Знай, о мой повелитель и корона головы моей, что, когда я поступил на службу в Каир по приказу нашего начальника Алам ад-Дина Санджара, у меня была отличная репутация и все сукины дети, висельники и шалавы боялись меня и бежали от меня как от заразы. И когда я проезжал верхом по городу, такие люди поглядывали на меня, а я их примечал, в то время как другие склонялись к земле и посылали мне свои почтительные саламы, приветствуя меня по дороге. А мне было дела до их жестов не больше, чем до мухи, которая вьется вокруг моего зебба. И я проезжал своим путем, не обращая на них внимания.

И вот однажды, когда я сидел во дворе вали, прислонившись спиной к стене, и думал о своем величии и важности, я вдруг увидел, как что-то тяжелое упало мне на колени прямо с неба как приговор Страшного суда. И это был полный и завязанный кошелек. И я взял его в руки, открыл и высыпал содержимое в складки своего платья. И я насчитал таким образом в нем сто драхм — ни одной больше, ни одной меньше. И я огляделся по сторонам, посмотрел и наверх, и вокруг себя, но так и не обнаружил никого, кто мог бы его бросить. И я сказал себе: «Хвала Господу, Царю царств, видимого и невидимого». И я спрятал кошелек у себя на поясе.

А на следующий день моя служба призвала меня на то же место, что и накануне, и я пробыл там некоторое время, и вдруг что-то тяжелое упало мне прямо на голову и привело этим в дурное настроение. И я гневно оглянулся и увидел, клянусь Аллахом, что это снова был полный кошелек, во всех отношениях брат первого, которому я предоставил убежище у своего сердца. И я отправил его погреться в то же место, чтобы он составил компанию своему старшему брату и был защищен от нескромных желаний. И как и накануне, я поднял голову и опустил ее, повернул направо и налево и покрутил ею во все стороны, но так и не сумел найти и следа отправителя этого очаровательного послания. И я спросил себя: «Ты спишь или бодрствуешь?» И я ответил себе: «Нет, ты не спишь, клянусь Аллахом! Ты бодрствуешь». И как ни в чем не бывало я поправил складки своего платья и с безразличным видом вышел из дворца, сплевывая через каждые несколько шагов.

Однако в третий раз я принял меры предосторожности. И действительно, как только я добрался до стены, где обычно нежился, любуясь собой, я растянулся на полу и, притворившись спящим, принялся храпеть с таким же шумом, как компания буйствующих верблюдов. И вдруг, о господин мой, я почувствовал руку на своем пупке, искавшую, уж не знаю что. И поскольку при этом обыске потерять я нечего мог, я позволил этой руке, о которой идет речь, проверить мой товар сверху донизу, и, когда я почувствовал, что она добралась до узкого пролива, я внезапно схватил ее, говоря:

— К чему это, о сестра моя?

И я поднялся со своего места, где лежал, открыв глаза и увидел, о господин мой, что обладательницей любопытной, украшенной бриллиантовыми перстнями руки, сбившейся с надежного направления на этом погибельном пути, оказалась дивная молодая девушка. И она смотрела на меня, смеясь, и была подобна ветке цветущего жасмина. И я сказал ей:

— Да будет легок твой путь, о госпожа моя! И купец, и его товар — твоя собственность. Скажи мне только, из какой клумбы появилась ты, о роза, из какого букета ты, о гиацинт, и из какого сада ты, о соловей, о самая желанная из девиц?

И, говоря так, я тем не менее удерживал ее за руку.

Тогда юница, не выказав никакого смущения ни жестом, ни голосом, сделала мне знак встать и сказала:

— О Муин, встань и следуй за мной, если хочешь знать, кто я и как меня зовут.

И я, не колеблясь ни минуты, как будто я знал ее давно или как будто я был ее молочным братом, встал и, поправив платье с тюрбаном, зашагал в десяти шагах позади нее, чтобы не привлекать к себе внимания, но при этом я ни на мгновение не спускал с нее глаз. И мы добрались таким образом в самый конец отдаленного тупика, где она сделала мне знак, что я могу приблизиться без опасения. И я подошел к ней, улыбаясь, и решил, не теряя времени даром, дать подышать свежим воздухом ребенку отца моего. И чтобы не показаться глупцом или разиней, я вытащил ребенка, о котором идет речь, и сказал ей:

— Он приветствует тебя, о госпожа моя!

Однако она презрительно посмотрела на меня и сказала:

— Верни его на место, о капитан Муин, потому что он уже надышался.

А я ответил, что слушаю и повинуюсь, и прибавил:

— Нет проблем, ты повелительница, и я подчиняюсь твоей воле. Однако, о дочь правил, раз уж тебя не искушают эти сладости и этот зебб с его начинкой, то зачем же ты одарила меня двумя полными кошельками, и пощекотала мне пупок, и привела меня сюда, в этот глухой тупик, столь благоприятный для всяких любовных дел и любовных нападений?

И она ответила мне:

— О капитан Муин, ты человек, которому я больше всего доверяю в этом городе, потому я и обратилась к тебе, предпочитая тебя любому другому! Но это совсем по другой причине, чем ты думал!

И я ответил:

— О госпожа моя, какова бы ни была эта причина, она принята. Говори, какую услугу ты требуешь от раба, которого ты купила за два кошелька по сто драхм?

А она улыбнулась и сказала мне:

— Ты проживешь долго! Знай же, капитан Муин, что я девушка, которая любит юницу. И эта любовь жжет меня изнутри пылающим огнем. И если бы у меня были тысяча языков и тысяча сердец, эта страсть, которая меня переполняет, не была бы ярче. Так вот, эта обожаемая мною юница — не кто иная, как дочь городского кади. И между ней и мной произошло то, что случилось. И в этом тайна любви. И между ней и мной был заключен договор страсти и даны обещания и клятвы любви, ибо она сгорает от меня с равным жаром. И никогда она не выйдет замуж, а меня никогда не коснется мужчина. И наши отношения длились довольно долго, и мы были неразлучны, вместе ели, и пили из одного кувшина, и спали в одной постели, пока однажды кади, ее отец, эта проклятая борода, не узнал о наших отношениях и не прервал их, полностью оградив свою дочь от меня. И он сказал мне, что сломает мне руки и ноги, если я еще хоть раз появлюсь у него в доме. И с тех пор я не могла видеть свою ненаглядную, которая, как я узнала позже, чуть не сошла с ума из-за нашей разлуки. И именно для того, чтобы облегчить мое сердце и вернуть ему некоторую радость, я и решилась прийти и найти тебя, о капитан, зная, что только от тебя я могу почувствовать облегчение и радость.

Но я, о господин мой, услышав эти слова несравненной стоявшей передо мной юницы, был удивлен до предела изумления, и я сказал себе: «О Аллах Всемогущий! С каких это пор юницы превращаются в юношей, а козлы — в коз?! Какая страсть и какая любовь могут быть страстью и любовью одной девушки к другой?! И как может огурец вырасти в одночасье вместе со всем своим содержимым на почве, непригодной для его выращивания?!» И я от удивления хлопнул в ладоши и сказал девушке:

— О госпожа моя, клянусь Аллахом! Я ничего не понимаю в деле твоей милости! Объясни мне все подробнее и с самого начала. Валлахи! Я никогда не слышал, чтобы лань вздыхала по лани, а курица — из-за курицы!

И она сказала мне:

— Молчи, о капитан, ибо в этом тайна любви и мало кто способен ее понять.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила приближение утра и скромно умолкла.

А когда наступила

ДЕВЯТЬСОТ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она продолжила:

И она сказала мне:

— Молчи, о капитан, ибо в этом тайна любви и мало кто способен ее понять. Тебе достаточно знать, что я рассчитываю на тебя, чтобы ты помог мне проникнуть в дом кади, тем самым ты купишь благодарность девушки, которая этого не забудет.

И я, услышав это, поразился до крайности и подумал: «Эй! Валлахи, о господин Муин, вот тебя и выбрали сводником одной девушки для другой! Такого приключения в истории сводничества еще не бывало! Однако нет проблем, ты можешь взять это на свою совесть!» И я сказал блистательной юнице:

— Голубка моя, твое дело весьма деликатное, и, хотя я не до конца его разумею, мое послушание в твоей власти, как и моя преданность. Но клянусь своей жизнью, как я могу быть тебе полезен во всем этом?!

Она же сказала:

— Облегчи мне доступ к моей обожаемой дочери кади!

И я ответил:

— Ой, ой! О моя горлица, где я, а где она, дочь кади, эта благословенная?! По правде говоря, расстояние, разделяющее нас, весьма велико!

А она сказала мне раздраженным тоном:

— О бедняга, не подумай, что я настолько лишена разума, чтобы знакомить тебя с дочерью кади. Нет, клянусь Аллахом! Я просто хочу, чтобы ты послужил мне посохом на моем пути хитрости и уловок. И я поняла, что только ты, о капитан, можешь сделать то, что я желаю!

И я ответил:

— Слушаю и повинуюсь! Я слепой и глухой посох в руках твоих, о ягненок мой!

Тогда она сказала мне:

— Так слушай и повинуйся! Этой ночью я пойду, разодетая, как павлин, в свои самые лучшие одежды и прикрытая так, чтобы никто, кроме тебя, не узнал меня, и сяду рядом с домом кади, отца моей возлюбленной. Тогда ты и стражники, которые находятся под твоим началом, привлеченные очаровательными ароматами, которые я буду испускать, подойдете ко мне. И ты почтительно спросишь меня: «Что ты делаешь в этот поздний час совсем одна на этой улице, о благородная дама?» А я тебе отвечу: «Валлахи, о доблестный капитан, я девушка из квартала при дворце, а мой отец — один из эмиров султана. Так вот, сегодня я вышла из нашего дома и района и отправилась в город, чтобы сделать кое-какие покупки. И как только я купила то, что хотела купить, и заказала то, что должна была заказать, я поняла, что опоздала, ибо, придя к нашему кварталу при дворце, я увидела, что его ворота уже закрыты. И тогда, надеясь найти кого-нибудь из моих знакомых, у кого можно было бы переночевать, я снова отправилась в город, но, к своему несчастью, никого не встретила. Жаль, что так получилось, ибо я, дочь знатных родителей, осталась без крова посреди ночи, и теперь я сижу на пороге этого жилища, которое, как мне сказали, принадлежит кади, чтобы его тень защитила меня. А с утра я вернусь к родителям, которые теперь должны считать меня мертвой или в лучшем случае потерявшейся». Тогда ты, о капитан Муин, пораскинешь умом и увидишь, что я действительно одета в богатую одежду, и подумаешь: «Нельзя мусульманину оставлять на улице такую красивую и молодую девушку, всю покрытую жемчугом и драгоценностями, ведь ее могут изнасиловать и ограбить негодяи. А если бы подобное случилось в округе, то я, капитан Муин, отвечал бы своей головой за такое покушение перед нашим хозяином султаном. Поэтому я должен так или иначе взять под свою защиту эту очаровательную особу, поставь рядом с ней одного из своих вооруженных людей, чтобы охранять ее до утра. Но было бы гораздо лучше — ибо я не очень доверяю своим стражам — выбрать без промедления какую-нибудь обитель почтенных людей, которые бы с честью приютили ее до утра. И клянусь Аллахом, я не вижу, где она могла бы переночевать лучше, чем в доме нашего господина кади, на порог которого привела ее судьба. Итак, я, капитан Муин, направлю ее к нему и, без сомнения, извлеку из этого пользу, не считая того, что эта юница, чьи глаза уже зажгли в моих недрах огонь, проникнется ко мне благодарностью». И, справедливо рассудив так, ты постучишь кольцом в дверь дома кади и введешь меня в его гарем. И таким образом я окажусь воссоединенной со своей возлюбленной. И мое желание будет удовлетворено. Вот таков мой план, о капитан, и таково мое объяснение. Уассалам!

Тогда я, о господин мой, ответил девушке:

— Да увеличит Аллах милости Свои, изливающиеся на твою голову, о госпожа моя! Это удивительный и простой в исполнении план, ибо разум — дар Воздаятеля.

Договорившись с нею о времени встречи, я поцеловал ее руку, и каждый из нас пошел своей дорогой.

И вот наступил вечер, затем время отдыха, затем время молитвы, и через несколько минут я вышел во главе своих людей, вооруженных обнаженными мечами, для ночного обхода. И, переходя из района в район, мы пришли около полуночи на улицу, где должна была находиться эта юница со своей странной любовью. И насыщенный, удивительный аромат, который я почувствовал, как только вошел в эту улицу, указал мне на ее присутствие. И вскоре я услышал звон браслетов на ее руках и лодыжках. И я сказал своим людям:

— Кажется, о сыны мои, я вижу там какую-то тень! Но какой насыщенный аромат!

И они стали осматриваться по сторонам, чтобы обнаружить его источник. А мы увидели красавицу, покрытую шелками и тяжелой парчой, которая наблюдала, как мы приближаемся, подавшись вперед и вся обратившись в слух. И я подошел к ней, как будто не узнавая, и обратился к ней, говоря:

— Что дама, красивая, нарядная, в драгоценностях, делает в столь поздний час совсем одна на этой улице? О госпожа моя, неужели ты не боишься ночи и прохожих?

На это она дала мне ответ, о котором мы накануне договорились, а я повернулся к своим людям, словно спрашивая их мнения. И они ответили мне:

— О командир наш, если хочешь, мы отвезем эту девушку в твой дом, где ей будет лучше, чем где-либо еще. И она будет тебе благодарна, мы в этом не сомневаемся, ибо она, конечно, богата, красива и вся в драгоценностях. И ты сделаешь с ней то, что сделаешь, а утром вернешь ее любящей матери.

И я крикнул им:

— Заткнитесь! Да укроет меня Аллах от ваших слов! Достоин ли мой дом принять дочь эмира?! И потом вы же знаете, что я живу далеко отсюда. Лучше всего было бы попросить для нее гостеприимства в районе кади, чей дом находится именно здесь.

И мои люди ответили, что слушают и повинуются, и стали стучать в дверь кади, которая тотчас же открылась.

И у входа, опираясь на плечи двух рабов-негров, появился сам кади. И после приветствий с обеих сторон я рассказал ему о деле и передал ему свою заботу о нем, в то время как юница стояла, завернувшись в свои вуали. И кади ответил мне:

— Пусть она будет здесь желанной! Моя дочь будет ухаживать за нею и следить, чтобы она была довольна.

И вот я вложил ему в руки этот опасный дар и доверил ему саму опасность. И он повел ее в свой гарем, а я пошел своей дорогой.

И вот на следующий день я вернулся к кади, чтобы забрать вверенную ему гостью, и сказал про себя: «Эй! Валлахи! Должно быть, эта ночь была благословенной для этих двух девушек! Но конечно, мои мозги так поизносились, что я никогда не узнаю, что произошло между этими двумя огненными газелями. Никогда я не слышал о подобном!» И, размышляя так, я пришел в дом кади и, как только вошел, наткнулся на шум, крики, перепуганных слуг и обезумевших женщин. И вдруг сам кади, этот белобородый шейх, бросился в мою сторону и крикнул мне:

— О, позор на твою голову! Ты привел в мой дом девушку, которая обобрала меня до нитки! Ты должен разыскать ее, иначе я пойду жаловаться султану, который заставит тебя напиться крови и узнать вкус смерти!

И когда я попросил его рассказать все подробности, он объяснил мне, перемежая слова с сильными междометиями, криками, угрозами и оскорблениями в адрес девушки, что ближе к утру та, кому он предоставил убежище по моей просьбе, исчезла, покинув его гарем, а вместе с ней исчез и его пояс, в котором было шесть тысяч динаров — все его состояние. И он добавил:

— Ты знаешь эту девушку, и поэтому именно от тебя я требую свои деньги!

А я, о господин мой, был так ошеломлен этим известием, что не мог вымолвить ни слова. И я прикусил край своей ладони и подумал: «О сутенер, вот ты в смоле и дегте! Где теперь ты и где она?!» Однако через некоторое время я заговорил и сказал кади:

— О господин наш кади, если все так случилось, то это должно произойти, того, что должно произойти, нельзя избежать. Дай мне всего три дня, чтобы выяснить, смогу ли я что-нибудь узнать об этой удивительной девушке. И если я не добьюсь успеха, тогда ты приведешь в исполнение свою угрозу.

И кади пристально посмотрел на меня и сказал:

— Даю тебе три дня, которые ты просишь!

И я вышел оттуда, глубоко задумавшись и говоря себе: «Нет, это невозможно! Ну конечно! Ты идиот и безмозглый болван! Ты собираешься найти во всем Каире девушку под вуалью?! Да и как искать ее в гаремах?! Туда же не проникнуть! Лучше уж проспать эти три дня, а наутро явиться к кади, чтобы доложить о своей виновности». И, решив поступить таким образом, я пошел домой и растянулся на своей циновке, где провел три данных мне дня, отказываясь выходить на улицу.

Однако я не мог скрыться и ничего не мог поделать со своими мыслями. И вот по истечении назначенного срока я встал и вышел, чтобы идти к кади. И, склонив голову, я уже приближался к судилищу своему, когда, проходя по улице, расположенной неподалеку от особняка кади, вдруг увидел за полуоткрытым решетчатым окном юницу скорби моей. И она посмотрела на меня, смеясь, и сделала мне знак, означавший: «Поднимайся скорее!» И я поспешил воспользоваться этим приглашением, к которому была привязана жизнь моя, в мгновение ока оказался у нее и, позабыв даже о приветствии, сказал ей:

^{И у входа, опираясь на плечи двух рабов-негров, появился сам кади.}

— О сестра моя! Это ты! А я должен был крутиться и искать тебя по всем уголкам города! Ах, в какое дурное дело ты меня втянула! Клянусь Аллахом! Ты заставляешь меня идти по дороге красной смерти![7]

И она подошла ко мне, обняла меня, прижала к груди своей и сказала:

— Как, будучи капитаном Муином, можешь ты испытывать такой страх?! И не рассказывай мне ничего о том, что с тобой случилось, потому что я и так все знаю. Но поскольку мне легко вытащить тебя из этой беды, я ждала, чтобы сделать это, до последнего момента. И именно для того, чтобы спасти тебя, я и позвала тебя, хотя могла легко позволить тебе продолжить свой путь к безоговорочному осуждению.

И я поблагодарил ее и не мог, поскольку она была очаровательна, удержаться от того, чтобы не поцеловать ее руки — причину моего бедственного положения.

И она сказала мне:

— Будь спокоен и уйми свое волнение, потому что с тобой не случится ничего плохого! Впрочем, вставай и смотри!

И она взяла меня за руку и ввела в комнату, где стояли два сундука, наполненные украшениями и драгоценными камнями: рубинами, алмазами, сапфирами и другими, а также редкими и роскошными предметами.

Потом открыла другой сундук, который оказался полон золота, и, поставив его передо мною, сказала:

— Ну вот, если хочешь, можешь взять из этого сундука те шесть тысяч динаров, что пропали из пояса этого проклятого кади, отца моей возлюбленной. Но знай, о капитан, что можно сделать кое-что получше, чем просто вернуть деньги этому несчастному бородачу. К тому же эти деньги я отобрала у него только для того, чтобы он умер от ярости, ведь я знаю, насколько он скуп и как трясется над своим добром. И поступила я так не из корысти, ведь я богата, а богатые, как я, не крадут ради кражи. К тому же дочь его прекрасно знает, что я нанесла ему этот удар только для того, чтобы ускорить судьбу его. Во всяком случае, вот мой план, как покончить с ним и лишить рассудка этого старого козла. Прислушайся к моим словам и запомни их. — Она замолкла на мгновение, а потом сказала: — Так вот, ты сейчас же пойдешь к кади, который, должно быть, ждет тебя, подпрыгивая от нетерпения, и скажешь ему: «Господин кади, честно говоря, я провел эти три дня, разыскивая по всему городу ту молодую девушку, которой по моей просьбе ты предоставил на одну ночь убежище и которую теперь обвиняешь в краже у тебя шести тысяч золотых динаров. Но я, капитан Муин, точно знаю, что эта женщина не выходила из твоего жилища, с тех пор как вошла в него, потому что, несмотря на расследования наших людей и начальников стражи других районов, мы не нашли ни следа ее, ни тени ее. И ни одна из шпионок, которых мы отправили в гаремы, не получила о ней известий. А ты, сиди кади[8], пришел к нам и заявил, что молодая девушка обокрала тебя, однако это утверждение нужно будет доказать, ибо я не знаю, — клянусь Аллахом! — быть может, в этом необыкновенном деле эта молодая девушка оказалась в твоем доме жертвой какого-то покушения или, по крайней мере, недоброй махинации. И поскольку наши розыски показали, что ее нет в городе, было бы полезно, о господин кади, произвести обыск в твоем доме, чтобы проверить, не найдутся ли там следы этой потерявшейся, и убедиться, верно мое предположение или неверно. Но лишь Аллах знает все лучше всех!» И таким образом, о капитан Муин, — продолжала удивительная девушка, — из обвиняемого ты станешь обвинителем. И кади увидит, как мир почернеет перед глазами его, и придет в великий гнев, и лицо его будет как красный перец, и он воскликнет: «Как ты посмел, о Муин, делать такие предположения?!» Но не обращай на это никакого внимания и сразу начинай обыск. И потом, если будет доказано, что ты неправ, наказание твое султаном будет только более заслуженным. Итак, ты в сопровождении своих людей и при свидетелях проведешь обыск в доме. И конечно, ты меня не найдешь. И когда ты таким образом, сначала безрезультатно, обыщешь террасу, потом комнаты, сундуки и шкафы, ты опустишь голову, и, охваченный жестоким смущением, начнешь причитать и извиняться. И в это время ты окажешься на кухне дома кади. Тогда ты как нарочно посмотришь на дно большого кувшина для масла, крышку которого приподнимаешь, и воскликнешь: «Эй, минуточку внимания! Я что-то там вижу». И ты сунешь руку в кувшин и нащупаешь там что-то вроде узла с одеждой. И ты поднимешь его и увидишь, и все помощники увидят вместе с тобою мою вуаль, рубашку, шальвары и остальную одежду. И все это будет испачкано запекшейся кровью. При виде сего ты восторжествуешь, а кади смутится, и цвет лица у него станет желтым, и кости его застучат, и он рухнет на землю и, может быть, даже умрет. И если он не умрет от удара, он приложит все усилия, чтобы его имя не было замешано в эту странную авантюру, иначе он погиб. И он купит твое молчание золотом. Вот чего я желаю тебе, о капитан Муин!

Из этой речи я понял, какой замечательный план она придумала, чтобы отомстить кади. И я восхитился ее гениальным умом, хитростью и сообразительностью. И я почувствовал огромное облегчение и был ошеломлен, и у меня закружилась голова от всего услышанного. И я не стал задерживаться, решив следовать озвученному плану. И тогда я поцеловал ее руку, а она сунула мне кошелек с сотней динаров и сказала:

— Это на твои сегодняшние расходы, о мой повелитель. Но — иншаллах — скоро ты увидишь великодушие своей покровительницы.

И я горячо поблагодарил ее, и поскольку я был покорен ею, то не смог удержаться, чтобы не сказать:

— Клянусь жизнью твоей, о госпожа моя, когда это дело закончится, к твоему удовлетворению, не согласишься ли ты выйти за меня замуж?

Но она рассмеялась и сказала мне:

— Но ты забываешь, о капитан Муин, что я уже замужем и связана обещаниями, верой и клятвой с той, которая владеет моим сердцем. Но только Аллах знает будущее! И ничего не случится, кроме того, что должно произойти. Уассалам!

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и, преисполненная скромности, не проговорила больше ни слова.

А когда наступила

ДЕВЯТЬСОТ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Но ты забываешь, о капитан Муин, что я уже замужем и связана обещаниями, верой и клятвой с той, которая владеет моим сердцем. Но только Аллах знает будущее! И ничего не случится, кроме того, что должно произойти. Уассалам!

И я вышел из ее дома, благословив ее, и без промедления отправился со своими людьми к кади, который, как только увидел меня, воскликнул:

— Бисмиллах![9] Вот мой должник! И где же мои деньги?

И я ответил:

— О господин кади, моя голова — ничто рядом с головой кади, и у меня нет никого, кто поддерживал бы меня на высоком посту. Но очевидно, что закон на моей стороне.

И разъяренный кади крикнул мне:

— Что ты имеешь в виду?! Так ты думаешь, что можешь оправдаться или избежать того, что тебя ждет, коль скоро ты не нашел эту девушку и мое имущество?! Эй, клянусь Аллахом! Между законом и тобой расстояние немалое!

Тогда я пристально посмотрел ему в глаза и рассказал удивительную историю, которую услышал и которая из обвиняемого сделала меня обвинителем. И эффект от нее оказался именно таким, как и ожидала молодая девушка, ибо кади от негодования увидел, что мир почернел пред очами его, и грудь его наполнилась великим гневом, и лицо его стало подобно красному перцу, и он воскликнул:

— Что ты такое говоришь, о самый наглый из служивых?! Разве ты не боишься делать такие предположения обо мне передо мной и в моем доме?! Но пусть, ведь это не имеет значения! Раз уж у тебя появились такие подозрения, ты можешь немедленно произвести обыск! И когда будет доказано, что ты поступил неосмотрительно, тогда твое наказание султаном будет еще более суровым!

И, говоря так, он стал похож на раскаленный докрасна котелок, в который налили холодной воды.

Тогда мы вторглись в его дом и обыскали его повсюду, во всех закоулках, сверху донизу, не пропустив ни одного сундука или шкафа. И в разгар этих поисков я не преминул заметить, как из комнаты в комнату убегала, чтобы скрыться от посторонних взглядов, очаровательная газель, в которую была влюблена моя спасительница. И я подумал: «Валлахи! Бисмиллах! Имя Аллаха на ней и вокруг нее! Какая стройность и какая гибкость! Какая элегантность, красота! Благословенна грудь, вскормившая ее, и хвала Творцу, Который отлил ее в форму совершенства!» И я начал понимать, как такая юница могла покорить другую, похожую на нее, и подумал: «Бутон розы иногда склоняется к бутону розы, а нарцисс — к нарциссу». И я был настолько доволен этим своим открытием, что мне захотелось без промедления познакомиться с этой изумительной юницей, чтобы она похвалила меня и не сочла лишенным проницательности и тонкой наблюдательности.

И вот мы добрались наконец до кухни в сопровождении разъяренного как никогда кади, не обнаружив ничего подозрительного и не найдя ни следов, ни останков девушки. Тогда я по указанию моей учительницы сделал вид, что сильно устыжен своим необдуманным поступком, и я извинился перед кади, который злорадствовал, видя мое смущение. Но все это было сделано лишь с целью скрыть подготовленный мною удар. А бородатый кади не преминул попасться в подготовленную для него паучью сеть и уже был готов обрушиться на меня, чтобы насладиться своим триумфом. И он сказал мне:

— Ну что же, наглый и лживый сукин сын, лжец и сын лжеца, во что превратились теперь твои угрозы, обвинения и оскорбительные подозрения?! Но будь спокоен, скоро увидишь, чего стоит неуважение к городскому кади!

А я тем временем прислонился к огромному кувшину для масла, с которого была снята крышка, и у меня при этом кружилась голова и был кающийся вид. Но вдруг я поднял голову и воскликнул:

— Клянусь Аллахом! Не знаю почему, но я чувствую, что из этого кувшина исходит запах крови! — И я заглянул в кувшин, погрузил в него руку, сказал: — Аллах акбар! Бисмиллах! — и вынул завязанную узлом и испачканную кровью одежду, которую бросила в этот кувшин, перед тем как исчезнуть, юница. И там была ее вуаль, туфли, платок с головы, рубашка, шальвары и другое белье, не помню уж какое, и все окровавленное.

При виде этого кади, как и ожидала юница, растерялся и оцепенел, и цвет лица его стал желтым, и кости его затряслись, и он рухнул на пол в обмороке, склонив голову между ног.

А я, как только он пришел в себя, не преминул восторжествовать при таком повороте событий и сказал ему:

— Ну, сиди кади, кто из нас теперь лжец, а кто говорил правду? Хвала Аллаху! Кажется, я был совершенно прав, предполагая, что ты сам совершил так называемое ограбление, свалив все на эту молодую девушку! Что же ты наделал со своею мудростью и законопослушанием?! Как ты, такой богатый и живущий по закону, пошел против собственной совести, дав убежище бедной девушке, чтобы ограбить и убить ее, после того как, вероятно, изнасиловал ее самым худшим образом?! Вот как это было, клянусь моей жизнью! И я должен без промедления донести нашему господину султану об этом ужасном преступлении. Ибо я исполняю свой долг, и если от меня что-то остается скрытым, то я непременно узнаю об этом тем или иным образом, иначе я потеряю свое место и голову.

А несчастный кади стоял передо мною оцепеневший, с широко открытыми глазами, делая вид, что ничего не слышит и не понимает, что происходит. И, полный смятения и тоски, он оставался неподвижным и был похож похожим на мертвое дерево. Ибо его сознание погрузилось во тьму, и он уже не мог отличить правую руку от левой, а истину от лжи. И когда он немного пришел в себя от изумления, он сказал мне:

— О капитан Муин, это такое темное дело, что его может понять только Аллах! Однако если ты не захочешь рассказывать о нем, ты не пожалеешь!

И, сказав это, он принялся окружать меня вниманием и почтением. И он вручил мне мешочек, в котором было столько золотых динаров, сколько он потерял. И таким образом он купил мое молчание и погасил огонь, который мог его сжечь.

Тогда я простился с кади, который остался уничтоженным, и пошел рассказать о случившемся юнице, которая приняла меня, смеясь, и сказала:

— Уверена, что он этого не переживет!

И в самом деле, о господин мой, не прошло и трех дней, как я узнал о том, что кади умер от разлива желчи. И когда я не преминул навестить свою знакомую юницу, чтобы сообщить ей о случившемся, ее служанки сказали мне, что их госпожа только что уехала с дочерью кади в имение близ города Танты, на Ниле, которым она владела. И я, дивясь этому и так и не поняв, как могли эти две газели наигрывать любовные мелодии без кларнета, сделал все возможное, чтобы отправиться по их следам, но не преуспел в этом. И с тех пор я жду, что когда-нибудь они захотят поделиться со мною своими новостями и прояснить мне это дело, столь трудное для понимания моего.

Это моя история, о господин мой султан, и это самое необычное приключение, случившееся со мною, с тех пор как я исполняю обязанности, которые ты возложил на меня.

И когда начальник стражи Муин ад-Дин закончил эту историю, второй начальник стражи подошел к султану Бейбарсу и после поклонов и пожеланий здоровья сказал:

— О господин наш султан, я расскажу тебе о приключении, которое произошло со мной и которое, если пожелает Аллах, заставит твое сердце биться чаще и расширит грудь твою.