями тяжелых пистолетов.
— Мы спали как убитые, — ответил Бентон с непреднамеренной мрачностью. — И теперь готовы ко всему.
— Это хорошо. Рад за вас. — Темные глаза Дорки впились в пояса землян. — Оружие? — Он моргнул, но выражение его лица осталось прежним. — Оно вам ни к чему. Ведь ваш Фрейзер мирно жил среди нас. Кроме того, сами видите, мы безоружны. У нас нет даже остроги.
— Мы не хотели проявить недоверие, — провозгласил Бентон. — Однако в космическом флоте мы — бесправные рабы многочисленных предписаний. Согласно одному из них, мы обязаны иметь при себе оружие во время всех официальных первых контактов. Поэтому мы его взяли. — Он примирительно улыбнулся. — Если бы правила предписывали нам надеть травяные юбки, цилиндры и накладные носы, перед вами предстало бы соответствующее зрелище.
Если Дорка и усомнился в столь нелепой истории о рабстве на таком расстоянии от штаба, он никак этого не проявил. Он смирился с тем, что земляне вооружены и не собираются расставаться с оружием, вне зависимости от того, какое впечатление это производит.
Тут он был на твердой почве — собственной почве, своей территории. Маленькие пистолеты даже при умелом обращении ничего не смогут поделать с большой толпой, если Дорка решит отдать приказ тайком, без предупреждения. В лучшем случае земляне дорого продадут свои жизни. Но иногда результат стоит любой цены.
— Леман, Хранитель гробницы, ждет вас, — сообщил Дорка. — Он тоже владеет вашей косморечью. Он очень образован. Сначала посетим его, а потом посмотрим город? Или у вас есть другие предложения?
Бентон помедлил. Жаль, что этот Леман не пришел к ним вчера. Скорее всего, ему известны два значимых слова. Мыслеписец мог вычленить их в его сознании, а затем преподнести им на тарелочке, тем самым обезвредив ловушку. Они не смогут изучить сознание Лемана в гробнице, потому что карманных мыслеписцев не существовало, а телепатией земляне не владели.
Гробница. Сосредоточение обстоятельств, установленных Фрейзером. Точка X.
Там бесчисленные аборигены столпятся вокруг, одержимые неведомым страхом неведомых вещей, готовые к действию, следящие за каждым их движением, прислушивающиеся к каждому их слову, ждущие, ждущие, пока один из них случайно не произнесет слоги, которые станут сигналом.
При таких условиях лучшее, на что они могут надеяться, — это сомнительное удовольствие захватить с собой нескольких аборигенов. Два слова — и слаженный прыжок, первое и единственное свидетельство того, что один из них ошибся. Удары, борьба, пот, проклятия, придушенные хрипы, быть может, бесплодный выстрел-другой, потом — забвение.
Два слова.
Смерть!
Впоследствии, чтобы примириться с совестью, над их телами проведут квазирелигиозную службу. Медные лица, искаженные печалью, но озаренные верой, песнопения в гробнице.
«Их испытали согласно твоим заветам — и поступили с ними согласно твоей мудрости. Их взвесили на весах и признали негодными. Благодарим тебя, Фрейзер, за избавление от наших недругов».
Та же судьба постигнет экипаж следующего корабля — и следующего, и следующего, пока Земля не пресечет все контакты межгалактической цивилизации с этим миром или не покарает его с особой жестокостью.
— Итак, чего вы желаете? — настаивал Дорка, глядя на Бентона с любопытством.
Вздрогнув, Бентон очнулся от мысленных блужданий и осознал, что все смотрят на него. Гибберт и Рэндл нервничали. Лицо Дорки отражало только вежливую, мягкую озабоченность, лишенную кровожадности или агрессии. Само собой, это ничего не значило. Тысячу лет назад китайские палачи казнили людей на общинной виселице, не выказывая никаких эмоций.
«С каких это пор флотские бросают дело на полпути?» — услышал он собственный голос. И громко и твердо произнес:
— Сначала пойдем в гробницу.
Ни внешностью, ни манерами Леман не напоминал верховного жреца странного звездного культа. Ростом выше среднего для своей расы, мягкий, серьезный и очень старый, он походил на безобидного пожилого библиотекаря, давным-давно променявшего будничную жизнь на пыльные книги.
— Это снимки земного дома Фрейзера, в котором он жил в детстве, — поведал Леман Бентону. — Это его мать, это его отец, а это странное мохнатое существо он называл своей собакой.
Бентон посмотрел, кивнул, ничего не сказал. Все это было обычным, банальным. У каждого парня когда-то был дом. У каждого были отец и мать, и у многих была собака. Он изображал пристальный интерес, которого не испытывал, одновременно украдкой пытаясь оценить число меднолицых в комнате. Шестьдесят или семьдесят — и толпа снаружи. Слишком много.
Леман продолжил с педантичной любознательностью:
— У нас подобных существ нет, и Фрейзер не упоминает их в своих записях. Что такое собака?
Вопрос! На него нужно ответить. Нужно открыть рот и заговорить. Не менее шестидесяти пар глаз уставились на губы Бентона. Не менее шестидесяти пар ушей выжидательно прислушались. Не это ли судьбоносный момент?
Его мускулы непроизвольно напряглись, ожидая удара в спину, и он ответил с жалкой пародией на небрежность:
— Низшее животное, разумное и одомашненное.
Ничего не произошло.
Ослабла ли напряженность — или она изначально существовала лишь в его воображении? Неизвестно.
Леман достал предмет и, обращаясь с ним, словно с драгоценной реликвией, произнес:
— Этот объект Фрейзер называл своим товарищем. Объект дарил ему утешение, хотя мы не понимаем, каким образом.
Предмет оказался старой, изношенной, потертой трубкой, чашечка которой с одной стороны наполовину прогорела. Очередное свидетельство того, какими никчемными кажутся личные сокровища, лишившись владельца. Бентону почудилось, что следует что-то сказать, но он не знал, что именно. Гибберт и Рэндл упорно изображали немых.
К облегчению землян, Леман убрал трубку, не задавая надоедливых вопросов. Следующим экспонатом был принадлежавший мертвому разведчику передатчик радиолуча, с любовно отполированным корпусом и безнадежно проржавевшей начинкой. Именно этот древний аппарат отправил рапорт Фрейзера в ближайший обитаемый сектор, откуда планеты по цепочке доставили его на земную базу.
Затем последовали складной нож, покрытый родием хронометр, бумажник, автоматическая зажигалка — кучка старых, мелких предметов. Четырнадцать раз Бентон холодел от ужаса, отвечая на вопросы или замечания. Четырнадцать раз напряжение — реальное или мнимое — достигало пика и медленно спадало.
— Что это? — спросил Леман, передавая Бентону сложенный документ.
Бентон осторожно развернул бумагу. Официальный бланк завещания и последней воли. На нем было написано несколько слов, торопливым, но аккуратным, твердым почерком.
«Я, Сэмюел Фрейзер из Земного корпуса космических разведчиков, личный номер 727, не владею никаким имуществом, кроме своего доброго имени».
Бентон сложил документ, вернул Леману, объяснил, что это, и перевел надпись на косморечь.
— Он был прав, — заметил Леман. — Но кто может пожелать большего? — Он повернулся к Дорке и произнес несколько текучих слов на местном языке, потом вновь обратился к Бентону: — Мы покажем вам облик Фрейзера. Вы увидите его таким, каким видели мы.
Гибберт толкнул Бентона локтем.
— Почему он залопотал на своем языке? — поинтересовался инженер, поступив аналогичным образом и перейдя на английский. — Я скажу тебе почему. Потому что не хотел, чтобы мы поняли. Готовься, брат, мы добрались до дела. Костями чую.
Бентон пожал плечами, повернулся. Аборигены обступили его, слишком плотно, чтобы он смог быстро отреагировать в нужный момент. На лицах собравшихся отражался странный пыл, все они смотрели на дальнюю стену, будто такой шанс выпадал лишь раз в жизни. Бентон ощущал волну эмоций, эмоций толпы, которые могли быть направлены куда угодно, могли привести к чему угодно — к вечному братству или мучительной гибели.
Оглушительный вздох сотряс толпу, когда престарелый Леман отдернул длинные портьеры и открыл Человека Извне. На сверкающем пьедестале стоял бюст в натуральную величину, рядом висела картина маслом высотой шесть-семь футов. Оба произведения отличали уверенные, но неуловимые штрихи, свидетельствующие о незаурядном таланте. Насколько можно было судить, оба великолепно передавали объект.
Молчание затянулось. Все словно ждали какого-то комментария землян. Повисла глубокая, выжидательная тишина, как в суде, когда старшина присяжных вот-вот произнесет приговор. Но здесь, в безумно неестественной и опасной ситуации, подсудимым предстояло самим огласить вердикт. Ни о чем не подозревая, они должны были назвать себя виновными или невиновными в неведомом преступлении, совершенном неведомым образом.
Трое землян не питали никаких иллюзий; они знали, что решающий момент наступил. Чувствовали это интуитивно, читали по меднокожим лицам аборигенов. Бентон стоял, мрачно сжав губы. Рэндл переступал с ноги на ногу, словно не мог решить, куда прыгать. Агрессивно-фаталистичный Гибберт широко расставил ноги, держа руки над поясом, готовясь дорого продать свою жизнь.
— Итак, — произнес Леман неожиданно суровым голосом. — Что вы о нем думаете?
Нет ответа. Они стояли вместе, плотной группкой, настороженные, готовые ко всему, и смотрели на портрет разведчика, скончавшегося триста лет назад. Никто не произнес ни слова.
Леман нахмурился, его голос стал резче:
— Вы же не лишились дара речи?
Он подстегивал события, торопил развязку. Раздражительный Гибберт не выдержал. Схватился за пистолеты и ответил, с возмущением и яростью:
— Не знаю, чего вы от нас ждете, да и не хочу знать. Но вот что я скажу: нравится вам это или нет, Фрейзер — не бог. Это очевидно. Он — обычный, ничем не примечательный космический разведчик-первопроходец, а ближе к богу человеку и не стать.
Если он ждал бурной реакции, ее не последовало. Все внимательно выслушали его слова, но никто не счел их оскорблением идола в собственном храме.
Напротив, пара слушателей кивнула с мягким одобрением.
— Космос творит характер, точно так же как творят характер великие океаны, — добавил в качестве объяснения Бентон. — Это относится к землянам, марсианам и любой другой форме жизни, странствующей по космосу. Их можно узнать с первого взгляда. — Он облизнул губы и закончил: — Поэтому Фрейзер, обладатель такого характера, кажется нам совершенно обычным. Мы ничего не можем о нем сказать.
— В современном космофлоте полно таких парней, — добавил Гибберт. — Всегда было полно, и всегда будет. Они страдают неизлечимым зудом. Иногда совершают удивительные вещи, иногда нет. Все отважны, но не все везучи. Этому Фрейзеру повезло, очень повезло. Он мог разнюхать пятьдесят стерильных планет — но наткнулся на планету, населенную гуманоидами. О такой удаче космолетчики молятся до сих пор. Так творится история.
Гибберт смолк, немного удивленный, что его бурный словесный поток не вызвал враждебности. Он испытал нечто сродни триумфу. Приятно, когда речь сходит тебе с рук в обстоятельствах, где одно движение языка может привести к внезапной, мучительной смерти. Два слова. Два обычных, распространенных слова — и каким-то чудом ему удалось их избежать.
— Больше вам нечего сказать? — осведомился Леман, глядя на них.
— Думаю, нечего, — дружелюбно ответил Бентон. — Разве что добавлю, что нам приятно было увидеть Фрейзера. Жаль, что он умер. Он бы обрадовался, что Земля наконец откликнулась на его призыв.
Улыбка медленно расплылась по смуглому лицу Лемана. Он сделал быстрое, странное движение, обращенное к собравшимся, и закрыл портьеры.
— Теперь, когда мы закончили, Дорка проводит вас в центр города. Высшим членам нашего правительства не терпится поговорить с вами. Я очень рад знакомству. Надеюсь, вскоре другие люди с вашей…
— Есть еще кое-что, — поспешно перебил Бентон. — Мы бы хотели побеседовать с вами наедине.
Немного удивленный, Лентон показал на ближайшую дверь:
— Хорошо. Прошу, идите за мной.
Бентон дернул Дорку за рукав:
— И с вами тоже. Это касается вас, и лучше вам присутствовать.
Когда они уединились в комнате, Леман предложил гостям сесть и сел сам.
— Итак, друзья, в чем дело?
— Среди новейших инструментов на нашем корабле есть некий робот-хранитель, который способен прочесть мысли любой жизненной формы, чей мыслительный процесс схож с нашим, — объяснил Бентон. — Быть может, это не слишком этичная, но необходимая и ценная защита. Предупрежден — значит, вооружен, понимаете? — Он лукаво улыбнулся. — Робот прочел мысли Дорки.
— Что? — воскликнул Дорка, вставая. Ошеломленно огляделся, смутился и снова сел.
— Он сообщил, что нам грозит неопределенная, но явная опасность, — продолжил Бентон. — Что по сути вы — наши друзья, хотите и надеетесь ими быть, однако два слова превратят нас во врагов, с которыми следует поступить соответствующим образом. Если мы произнесем эти два слова, нам конец. Теперь-то мы знаем, что не произнесли этих слов, иначе ситуация сложилась бы совсем иначе. Мы выдержали испытание. Тем не менее я хочу знать кое-что. — Он наклонился вперед, пристально вглядываясь в собеседника: — Что это за слова?
Задумчиво потирая подбородок, совершенно не встревоженный услышанным, Леман сказал:
— Совет Фрейзера был основан на знании, которым он не мог с нами поделиться. Мы приняли его, не задавая вопросов, не ведая ни причин, ни мотивов, но понимая, что ему доступна инопланетная мудрость, которой мы не обладаем. Он посоветовал показать вам его гробницу, вещи и портрет. И если бы вы произнесли два слова…
— Какие? — перебил Бентон.
Леман закрыл глаза и произнес их, отчетливо, старательно, словно старинный символ веры.
Бентон откинулся на спинку стула. Ошеломленно посмотрел на Рэндла и Гибберта, которые в ответ уставились на него. Все трое были изумлены, потрясены.
Наконец Бентон спросил:
— Что это за язык?
— Какой-то земной, — заверил его Леман. — Родной язык Фрейзера.
— И что означают эти слова?
— Этого я вам сказать не могу, — ответил не менее озадаченный Леман. — Я не имею ни малейшего представления, что они означают. Фрейзер не открыл нам их смысла, а никто из нас не попросил объяснить. Мы все запомнили и заучили их как предупреждение, которое он нам оставил. Не более того.
— Я в тупике, — признался Бентон и почесал голову. — За всю мою грешную жизнь никогда их не слышал.
— Если эти слова с Земли, возможно, они слишком древние и теперь известны только какому-нибудь патлатому профессору мертвых языков, — предположил Рэндл. Задумался и добавил: — Однажды я слышал, что во времена Фрейзера космос называли «пустотой», хотя в нем полно различных форм материи и он вовсе не пуст.
— Быть может, это даже не древний земной язык, — заметил Рэндл. — А старинный косможаргон или архаичная косморечь.
— Повторите, — попросил Бентон.
Леман повторил. Два простых слова, из трех и двух слогов, и никто из землян никогда их не слышал.
Бентон покачал головой:
— Триста лет — это очень долго. Без сомнения, во времена Фрейзера эти слова были распространены. Но теперь они выброшены, погребены, забыты — забыты так давно и так основательно, что я даже не берусь предположить, что они означают.
— Я тоже, — согласился Гибберт. — Хорошо, что никто из нас не злоупотреблял образованием. Обидно, когда космонавт преждевременно ложится в могилу лишь потому, что запомнил устаревшие звуки.
Бентон поднялся.
— Что ж, нет смысла обсуждать то, что сгинуло навеки. Давайте поглядим, похожи ли местные бюрократы на земных. — Он посмотрел на Дорку: — Готовы вести нас?
На мгновение замявшись, Дорка смущенно спросил:
— Вы захватили с собой приспособление для чтения мыслей?
— Оно закреплено на корабле. — Бентон со смехом хлопнул Дорку по плечу. — Слишком здоровое, чтобы таскать в кармане. Не переживайте, ваши мысли в целости и сохранности.
Они вышли из гробницы и направились в центр Тафло, где гигантский серебристый шпиль правительственного здания устремлялся к багрянистому небу.
— «Гребаный ниггер»! — повторил Бентон запретные слова. — Я не понимаю. Можно с тем же успехом сказать «пфорнид акшум». Не менее осмысленная фраза.
— Полная белиберда, — согласился Гибберт.
— Белиберда, — повторил Рэндл. — Вроде бы ее называли ужасно забавным словом, давным-давно. Я видел его в книге. — Он задумался. — Точно, вспомнил. Абракадабра.
Перевод К. Егоровой.