Мне рассказывали, о царь времен, что однажды в Дамаске на троне восседал халиф из рода Омейядов[60], который имел визиря — человека, одаренного мудростью, знаниями и красноречием, который, прочитав все древние книги, летописи и сочинения поэтов, сохранил в памяти все, что прочел, и умел, когда надо, рассказывать своему господину истории, делавшие жизнь его приятной, а время — восхитительным. И вот однажды, увидав, что халиф, его хозяин, испытывает некоторую скуку, он решил развлечь его и сказал ему:

— О господин мой, ты часто спрашивал меня о событиях жизни моей и о том, что случилось со мною до того, как я стал рабом твоим и визирем при твоей власти. И до сих пор я всегда отказывался, боясь показаться назойливым или самодовольным, и предпочитал рассказывать тебе о том, что случилось с другими, а не со мною. Но сегодня я хочу, хотя приличия и запрещают нам рассказывать о себе, поведать тебе об удивительном приключении, которое ознаменовало всю жизнь мою и благодаря которому я должен был дойти до порога твоего величия.

И, увидав, что хозяин его уже полон внимания, визирь поведал ему свою историю, начав ее так:

— Я родился, о мой повелитель и корона на голове мой, в этом блаженном городе Дамаске от отца, которого звали Абдаллах и который был одним из самых уважаемых купцов во всей стране Шам. И он ничего не жалел для моего образования, ибо я получал уроки от самых сведущих учителей, знатоков теологии, юриспруденции, алгебры, поэзии, астрономии, каллиграфии, арифметики и традиций нашей веры. И еще меня научили всем языкам, на которых говорят друг с другом люди на землях владычества твоего от моря и до моря, чтобы, если я когда-нибудь из любви к путешествиям начну странствовать по миру, это могло послужить мне в землях обитаемых. И помимо всех диалектов нашего языка, я узнал языки персов, греков, татар, курдов, индийцев и китайцев. И мои преподаватели смогли научить меня всему этому таким образом, что я запомнил все, чему учился, и меня ставили в пример нерадивым школярам.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ НОЧЬ

и Шахерезада уже приготовилась рассказывать дальше, маленькая Доньязада встала с ковра, на котором она лежала, обняла свою сестру и сказала ей:

— О Шахерезада, прошу тебя, поспеши рассказать нам историю, которую ты начала, а именно историю принцессы Зулейки!

И Шахерезада ответила:

— От всего сердца, с удовольствием и в угоду этому великодушному повелителю, одаренному столь хорошими манерами!

И она сказала:

И визирь царя Дамаска так продолжил рассказ для своего господина:

— Когда, о господин мой, благодаря урокам моих учителей я узнал все науки своего времени, а также диалекты нашего языка и языки персов, греков, татар, курдов, индийцев и китайцев и благодаря превосходному методу моих учителей сохранил в памяти все, что узнал, мой отец, успокоенный судьбой моей, без горечи увидел, как для него, как и каждого существа, приближается предписанное время срока его жизни. И прежде чем преставиться в милости Господа своего, он подозвал меня к себе и сказал мне:

— О сын мой, скоро разлучница оборвет нить моей жизни и ты останешься без наставника в море событий. Однако я утешаюсь тем, что, оставляя тебя в одиночестве, думаю, что благодаря полученному образованию ты сумеешь ускорить приближение благоприятных дней судьбы твоей. Однако, о дитя мое, никто из сынов Адама не может знать, что ждет его в будущем, и никакая предосторожность не может предотвратить решений, обозначенных в книге судьбы. Если же, о сын мой, настанет день, когда время повернется против тебя и твоя жизнь окрасится в черный цвет, тебе остается только выйти в сад этого дома и повеситься на ветке старого дерева, которое тебе хорошо знакомо. И это избавит тебя от злого рока.

И, произнеся эти странные слова, отец мой умер в покое, предоставив себя Господу и не успев сказать мне больше ни слова о подобном совете. И я во время похорон и в дни траура не упускал случая поразмышлять над такими необычными словами мудрого и почитавшего Аллаха человека, каким был мой отец на протяжении всей жизни его. И я беспрестанно спрашивал себя: «Как же так вышло, что отец мой вопреки предписаниям святой книги посоветовал мне смерть через повешение в случае неудач, вместо того чтобы полагаться на заботу Повелителя всех созданий? Это нечто выходящее за рамки моего понимания».

Затем постепенно воспоминание об этих словах стерлось из моей памяти, поскольку я любил веселье и траты, ведь, как только увидел себя владельцем немалого наследства, которое стало моей собственностью, я не замедлил начать потакать всем своим склонностям. И я прожил много лет в безумии и блуде, так что в конце концов проел все свое достояние, и однажды я проснулся нищим и голым, словно вышедшим из чрева своей матери. И я сказал себе, кусая пальцы:

— О Хасан, сын Абдаллаха, ты обрек себя на страдания по своей собственной вине, а не по велению времени. И у тебя не осталось ничего, кроме этого дома с этим садом. И ты будешь вынужден продать их, чтобы продержаться еще какое-то время. После чего ты вынужден будешь попрошайничать, потому что твои друзья откажутся от тебя, и никто не даст денег в долг тому, кто своими руками разорил дом свой.

И тут мне вспомнились последние слова отца моего, которые я на сей раз счел разумными, сказав себе: «Воистину, лучше умереть повешенным, чем просить милостыню на дороге».

И, подумав так, я взял толстую веревку и спустился в сад. И, решив повеситься, я направился к тому дереву, о котором шла речь, увидал крепкую ветку и, чтобы добраться до нее, положил два больших камня у подножия старого дерева. Затем я привязал к ветке веревку, а на другом ее конце сделал петлю, просунул в нее шею и, прося прощения у Аллаха за мой поступок, повис в воздухе над двумя камнями. И я уже размахивал руками, когда ветка, поддавшись под моим весом, хрустнула и оторвалась от ствола. И я упал вместе с ней на землю прежде, чем жизнь покинула мое тело.

И когда я пришел в себя от обморока и понял, что не умер, я был очень огорчен тем, что потратил столько усилий зря и решил довести это дело до конца. И уже встал, чтобы повторить свое преступное деяние, когда увидел, как с дерева упал камешек, и я увидел, что этот камешек горит на земле, как раскаленный уголек. И к своему удивлению, я заметил, что там, где только что произошло мое падение, земля была усыпана этими блестящими камешками и что они всё еще падали с дерева, точно из того самого места, где обломилась ветка. И я поднялся на два большие камня и присмотрелся к месту обрыва ветки. И увидел я, что в том месте ствол был не сплошной, а со впадиной и из нее выпадали те камешки, которые были бриллиантами, изумрудами и другими самоцветами всех цветов.

При виде этого, о мой повелитель, я понял истинный смысл слов отца моего и их истинную ценность, сообразив, что отец отнюдь не советовал мне убить себя, а лишь просто повиснуть на этой главной ветке дерева, заранее зная, что она поддастся под моим весом и откроет сокровище, которое он сам спрятал в ожидании плохих дней для меня в выдолбленном стволе старого дерева.

И мое сердце екнуло от радости, я побежал в дом за топором и увеличил образовавшееся отверстие. И я обнаружил, что весь огромный ствол старого дерева дуплист и до основания заполнен рубинами, бриллиантами, бирюзой, жемчугом, изумрудами и всеми видами земных и морских самоцветов.

Тогда я, прославив Аллаха за Его благодеяния и благословив в своем сердце память об отце моем, чья мудрость предвидела мои глупости и предназначила мне это неслыханное спасение, возненавидел свою прежнюю жизнь и привычку к разврату и расточительности, и я решил стать достойным и уравновешенным человеком. Во-первых, я не хотел больше жить в городе, который был свидетелем моих выходок, и я решил отправиться в Персидское царство, где меня привлекал непобедимым влечением знаменитый город Шираз, о котором я часто слышал от отца как о городе, в котором собраны все изящество духа и вся прелесть жизни. И я сказал себе: «О Хасан, в этом городе Ширазе ты устроишься торговцем самоцветами и познакомишься с самыми замечательными людьми на земле! И поскольку ты умеешь говорить по-персидски, тебе это не составит труда».

И я тут же сделал то, что решил сделать. И Аллах послал мне безопасную дорогу, и вскоре после долгого путешествия я беспрепятственно добрался до города Шираза, где правил тогда великий царь Сабур-шах.

И я добрался до самого лучшего в городе хана, где снял хорошую комнату. И, не тратя времени на отдых, я сменил свою дорожную одежду на новую, очень красивую и отправился бродить по улицам и базарам этого великолепного города.

И вот когда я только вышел из большой украшенной изразцами мечети, красота которой тронула мое сердце и вызвала у меня молитвенный экстаз, я увидел визиря из числа визирей царя Сабур-шаха, который вышел вместе со мной. И он тоже увидел меня и остановился передо мною, созерцая меня, словно я был каким-то ангелом. Потом он подошел ко мне и сказал:

— О прекраснейший из юношей, из какой ты страны? Ибо я вижу по твоему одеянию, что ты чужестранец в нашем городе.

И я ответил, кланяясь:

— Я из Дамаска, о господин мой, и пришел в Шираз, чтобы поучиться кой-чему у его жителей.

И визирь, услышав мои слова, просиял и, обняв меня, сказал мне:

— Какие прекрасные слова на устах твоих, о сын мой! Сколько тебе лет?

Я же отвечал:

— Я раб твой шестнадцати лет!

И он еще больше просиял, потому что был потомком друзей Лута[61], и сказал мне:

— Это прекрасный возраст, о дитя мое! Это прекрасный возраст! И если у тебя нет других дел, пойдем со мной во дворец, и я представлю тебя нашему царю, который любит красивые лица, и он назначит тебя одним из своих дворецких! И конечно же, ты станешь их славой и их главой!

И я ответил ему:

— Слушаю и повинуюсь!

Тогда он взял меня за руку, и мы пошли вместе, беседуя о том о сем. И он очень удивился, услышав, как я легко и чисто говорю на персидском языке, который не был моим родным. И он дивился моему виду и манерам. И он сказал мне:

— Клянусь Аллахом! Если все юноши Дамаска похожи на тебя, то этот город — часть рая, а часть неба над Дамаском — сам рай!

И мы пришли таким образом во дворец царя Сабур-шаха, к которому он ввел меня и который действительно улыбнулся, увидав меня, и сказал:

— Приветствую тебя, о чужестранец из Дамаска, в моем дворце! — И он спросил меня: — Как зовут тебя, о прекрасный юноша?

И я ответил:

— Я раб твой Хасан, о царь времен.

И, услыхав от меня такой ответ, он расцвел от удовольствия и сказал мне:

— Ни одно имя не подходит лучше к такому лицу, как у тебя, о Хасан! — и добавил: — Назначаю тебя своим дворецким, чтобы глаза мои каждое утро радовались при виде тебя!

А я поцеловал руку царя и поблагодарил его за проявленную ко мне доброту. И визирь увел меня, заставил снять одежду и собственноручно облачил меня в одеяние придворного. И он дал мне первый урок, как следует одеваться при дворе, и объяснил обязанности дворецкого. И я не знал, как выразить ему свою благодарность за все его внимание. И он взял меня под свою опеку, и я стал его другом. И все остальные придворные, которые были молоды и очень красивы, со своей стороны, тоже стали моими друзьями. И моя жизнь представлялась восхитительной в этом дворце, который и без того дарил мне столько радости и обещал столько нежных удовольствий.

Тем не менее до той поры, о господин мой, ни одной женщины не было в моей жизни, однако вскоре ей предстояло появиться, и вместе с ней моя жизнь должна была осложниться.

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Тем не менее до той поры, о господин мой, ни одной женщины не было в моей жизни, однако вскоре ей предстояло появиться, и вместе с ней моя жизнь должна была осложниться.

И я должен сказать тебе, о господин мой, что визирь царя Сабур-шаха, мой покровитель, сказал мне еще в первый день: «Знай, мой дорогой, что всем дворецким двенадцати палат, а также всем дворцовым сановникам, офицерам и гвардейцам запрещено бродить ночью по дворцовым садам после определенного часа. С этого часа только женщины гарема могут приходить туда подышать свежим воздухом и поболтать между собой. А если кого-то, на его несчастье, застигнут в саду в этот час, он рискует головой своей». И я пообещал себе никогда так не рисковать.

Так вот однажды вечером, в прохладу, когда воздух был особенно сладок, я позволил себе уснуть на садовой скамейке. И я не знаю, как долго я пролежал. И во сне я слышал женские голоса, которые говорили: «О! Это ангел! Это ангел! Ангел! О! Какой он красивый! Какой он красивый! Какой красивый!» И я вдруг проснулся, но не увидел ничего, кроме темноты. И я понял, что это был только сон. И еще я понимал, что, если бы меня застали в этот час в садах, я рисковал бы потерять голову свою, несмотря на дружеские чувства, которые я вызывал у царя и его визиря. И, огорченный этой мыслью, я решительно вскочил, чтобы убежать во дворец, прежде чем меня заметят в этих запретных местах. Но вот из тени и тишины вдруг возник женский голос, который насмешливо сказал мне:

— Куда ты? Куда же ты, о проснувшийся красавец?

А я, еще более взволнованный, чем если бы за мной гнались все стражи гарема, хотел унести оттуда свои ноги и думал только о том, чтобы побыстрее добраться до дворца. Но прежде чем я успел сделать несколько шагов, я увидел на обочине аллеи в свете луны, вынырнувшей из-за облака, стоящую передо мной девушку невероятной красоты и белизны, и она улыбалась мне своими двумя большими глазами влюбленной газели. И тело ее было величественно, а пропорции его царственно совершенны. И луна, сиявшая на небе Аллаха, была менее яркой, чем ее лицо.

И я, оказавшись перед этим существом, вероятно сошедшим с небес, не мог сделать ничего другого, кроме как остановиться. И, полный растерянности, я опустила глаза и застыл в почтительном поклоне.

И она сказала мне своим мягким голосом:

— Куда ты так спешил, о свет глаз моих? И кто же заставил тебя так бежать отсюда?

И я ответил:

— О госпожа моя! Если ты из этого дворца, тебе, безусловно, известны причины, побуждающие меня так поспешно удаляться из этих мест. Ведь ты должна знать, что мужчинам запрещено задерживаться в садах в определенные часы и что нарушение этого правила грозит потерей головы. Поэтому оставь меня, о милостивая госпожа! Позволь пройти, прежде чем охранники заметят меня!

А молодая девушка, продолжая смеяться, сказала мне:

— О ветерок сердца, отступать поздно! Часы, о которых ты говоришь, давно прошли. И вместо того чтобы искать спасения, тебе лучше провести здесь остаток ночи, которая станет для тебя благословенной ночью.

Но я, еще более взволнованный и дрожащий, чем когда-либо, думал только о бегстве, и я плакал, говоря:

— О моя драгоценная госпожа! О дочь добрых людей, кем бы ты ни была, не приближай своими прелестями мою гибель!

И я хотел убежать, но она остановила меня, протянув левую руку, а правой откинула вуаль и сказала мне, перестав смеяться:

— Вот, посмотри на меня, юный глупец, и скажи мне, каждую ли ночь ты можешь встретить кого-нибудь красивее или моложе меня? Мне едва исполнилось восемнадцать, и никто меня еще не касался. Что же до лица моего, которым невозможно не залюбоваться, то никто, кроме тебя, не мог польстить себе тем, что видел его. Поэтому ты жестоко возненавидел бы себя, если бы позволил убежать от меня.

И я сказал ей:

— О госпожа моя! Твоя красота подобна полной луне, и, хотя ревнивая ночь крадет из моих глаз часть твоих прелестей, того, что я вижу, достаточно, чтобы быть очарованным! Но войди на минутку в мое положение, и ты увидишь, как оно печально и неопределенно.

И она ответила:

— Я согласна с тобою, о ядро сердца моего, что твое положение неопределенно, но неопределенность эта проистекает не из-за опасности, которой ты подвергаешься, а благодаря самому предмету, ее вызывающему, ведь ты не знаешь, кто я такая и каково мое положение во дворце. Что же касается опасности, которой ты подвергаешься, то она была бы реальной для любого другого, кроме тебя, поскольку я беру тебя под свою защиту и опеку. Так скажи мне, как тебя зовут, кто ты и каковы твои обязанности во дворце.

И я ответил:

— О госпожа моя, я Хасан из Дамаска, новый дворецкий царя Сабур-шаха и любимец визиря царя Сабур-шаха.

И она воскликнула:

— Ах! Так это ты тот красавец Хасан, который вскружил голову этому потомку друзей Лута! Это мое счастье, что в эту ночь ты здесь со мною один! О мой милый! Пойдем, дорогой, пойдем! И перестань отравлять минуты сладости и благодати мучительными размышлениями!

И, заговорив так, красавица насильно притянула меня к себе, и прижалась своим лицом к моему, и страстно приложила свои губы к моим губам. И я, о господин мой, хотя такое приключение случилось со мной впервые, почувствовал при этом прикосновении, как яростно живет во мне дитя моего отца, и я, обняв юницу, обмякшую в моих руках, поцеловал ее и вытащил свое дитя, поднеся его к ее гнезду. Но при виде этого, вместо того чтобы, загоревшись, задвигаться, красавица вдруг отпрянула и грубо оттолкнула меня, издав испуганный возглас. И едва я успел вернуть малыша на место, тотчас увидел, как из зарослей роз выбежало десять юниц, которые подбежали к нам, хохоча в голос.

И по их виду, о мой повелитель, я понял, что они всё видели и всё слышали и что молодая особа, о которой идет речь, забавлялась на мой счет и использовала меня только в насмешку, с очевидной целью рассмешить своих спутниц. И к тому же в мгновение ока все девушки оказались вокруг меня, и они смеялись и прыгали, как прирученные лани.

И, смеясь, они смотрели на меня глазами, полными озорства и любопытства, и, перебивая друг друга, говорили той, которая первая заговорила со мной:

— О сестра наша Каирия, ты преуспела! О, как ты преуспела!

— Каким он был красивым ребенком!

— И таким живым!

— И шустрым!

— И возбужденным!

— И галантным!

— И очаровательным!

— И большим!

— И он хорошо себя чувствовал!

— И бравым!

— И удивительным!

— И царственным!

И тут они все разразились хохотом и долго смеялись, а я был на грани смущения и растерянности. Ибо за всю жизнь свою, о господин мой, я не смотрел прямо женщине в лицо и не находился в женском обществе. А все они были дерзкими и нахальными, и о примерах такой нескромности я никогда не слышал. И я оставался там среди их веселья, сбитый с толку, пристыженный и с вытянувшимся носом, как последний глупец.

Но тут вдруг из зарослей роз вышла, как луна на рассвете, двенадцатая отроковица, появление которой неожиданно прекратило все хихиканья и насмешки. И красота ее была столь велика, что заставляла склоняться на ее пути стебли цветов. И она подошла к нашей группе, которая расступилась при ее приближении, и, внимательно посмотрев на меня, сказала:

— Воистину, о Хасан из Дамаска, твоя дерзость — великая дерзость, и твое покушение на юницу, которую ты здесь встретил, заслуживает наказания. Но клянусь своей жизнью! Как жаль мне твою молодость и красоту!

Тогда юница, которая была причиной всей этой истории и которая называла себя Каирией, подошла, поцеловала руку говорящей и сказала ей:

— О госпожа наша Зулейка, клянусь твоей драгоценной жизнью! Прости ему его поползновение, которое является лишь доказательством его порывистости! Его судьба в твоих руках! Неужели мы должны оставить его или же нам следует прийти на помощь этому прекрасному нападающему, этому совершителю покушений на юных девственниц?!

При этом та, которую звали Зулейкой, на мгновение задумалась и ответила:

— Ну что ж, на сей раз мы прощаем его, раз ты сама, перенесшая его покушение, ходатайствуешь за него! Да будет спасена его голова и да будет избавлен он от опасности, в которой очутился! И даже надо, чтобы он запомнил девушек, которые над ним потешались, и мы постараемся, чтобы приключение этой ночи закончилось для него немного приятнее, поэтому давайте возьмем его с собой и впустим в наши личные покои, которые до сих пор никто из мужчин не нарушал своим присутствием!

И, сказав это, она сделала знак одной из девушек и ее спутницам, которые тотчас же исчезли под кипарисами, чтобы через мгновение вернуться, неся в руках отрез шелка. И она разложила у ног моих эти шелка, которые превратились в прелестное женское платье, и все они помогли мне облачиться в эту одежду. И, замаскированный таким образом, я смешался с их группой, и, пробравшись через заросли, мы добрались до их апартаментов и вошли в приемную залу, отведенную для гарема. Она вся была отделана ажурным мрамором и инкрустирована жемчугом и бирюзой, и девушки шепнули мне на ухо, что это та самая зала, где единственная дочь царя имеет обыкновение принимать своих посетительниц и подруг. А еще они открыли мне, что единственной дочерью царя была не кто иная, как сама принцесса Зулейка.

И я заметил, что посреди этого красивого обширного зала стояло двадцать больших парчовых подставок, расположенных по кругу на большом ковре. И тут все девушки, которые ни на минуту не переставали незаметно подшучивать надо мной и бросать на меня сияющие взгляды, принялись по порядку усаживаться на эти парчовые подставки, а меня заставили сесть посреди них, как раз напротив самой принцессы Зулейки, которая смотрела на меня глазами, от которых трепетала душа моя.

Тогда Зулейка приказала подать прохладительные напитки — и тут же появились шесть новых рабынь, не менее красивых и богато одетых, и они стали предлагать нам на золотых подносах шелковые салфетки, а еще десять следовали за ними с большими фарфоровыми вазами, один вид которых уже был освежающим.

В эту минуту Шахерезада заметила, что приближается утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Они стали предлагать нам на золотых подносах шелковые салфетки, а еще десять следовали за ними с большими фарфоровыми вазами, один вид которых уже был освежающим. И они подали нам эти вазы, в которых были холодный шербет, простокваша и варенье с кедровыми орешками, ломтиками огурцов и лимонов. И принцесса Зулейка налила себе первой, и той же золотой ложкой, которую поднесла к губам, предложила мне немного варенья и кусочек лимона, а потом — новой ложкой — простоквашу. Потом та же самая ложка несколько раз переходила из рук в руки, так что все девушки раз за разом пробовали эти превосходные угощения, пока в фарфоровых вазах ничего не осталось. И тогда рабыни поднесли нам ароматные вина в хрустальных кубках.

И беседа наверняка не стала бы такой оживленной, если бы мы не перепробовали все сорта вин. И я удивлялся смелости речей этих молодых девушек, которые смеялись всякий раз, когда одна из них произносила громкую и содержательную шутку насчет ребенка моего отца, вид которого волновал их в высшей степени. И прелестная Каирия, против которой было направлено мое покушение, уже не держала на меня никакой обиды и не была настроена против меня. Она смотрела на меня, улыбаясь, и давала понять языком глаз, что прощает мне тогдашнюю мою живость в зарослях роз. А я, со своей стороны, время от времени поднимал на нее глаза, а затем резко опускал их, как только замечал, что она смотрит на меня, ибо, несмотря на все усилия, которые я прилагал, чтобы на моем лице появилась какая-либо уверенность, я продолжал испытывать среди этих необыкновенных молодых девушек сильное смущение. А принцесса Зулейка и ее спутницы, прекрасно это понимавшие, всячески старались приободрить меня. И наконец Зулейка сказал мне:

— Когда же ты, о друг наш Хасан из Дамаска, решишься дышать свободно и наконец расслабишься? Неужели ты думаешь, что эти невинные девушки являются пожирательницами человеческой плоти? И разве ты не знаешь, что ничем не рискуешь в покоях царской дочери, куда никогда ни один евнух не посмеет проникнуть без разрешения? Поэтому забудь на мгновение, что ты разговариваешь с принцессой Зулейкой, и представь себя беседующим с простыми девушками, дочерьми мелких торговцев из Шираза! Подними голову, о Хасан, и взгляни в лицо всем этим молодым и очаровательным юницам! И, осмотрев их с величайшим вниманием, поспеши сказать нам откровенно, не боясь обидеть нас, какая из нас больше всего тебе нравится!

Однако эти слова принцессы Зулейки, о царь времен, вместо того чтобы придать мне мужества и уверенности, только усилили мое смятение и смущение, и я лишь бормотал бессвязные слова, чувствуя, как от избытка чувств у меня на лице разливается румянец. И в тот момент мне хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. И Зулейка, видя мое недоумение, сказал мне:

— Я вижу, о Хасан, что прошу тебя о том, что приводит тебя в смущение. Ибо, без сомнения, ты боишься, что, заявив о своем предпочтении одной, ты вызовешь недовольство всех остальных, которые тебя возненавидят за это. Что ж, знай, что ты ошибаешься, если такой страх заслоняет разум твой. Знай, что я и мои спутницы так сплочены и между нами существуют такие нежные узы, что любой мужчина, что бы он ни делал с одной из нас, не сможет изменить наших взаимных чувств. Так что изгони из своего сердца страхи, которые делают его таким осторожным, и осмотри всех по своему усмотрению; и если даже ты пожелаешь, чтобы мы все обнажились перед тобой, скажи это без стеснения, и мы примем твой приказ над нашими головами и перед нашими глазами. Но только поспеши сообщить нам, кто станет избранницей твоей.

Тогда ко мне, о мой повелитель, после этих ободряющих слов вернулось мужество, и, хотя спутницы Зулейки были совершенно прекрасны, что было нетрудно заметить и самому неопытному глазу, а сама принцесса Зулейка была по крайне мере столь же прекрасна, как и ее юные подруги, мое сердце страстно желало ту, от которой так сильно взволновался ребенок моего отца в саду роз, — восхитительную Каирию, любимую подругу Зулейки. Однако я был осторожен раскрывать эти чувства, несмотря на все свое желание и на ободряющие слова Зулейки, ведь так я рисковал навлечь на свою голову обиды всех прочих девственниц. И только когда я осмотрел их всех с величайшим вниманием, я повернулся к принцессе Зулейке и сказал ей:

— О госпожа моя, я должен начать с того, что не могу сравнить твои прелести с прелестями твоих спутниц, ибо сияние луны не сравнится с мерцанием звезд! И твоя красота такова, что глаза мои могли бы смотреть только на нее!

И, произнося эти слова, я не мог не бросить умоляющий взгляд на восхитительную Каирию, чтобы дать ей понять — только благопристойность продиктовала мне эту лесть по отношению к принцессе.

И, услыхав такой мой ответ, Зулейка сказала, улыбаясь:

— Ты преуспел, о Хасан, хотя лесть твоя очевидна. Так поспеши же теперь, когда ты говоришь свободнее, открыть нам глубину сердца своего, рассказав нам, какая из всех этих девушек больше всего пленяет тебя.

И в свою очередь, все девушки объединили просьбы свои с просьбой принцессы, чтобы я поспешил выразить мое предпочтение. И между ними Каирия, наверняка уже догадавшаяся о моих тайных мыслях, проявляла самое горячее желание заставить меня говорить.

Тогда я, о мой повелитель, изгнав остатки застенчивости своей, уступил всем этим повторным требованиям девушек и их госпожи, повернулся к Зулейке и сказал ей, показывая жестом на юную Каирию:

— О моя повелительница, вот, это та самая, которую я хочу! Клянусь Аллахом! Именно к милой Каирии и стремиться мое самое большое желание!

И не успел я еще произнести эти слова, как все девушки дружно разразились хохотом, не выказывая на разрумянившихся лицах ни малейшего намека на злость. И я подумал в душе своей, глядя, как они толкают друг друга локтями и умирают от смеха: «Какое удивительное дело! Это женщины среди женщин и девушки среди девушек?! Ибо с каких это пор существа этого пола приобрели такую отрешенность и столько добродетели, чтобы не позавидовать и не исцарапать лицо одной из своих товарок, глядя на ее успех?! Клянусь Аллахом! Сестры не поступили бы так дружелюбно и бескорыстно по отношению к своей сестре. Это выходит за рамки моего понимания».

Однако принцесса Зулейка не дала мне надолго погрузиться в это недоумение, сказав:

— Поздравляю! Поздравляю тебя, о Хасан из Дамаска! Клянусь своей жизнью! Молодые люди в твоей стране обладают хорошим вкусом, острым глазом и тонкой проницательностью. И я рада, о Хасан, что ты отдал предпочтение моей любимой Каирии. Она любимица сердца моего и самая драгоценная из всех. И ты не раскаешься в своем выборе, о пройдоха! К тому же ты далек от того, чтобы оценить в полной мере все достоинства своей избранницы, ибо все мы, такие уж мы есть, вряд ли можем претендовать на сравнение с нею, со всеми ее прелестями, совершенствами тела и притягательностью духа. И по правде говоря, мы ее рабы, хотя внешность может быть обманчивой.

Затем все они одна за другой принялись поздравлять очаровательную Каирию и шутить над ее только что одержанным триумфом. И она не могла отшутиться от их реплик и каждой из своих спутниц отвечала, что надобно, а я был на пределе изумления.

После чего Зулейка взяла лежавшую возле себя лютню и вложила ее в руки своей любимой Каирии, сказав ей:

— Душа моя, тебе следует показать своему возлюбленному немного из того, что ты умеешь, чтобы он не подумал, что мы преувеличили твои заслуги.

И восхитительная Каирия взяла лютню из рук Зулейки, настроила ее и, подыгрывая себе, после восхитительной прелюдии тихо запела:

И, закончив петь, она обратила на меня такой нежный взор, что я, забыв вдруг о робости своей и о присутствии царской дочери и ее злокозненных спутниц, бросился к ногам Каирии, охваченный любовью и находясь на верху блаженства. И, почувствовав аромат, исходящий от ее тонкой одежды, и тепло ее тела близ рук моих, я был в таком опьянении, что вдруг заключил ее в свои объятия и принялся страстно целовать везде где только мог, в то время как она упала в обморок, как голубка. И я вернулся к реальности, только услышав громкий смех, который издавали молодые девушки, увидав, что я ошалел, как молодой баран, достигший своего созревания.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ВОСЬМИДЕСЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И я вернулся к реальности, только услышав громкий смех, который издавали молодые девушки, увидав, что я ошалел, как молодой баран, достигший своего созревания.

После этого все принялись есть и пить, и говорить глупости, и беседовать между ласками, пока не вошла старая рабыня, которая предупредила всю компанию, что скоро наступит утро. И мы все вместе ей ответили:

— О нянюшка, госпожа наша, твоя воля на наших головах и перед глазами!

И Зулейка встала и сказала мне:

— Пора, о Хасан, идти отдыхать. И ты можешь рассчитывать на мою защиту, чтобы добиться соединения со своей возлюбленной, ибо я не пожалею ничего, чтобы заставить тебя прийти к исполнению твоих желаний. А пока мы тебя бесшумно выведем из гарема.

И она прошептала на ухо несколько слов своей старой кормилице, которая на мгновение посмотрела мне в лицо, а потом взяла меня за руку, велев следовать за нею. И я, поклонившись этой стайке голубок и бросив страстный взгляд на восхитительную Каирию, пошел за старухой, которая провела меня по нескольким галереям, и, миновав тысячу поворотов, мы добрались до маленькой двери, от которой у нее был ключ. И она открыла эту дверь, а я выскользнул на улицу и увидел, что вышел из дворца.

Однако, поскольку уже рассвело, я поспешил пройти обратно во дворец через большие ворота, причем так, чтобы меня заметили стражники. И я пробежал в свою комнату, в которой, едва переступив порог, увидел своего покровителя, визиря царя Сабур-шаха, потомка друзей Лута, который ждал меня на пределе терпения и беспокойства. И он встал, увидев, как я вошел, обнял меня и, нежно поцеловав, сказал:

— О Хасан, сердце мое было в великом трепете за тебя! И я не сомкнул глаз всю ночь, думая о том, что ты, чужак в Ширазе, бежишь от ночных опасностей со стороны негодяев, кишащих на его улицах! Ах! Дорогой, где ты был вдали от меня?

Я не стал рассказывать ему о своем приключении и о том, что провел ночь с девушками, а лишь ответил, что познакомился с одним купцом из Дамаска, поселившимся в Багдаде, который только что уехал в Эль-Басру со всей своей семьей, и что он продержал меня у себя всю ночь. И мой защитник был вынужден поверить мне, лишь вздохнув, и дружески пожурил меня.

И это все, что было с визирем царя Сабур-шаха, потомком друзей Лута.

Что же касается меня, то я почувствовал, что сердце мое и разум мой связаны прелестями восхитительной Каирии, и весь этот день и всю ночь я вспоминал малейшие обстоятельства нашего знакомства. И на следующий день я все еще был погружен в свои воспоминания, когда в мою дверь постучал евнух, и он спросил:

— Здесь живет господин Хасан из Дамаска, новый дворецкий господина нашего, царя Сабур-шаха?

И я ответил:

— Ты у него.

Тогда он поцеловал землю между рук моих и поднялся, чтобы вытащить из-за пазухи бумажный свиток, который он вручил мне. И он ушел так же, как и пришел.

И я тут же развернул бумагу и увидел, что она содержит следующие строки, начертанные замысловатым почерком: «Если олень из страны Шам, прогуливаясь в лунном свете среди ветвей, придет этой ночью в сады, он встретит молодую лань, ищущую любви, которая падает в обморок от одного его приближения и которая скажет ему на своем языке, как сильно она тронута тем, что стала его избранницей среди других ланей и любимицей среди ее спутниц».

И, о господин мой, прочитав это письмо, я почувствовал себя пьяным без вина. Ибо, хотя в первый же вечер я понял, что восхитительная Каирия имеет ко мне какую-то склонность, я вряд ли ожидал такого доказательства ее привязанности. Поэтому, как только я смог сдержать свои чувства, я подошел к своему защитнику — визирю царя Сабур-шаха — и поцеловал его руку. И, настроив его таким образом в мою пользу, я попросил у него разрешения сходить к одному дервишу из моей страны, недавно прибывшему из Мекки и пригласившему меня провести с ним ночь. И, получив на это разрешение, я пошел домой и выбрал из своих драгоценных камней самые красивые изумруды, самые чистые рубины, самые белые бриллианты, самые крупные жемчужины, самую нежную бирюзу и самые совершенные сапфиры, и я взял золотую нить, чтобы сделать из них четки. И как только на сады опустилась ночь, я уже благоухал чистым мускусом, и я бесшумно пробирался через заросли и прошел через маленькую потайную дверь, путь к которой я знал и которую нашел открытой как будто специально для осуществления моего намерения.

И я пробрался под кипарисы, у которых в первую же ночь позволил себе уснуть, и, задыхаясь стал ждать прихода своей возлюбленной. И ожидание это жгло душу мою, и мне казалось, что время нашей встречи никогда не наступит. И вот в лунном свете среди кипарисов вдруг мелькнуло белое пятно — и перед моими восторженными глазами предстала восхитительная Каирия. И я пал к ногам ее лицом вниз, не в силах сказать ни слова, и пребывал в таком состоянии, пока она не сказала мне голосом, похожим на журчащий ручей:

— О Хасан, любовь моя, встань и вместо этого нежного и страстного молчания дай мне истинные доказательства твоей склонности ко мне! Возможно ли, о Хасан, что ты действительно нашел меня красивее и желаннее всех моих подруг, этих восхитительных девушек, этих совершенных жемчужин, и даже самой принцессы Зулейки?! Мне необходимо услышать это еще раз из уст твоих, чтобы поверить ушам своим.

И, заговорив таким образом, она наклонилась ко мне и помогла подняться. А я взял ее руку, поднес ее к страстным губам своим и сказал ей:

— О царица из цариц! Вот тебе для начала четки из моей страны, перебирая которые ты выберешь зерна в дни своей счастливой жизни, ты будешь вспоминать раба своего, который их тебе подарил! И с этими четками, ничтожным даром бедняка, прими также признание в любви, которую я готов сделать законной перед кади и свидетелями!

И она ответила мне:

— Как я рада, что внушила тебе такую любовь, о Хасан, ради которой я подвергаю душу свою опасности этой ночи! Но — увы! — я не знаю, должно ли мое сердце радоваться, что оно завоевано, или же я должна смотреть на нашу встречу как на начало бедствий и несчастий в моей жизни?

И, сказав так, она склонила голову на плечо мое, а глубокие вздохи при этом поднимали грудь ее.

И я сказал ей:

— О госпожа моя, почему в эту светлую ночь мир представляется таким черным перед глазами твоими? И зачем навлекать на свою голову бедствия такими ложными предчувствиями?

И она сказала мне:

— Ради Аллаха, о Хасан, сделай так, чтобы эти предчувствия были ложными! Но не думай, что эти безумные страхи приходят во время нашего столь желанного свидания, только чтобы помешать нашему удовольствию. Увы, мои тревоги слишком обоснованы. — И, помолчав некоторое время, она добавила: — Знай, о самый обожаемый из любовников, что принцесса Зулейка тайно любит тебя и что она готова признаться тебе с минуты на минуту в своей любви. И что ты будешь делать, получив такое признание? И сможет ли любовь, о которой ты говоришь мне, устоять против славы иметь возлюбленной самую красивую и могущественную из царских дочерей?

Но я прервал ее и воскликнул:

— Клянусь жизнью своей, о прелестная Каирия, ты всегда будешь преобладать в моем сердце над принцессой Зулейкой! И если бы по воле Аллаха у тебя была еще более грозная соперница, ты увидела бы, что она не смогла бы завладеть моим сердцем, покоренным твоими прелестями! И даже если бы у царя Сабур-шаха, отца Зулейки, не было сына, который мог бы сменить его на персидском престоле, и если бы он собирался оставить его жениху дочери своей, я принес бы в жертву такую судьбу ради тебя, о любезнейшая из девушек!

А Каирия воскликнула:

— О несчастный Хасан, как ты слеп! Ты забываешь, что я всего лишь рабыня на службе у принцессы Зулейки! И если ты ответишь отказом на ее признание в любви, ты навлечешь ее обиду и на мою голову, и на свою, и мы оба будем изгнаны без прощения. Так что лучше будет и в наших интересах, если ты уступишь этой самой могущественной из принцесс. Это единственный путь к спасению. И пусть Аллах наложит бальзам на сердца страждущих!

Я же, услыхав такой совет, почувствовал себя на грани негодования, ибо меня заподозрили в малодушии и сочли способным поддаться таким расчетам, и я воскликнул, обнимая восхитительную Каирию:

— О величайший дар Творца, не мучай душу мою столь горькими речами! И если опасность действительно угрожает твоей очаровательной головке, давай вместе сбежим на мою родину! Там есть пустыни, где никто не сможет найти наших следов. И я благодаря Воздаятелю достаточно богат, чтобы позволить тебе жить в великолепии, пусть даже и на краю обитаемого мира.

При этих словах моя подруга грациозно высвободилась из моих объятий и сказала:

— Что ж, Хасан, я больше не сомневаюсь в твоей привязанности и хочу развеять заблуждения, в которые я намеренно ввела тебя с целью испытать твои чувства. Так знай же, что я не та, кем ты меня считаешь, я не Каирия — любимица принцессы Зулейки. Я — принцесса Зулейка, а та, которую ты считал принцессой Зулейка, — моя любимая Каирия. И я придумала эту уловку только для того, чтобы быть уверенной в твоей любви. Впрочем, ты сейчас же получишь подтверждение моих слов.

И, сказав это, она сделала знак — и из тени кипарисов вышла та, которую я считал принцессой Зулейкой, а на самом деле это была ее любимица Каирия. И она подошла и поцеловала руку своей хозяйки и церемонно поклонилась мне.

И восхитительная принцесса сказала мне:

— Теперь, о Хасан, когда ты знаешь, что меня зовут Зулейка, а не Каирия, полюбишь ли ты меня так же сильно и будешь ли испытывать к принцессе те же нежные чувства, которые испытывал к простой фаворитке принцессы?

И я, о господин мой, не преминул дать правильный ответ…

В эту минуту Шахерезада заметила, что восходит утренняя заря, и с присущей ей скромностью умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

И я, о господин мой, не преминул дать правильный ответ, сказав Зулейке, что даже не представляю, чем могу заслужить ее внимание, чтобы она соизволила подарить взгляд свой рабу ее и тем самым сделать судьбу его более завидной, чем судьбы сыновей величайших царей земли.

Однако она прервала меня и сказала:

— О Хасан, не удивляйся тому, что я делаю для тебя! Разве я не видела тебя спящим однажды ночью под деревьями при ясной луне?! И вот с того момента мое сердце было покорено твоей красотой, и я не могла поступить иначе, как отдаться тебе, не сопротивляясь порывам сердца своего.

И пока добрая Каирия прогуливалась неподалеку, чтобы следить за окрестностями, мы отдавались пылким чувствам своим, однако ничего противозаконного не произошло. И мы провели ночь, целуясь и нежно беседуя, пока фаворитка не предупредила нас, что пора расставаться. Но прежде чем я покинул Зулейку, она сказала мне:

— О Хасан, да пребудет с тобой память моя! И я обещаю, что скоро ты узнаешь, насколько ты дорог мне.

И я бросился к ее ногам, чтобы выразить ей свою благодарность за все ее милости. И мы расстались со слезами страсти на глазах. И я вышел из садов, пройдя те же повороты, что и в первый раз.

Так вот на следующий день я всей душою надеялся получить знак от моей возлюбленной, который позволил бы мне рассчитывать на новое свидание в садах. Но прошел день, и он не принес мне воплощения самой заветной надежды моей. И я не мог сомкнуть глаз в ту ночь, не понимая, в чем причина этого молчания. И на следующий день, несмотря на присутствие моего покровителя, визиря царя Сабур-шаха, который пытался угадать причину моего волнения, и на слова, которые он говорил мне, чтобы отвлечь меня, я видел все в черном свете и не хотел прикасаться ни к какой еде. И когда наступил вечер, я спустился к садам, когда они еще не были закрыты для посещений, и, к своему великому изумлению, увидел, что все рощи заняты стражниками, и, подозревая, что произошло какое-то серьезное событие, я поспешил домой. И, добравшись до дома, я нашел ожидавшего меня евнуха принцессы. И он дрожал и не мог успокоиться, находясь в моей комнате, словно из всех углов ее на него готовы были выскочить вооруженные люди, способные разорвать его на куски. И он вручил мне бумажный свиток, похожий на тот, который он уже вручал мне, и быстро удалился.

И я развернул свиток и прочел следующее: «Знай, о ядрышко моей нежности, что юная лань была удивлена появившимися охотниками, когда ее покинул грациозный олень. И теперь за ней следят стражники всего сада. Так что будь осторожен, пытаясь ночью при лунном свете найти свою лань. И будь начеку, стараясь сохраниться от преследователей наших врагов. И главное, не впадай в отчаяние, что бы ни случилось и что бы ты ни услышал в эти дни. И пусть даже сама смерть моя не заставит тебя потерять рассудок до такой степени, что ты забудешь об осторожности. Уассалам!»

Когда я прочитал это письмо, о царь времен, мои тревоги и предчувствия достигли крайнего предела, и я окунулся в поток своих бурных мыслей. Поэтому, когда на следующий день по дворцу разнеслись слухи о столь же внезапной, как и необъяснимой смерти принцессы Зулейки, душевная боль моя уже достигла своей вершины, и я, не испытывая ни малейшего изумления, упал в обморок в объятиях своего покровителя, уткнувшись головой в его колени.

И я пребывал в состоянии, близком к смерти, в течение семи дней и семи ночей, после которых благодаря трогательной заботе, оказанной мне моим покровителем, визирем царя Сабур-шаха, я вернулся к жизни с душой, полной скорби, и сердце мое забилось, окончательно отвернувшись от жизни. И не в силах больше оставаться в этом дворце, омраченном скорбью о моей возлюбленной, я решил тайно бежать оттуда при первой же возможности, чтобы погрузиться в одиночество в местах, где присутствует лишь Аллах и дикая трава.

И как только сгустилась ночная тьма, я собрал все, что было у меня самого ценного — алмазы и самоцветы, — и подумал: «Уж лучше бы судьба распорядилась так, чтобы я умер тогда на ветке старого дерева в Дамаске, в саду отца моего, вместо того чтобы вести теперь жизнь, полную скорби и боли, более горькую, чем мирра». И я воспользовался отсутствием своего покровителя, чтобы выскользнуть из дворца и из города Шираза в поисках одиночества подальше от обитаемых земель.

И я шел не останавливаясь всю ночь и весь следующий день, и ближе к вечеру, остановившись на обочине дороги рядом с источником, я услышал позади себя конский топот и увидел в нескольких шагах от себя молодого всадника, чье лицо, освещенное румянцем закатного солнца, показалось мне более красивым, чем лицо ангела Ридвана[62]. И он был облачен в великолепные одежды, какие носят только эмиры и сыновья царей. И он взглянул на меня и только махнул рукой в знак благочестивого приветствия, не произнеся обычного «салам», принятого между мусульманами. И я, вернув ему таким же образом приветствие, подумал: «Как жаль, что этот замечательный юноша — неверующий!» Однако, несмотря на это, я пригласил его отдохнуть и напоить его коня, сказав ему:

— О господин, да будет для тебя вечерняя прохлада и да будет вкусна эта вода для твоего усталого благородного скакуна!

И при этих словах он улыбнулся и, спрыгнув на землю, привязал коня за уздечку поближе к источнику, потом подошел ко мне и вдруг обнял меня и поцеловал с особенным пылом. А я, удивленный и одновременно очарованный, посмотрел на него внимательнее и громко вскрикнул, узнав в этом юноше свою любимую Зулейку, которую я считал лежащей под могильным камнем.

И какими словами, о мой повелитель, я могу теперь рассказать тебе о счастье, которое наполняет душу мою, когда я нашел свою Зулейку?! Мой язык успеет обрасти шерстью, прежде чем я смогу дать тебе представление о том, насколько была сильна радость, наполнившая наши сердца в эти блаженные мгновения! Мне достаточно сказать тебе, что, после того как мы долго пролежали в объятиях друг друга, Зулейка рассказала мне обо всем, что произошло за все эти дни моей недавней боли. И тогда я понял, что благодаря указу царя, отца своего, она оказалась под строгим надзором и что тогда, предпочитая жизнь плену, в котором оказалась, она изобразила собственную смерть и благодаря пособничеству фаворитки своей смогла выйти из дворца, чтобы следить за каждым моим движением издалека и таким образом быть уверенной в любви моей. И она захотела жить со мною вдали от великих мира сего, всецело посвятив себя моему счастью. И мы провели ночь в общих наслаждениях под оком неба. А на следующий день мы сели вместе на коня и отправились в путь, который вел в мою страну. И Аллах даровал нам безопасность в пути, и мы благополучно прибыли в Дамаск, где судьба привела меня в твое присутствие, о царь времен, и сделала меня визирем твоей державы.

Такова моя история. Но Аллаху все известно лучше нас!

— Но не думай, о счастливый царь, — продолжала Шахерезада, — что эту историю о принцессе Зулейке можно сравнить с короткими историями о беспечном отрочестве из книги «Очаровательные истории о молодых людях».

И, не дав царю Шахрияру времени высказать свое мнение по поводу истории принцессы Зулейки, она сказала:

^{Я, удивленный и одновременно очарованный, посмотрел на него внимательнее и громко вскрикнул, узнав в этом юноше свою любимую Зулейку.}