Знай, о эмир правоверных, что я, со своей стороны, во времена моей юности был проводником верблюдов. И благодаря своему труду и упорству я оказался владельцем восьмидесяти прекрасных верблюдов. И я сдавал их в аренду караванам и для торговых дел между странами, и на время паломничества, так что это приносило мне большой доход и позволяло из года в год увеличивать мой капитал и собственность. И с каждым днем мое желание стать еще богаче увеличивалось вместе с моей прибылью, и я мечтал только о том, чтобы стать самым богатым из верблюжьих проводников в Ираке.

Так вот в один из дней, когда я возвращался из Басры порожняком со своими восьмьюдесятью верблюдами, которых я привел груженными товарами в Индию, я остановился у резервуара с водой, чтобы дать им напиться и попастись поблизости, и я увидел, что ко мне приближается дервиш. И этот дервиш подошел ко мне с радушием и после приветствий с обеих сторон подсел ко мне. И мы разделили наши припасы и по обычаям пустыни вместе приступили к трапезе. После чего мы принялись размышлять о том о сем и расспрашивать друг друга о нашем путешествии и его предназначении. И он сказал мне, что направляется в Басру, а я сказал ему, что еду в Багдад. И когда между нами воцарилась доверительная близость, я рассказал ему о своих делах и заработках и поделился с ним своими планами по увеличению богатства и достатка.

И дервиш, позволив мне выговориться, посмотрел на меня с улыбкой и сказал:

— О господин мой Баба Абдаллах, какие большие усилия ты предпринимаешь, чтобы достичь столь несоизмеримый результат, когда иногда достаточно одного поворота дороги, чтобы судьба в мгновение ока сделала тебя не только богаче всех проводников верблюдов в Ираке, но и могущественнее всех королей земли, вместе взятых. — Потом он добавил: — О мой господин Баба Абдаллах, ты когда-нибудь слышал о скрытых сокровищах и подземных богатствах?

И я ответил:

— Конечно, о дервиш, я часто слышал о скрытых сокровищах и подземных богатствах. И все мы знаем, что каждый из нас может однажды, если таково веление судьбы, проснуться богаче всех царей. И нет пахаря, который, вспахивая землю свою, не думает, что настанет день, когда он наткнется на замковый камень[59] какого-нибудь чудесного сокровища, и нет рыбака, который, бросая в воду сети свои, не верит, что настанет день, когда он вытащит жемчужину или морской камень, который доведет его до пределов богатства. Так что, о дервиш, я не невежда, и, кроме того, я убежден, что люди твоего круга знают секреты и заклинания великой силы.

И дервиш при этих словах перестал водить своим посохом по песку, снова посмотрел на меня и сказал:

— О господин мой Баба Абдаллах, я думаю, что встреча со мной — это благословенная встреча, и я верю, что этот день для тебя станет днем поворота дороги, на которой ты встретишь судьбу свою.

И я сказал ему:

— Клянусь Аллахом, о дервиш, я приму ее с твердостью и с открытым лицом, и, что бы она ни принесла мне, я приму это с благодарным сердцем!

И он сказал мне:

— Тогда встань, бедняк, и следуй за мною!

И он поднялся и пошел впереди меня. И я последовал за ним, думая: «Воистину, сегодня день судьбы моей, которого я ожидал столь долгое время». И через час ходьбы мы добрались до довольно просторной долины, проход в которую был так узок, что мои верблюды едва могли пройти по нему один за другим. Но вскоре местность расширилась вместе с долиной — и мы оказались у подножия такой непроходимой горы, что можно было не опасаться, что какое-нибудь человеческое существо когда-нибудь доберется до нас с той стороны.

И дервиш сказал мне:

— Вот мы и пришли туда, куда надо было попасть. Останови своих верблюдов и заставь их лечь на живот, чтобы, когда придет время нагрузить их тем, что ты вскоре увидишь, нам не пришлось бы этого делать.

И я ответил, что слушаю и повинуюсь, и я заставил всех моих верблюдов одного за другим лечь на живот на обширной площадке, находившейся у подножия этой горы.

После чего я присоединился к дервишу и увидел, что в руке у него огниво, с помощью которого он поджег груду сухих веток. И как только пламя разгорелось, дервиш бросил в него пригоршню ладана, произнеся слова, смысла которых я не понял. И тотчас в воздух поднялся столб дыма, и дервиш рассек его своим посохом пополам — и тотчас же большая скала, перед которой мы стояли, раскололась надвое и позволила нам увидеть широкий проем там, где мгновение назад была гладкая вертикальная стена.

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

^{И тотчас в воздух поднялся столб дыма, и дервиш рассек его своим посохом пополам — и тотчас же большая скала, перед которой мы стояли, раскололась надвое.}

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Тотчас же большая скала, перед которой мы стояли, раскололась надвое и позволила нам увидеть широкий проем там, где мгновение назад была гладкая вертикальная стена.

А там, за ним, лежали груды чеканного золота и каменьев, как те груды соли, что мы видим на берегу моря. И я при виде этого сокровища набросился на первую же кучу золота с быстротой пикирующего на голубя ястреба и принялся набивать золотом мешок, который успел прихватить с собой. Однако дервиш рассмеялся и сказал мне:

— О бедняга, зачем ты делаешь такую невыгодную работу?! Разве ты не видишь, что, наполнив все свои мешки золотыми монетами, ты сделаешь их слишком тяжелыми для своих верблюдов?! Вместо этого наполни их этими самоцветными камнями, которые лежат чуть дальше, ведь каждый из них стоит больше, чем каждый из этих кусков золота, и в то же время каждый в сто раз легче, чем кусок этого металла.

И я ответил:

— Никаких возражений, о дервиш, — ибо увидел, насколько справедливо было его наблюдение.

И один за другим я наполнил свои мешки этими камнями и погрузил их по два на спины моих верблюдов. И когда я нагрузил таким образом восемьдесят верблюдов, дервиш, который смотрел на меня, улыбаясь и не двигаясь с места, встал и сказал мне:

— Осталось только закрыть клад и уйти.

И, сказав так, он прошел через скалу, и я увидел, как он направляется к большому кувшину из золота, стоявшему на подставке из сандалового дерева. И я подумал про себя: «Клянусь Аллахом! Как жаль, что у меня нет с собой восьмидесяти тысяч верблюдов, нагруженных этими ограненными камнями, и монетами, и драгоценностями, вместо тех восьмидесяти, которыми я владею!»

И тут я увидел, как дервиш подошел к драгоценному кувшину и поднял крышку. И он взял оттуда маленький золотой горшочек, который спрятал у себя на груди. И когда я вопросительно посмотрел на него, он сказал мне:

— Ничего особенного. Это всего лишь глазная мазь.

И он не сказал больше ни слова. И когда я, движимый любопытством, в свою очередь, хотел подойти, чтобы взять немного этой мази для глаз, он остановил меня, сказав:

— На сегодня хватит, и нам пора отсюда выбираться.

И он подтолкнул меня к выходу и произнес какие-то слова, которых я не разобрал. И тотчас же обе части скалы соединились, и на месте зияющего проема возникла ровная поверхность, которая была такой же гладкой, как если бы ее только что вырезали из горного камня.

И тогда дервиш повернулся ко мне и сказал:

— О Баба Абдаллах, мы сейчас выйдем из этой долины. И как только мы доберемся до того места, где встретились, мы поделим нашу добычу по справедливости, по-дружески.

И тогда я заставил своих верблюдов встать. И мы благополучно миновали то место, по которому прошли в долину, и вместе двинулись к караванному пути, где нам надо было разделиться, чтобы каждый мог пойти своей дорогой: я — к Багдаду, а дервиш — в Басру.

Однако по дороге я сказал себе, размышляя о предстоящей дележке: «Клянусь Аллахом! Этот дервиш требует слишком многого за то, что он сделал. Правда, именно он рассказал мне о сокровище и открыл его благодаря своей науке колдовства, которую осуждает Священное Писание. Но если бы не мои верблюды, что бы он мог сделать? И даже, может быть, без моего присутствия дело не выгорело бы, поскольку наверняка это сокровище записано на меня и зависит от моей удачи и судьбы. Поэтому думаю, что если дам ему сорок верблюдов, нагруженных этими камнями, то я буду разочарован оставшимся мне добром, ведь когда я нагружал мешки, он отдыхал, улыбаясь, и к тому же именно я хозяин верблюдов. Поэтому я не должен позволять ему действовать по своему усмотрению при этом обмене. И я сумею заставить его услышать правду».

Поэтому, когда наступил момент дележа, я сказал дервишу:

— О святой человек, ты, который по самим принципам своей корпорации должен мало заботиться о мирских благах, что ты будешь делать с сорока верблюдами и с их грузом, которого ты несправедливо требуешь от меня за свои указания?

И дервиш, не возмущенный и не рассерженный моими словами, чего я не ожидал, спокойно мне ответил:

— Баба Абдаллах, ты прав, когда говоришь, что я должен быть человеком, который мало заботится о благах этого мира. Поэтому я не претендую на ту ее часть, которая должна принадлежать не мне, а согласно принципу справедливого дележа должна быть распределена по всему миру среди бедных и обездоленных. Что же касается того, что ты называешь несправедливостью, то подумай, о Баба Абдаллах, что и со стократно меньшим, чем я дал тебе, ты уже будешь самым богатым из жителей Багдада. И ты забываешь, что ничто не принуждало меня рассказывать тебе об этом сокровище и что я мог бы хранить эту тайну только для себя. Оставь жадность в стороне и довольствуйся тем, что дал тебе Аллах, не стремясь вернуться к нашему соглашению!

И хотя я понимал недостаточность своих притязаний и был уверен, что неправ, я изменил свою тактику и ответил так:

— О дервиш, ты убедил меня в моих заблуждениях. Но позволь напомнить тебе, что ты превосходный дервиш, который ничего не понимает в управлении верблюдами и умеет только служить Всевышнему. Поэтому ты забываешь, на какие хлопоты ты себя обрекаешь, желая погонять столько верблюдов, привыкших к голосу своего хозяина. Поверь мне, тебе следует взять их как можно меньше, а позже ты сможешь вернуться в эту сокровищницу, чтобы пополнить свой запас драгоценных камней, ведь ты можешь открывать и закрывать по своему усмотрению вход в пещеру. Поэтому прислушайся к моему совету и не подвергай душу свою бедам и заботам, к которым она не привыкла.

И дервиш, словно был не в состоянии ни в чем мне отказать, ответил:

— Признаюсь, о Баба Абдаллах, что я сначала и не задумывался о том, о чем ты мне только что напомнил, и теперь я уже чрезвычайно беспокоюсь о последствиях этого путешествия, во время которого я буду находиться наедине со всеми этими верблюдами. Поэтому из сорока верблюдов, которые перейдут ко мне, выбери двадцать, которые тебе будет угодно выбрать, и оставь мне двадцать, которые останутся со мною. И да пребудет с тобой Аллах!

И я, сильно удивленный тем, что дервиша удалось так легко уговорить, тем не менее поспешил выбрать сначала те сорок верблюдов, которые были моей долей, а затем и те двадцать, которые дервиш мне уступил. И, поблагодарив его за добрые услуги, я отошел от него и двинулся в сторону Багдада, в то время как он повел своих двадцать верблюдов к Басре.

Но не успел я сделать и нескольких шагов по дороге в Багдад, как в сердце моем вспыхнула зависть и черная неблагодарность. И я стал оплакивать потерю моих двадцати верблюдов, а еще более богатство, которое они несли на своих спинах. И я сказал себе: «Почему он расстраивает меня моими двадцатью верблюдами, этот проклятый дервиш, когда он хозяин клада и может взять из него все, что захочет?!» И я остановил своих верблюдов и побежал вслед за дервишем, призывая его изо всех сил и делая ему знаки остановить своих верблюдов и ждать меня. И он услышал мой голос и остановился. И, догнав его, я сказал ему:

— О брат мой дервиш! Я не смог покинуть тебя, так как сильно разволновался о тебе, о твоем спокойствии. И я не решился расстаться с тобой, не призвав тебя еще раз подумать о том, как трудно вести двадцать нагруженных верблюдов, особенно тебе, о брат мой дервиш, человеку, не привыкшему к этому ремеслу и занятию. Поверь мне, тебе будет гораздо лучше, если ты будешь держать при себе только самое большее десять верблюдов, избавив себя от остальных десяти и поручив их такому человеку, как я, который может позаботиться о сотне верблюдов словно об одном-единственном.

И слова мои произвели желаемый мною эффект, ибо дервиш без всякого сопротивления уступил мне десять верблюдов, о которых я просил, так что у него осталось не более десяти, а я увидел себя хозяином семидесяти верблюдов с их грузами, ценность которых превосходила богатства всех царей земли, вместе взятых.

И после этого, как кажется, о эмир правоверных, я вроде должен был удовлетвориться, но, напротив, глаза мои оставались пустыми, как и прежде, если не больше, а жадность моя только росла вместе с моими приобретениями. И я решил удвоить свои просьбы, молитвы и назойливость, решив, что дервиш благодаря своему великодушию в полной мере удовлетворит их, снисходительно уступив мне десять оставшихся у него верблюдов. И я обнял его, и поцеловал руки его, и приставал к нему до тех пор, пока у него уже не осталось сил отказать мне в этих верблюдах, и он объявил мне, что они принадлежат мне, говоря:

— О брат мой Баба Абдаллах, используй богатства, которые приходят к тебе от Воздаятеля, во благо и помни дервиша, который встретил тебя на повороте судьбы твоей!

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ВОСЕМЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Брат мой Баба Абдаллах, используй богатства, которые приходят к тебе от Воздаятеля, во благо и помни дервиша, который встретил тебя на повороте судьбы твоей!

Но я, о мой повелитель, вместо того чтобы быть на пределе удовлетворения оттого, что стал владельцем всего груза драгоценных каменей, из-за жадности своих завидущих глаз стал просить о чем-то еще. И именно это должно было стать причиной моего падения. Мне пришло в голову, что маленький золотой горшочек, в котором хранилась мазь и который дервиш, прежде чем выйти из пещеры, вынул из драгоценного кувшина, тоже должен принадлежать мне, как и все остальное, потому что я подумал про себя: «Кто знает, какими должны быть достоинства этой мази?! И потом я имею право взять этот горшочек, поскольку дервиш может достать в пещере такой же, когда ему заблагорассудится». И эта мысль заставила меня поведать ему об этом. И когда он поцеловал меня, чтобы удалиться, я сказал ему:

— Клянусь Аллахом над тобой! О брат мой дервиш, что ты хочешь сделать с этой маленькой баночкой мази, которую ты спрятал у себя на груди? И что может сделать с этой мазью дервиш, который обычно не употребляет ни мази, ни запаха мази, ни тени мази? Скорее отдай мне этот маленький горшочек, чтобы я мог унести его вместе с прочим как память о тебе!

Однако на сей раз я ожидал, что дервиш, раздраженный моей назойливостью, попросту откажет мне в том, о чем я просил. И я был готов в случае его отказа отнять этот горшочек силой, поскольку я был гораздо сильнее его, а в случае если он будет сопротивляться, я готов был прибить его в этом пустынном месте. Однако вопреки всем ожиданиям дервиш добродушно улыбнулся мне, вытащил горшочек из-за пазухи и милостиво подал его мне, говоря:

— Вот этот горшочек, о брат мой Баба Абдаллах, и пусть он исполнит последнее твое желание! Впрочем, если ты считаешь, что я могу сделать для тебя что-то еще, тебе надо только сказать об этом — и я буду готов удовлетворить тебя.

А я, взяв горшочек в руки, открыл его и, рассматривая содержимое, сказал дервишу:

— Клянусь Аллахом над тобой, о брат мой дервиш, дополни свои добродетели, сказав мне, в чем польза и достоинства этой мази, о которых я не знаю!

И Дервиш ответил:

— От всего сердца, о друг мой! — и добавил: — Знай же, раз ты просишь, что эту мазь готовили джинны собственными руками и они придали ей чудесные свойства. Если немного этой мази положить вокруг левого глаза и на левое веко, она позволит тому, кто ей воспользовался, видеть тайники и сокровища, скрытые в земле. Но если, по несчастью, положить эту мазь на правый глаз, то человек от этого ослепнет сразу на оба глаза. Таковы чудесные свойства этой мази, и таково ее применение, о брат мой Баба Абдаллах. Уассалам!

И, сказав это, он снова захотел уйти от меня. Но я схватил его за рукав и сказал ему:

— Клянусь жизнью своей! Окажи мне последнюю услугу — наложи эту мазь на мой левый глаз, ибо ты умеешь это делать гораздо лучше меня, а я нахожусь на грани нетерпения, ведь мне хочется испытать чудесное свойство этой мази, обладателем которой я стал!

И дервиш не заставил себя ждать и упрашивать слишком долго, все так же невозмутимо и спокойно он взял немного мази на кончик пальца своего и наложил вокруг моего левого глаза и на левое веко, говоря мне:

— Теперь открой этот левый глаз, а правый закрой!

И я открыл свой левый глаз, о эмир правоверных, а правый закрыл. И тотчас все видимое моим глазам исчезло, уступив место виду многоярусных подземных и подводных пещер. И я увидел стволы гигантских деревьев с вырытым у их основания ямами и выдолбленные в скалах тайники разного рода. И все это было наполнено сокровищами — драгоценными камнями и ювелирными изделиями всех цветов и форм. И я увидел драгоценные металлы в рудниках, девственное серебро и натуральное золото, кристаллы, камни и драгоценные жилы в глубинах земли. И я продолжал смотреть и удивляться на это зрелище до тех пор, пока не почувствовал, что мой правый глаз, который я был вынужден держать закрытым, устал и просит, чтобы его открыли. Тогда я открыл его — и тотчас все окружающие меня предметы сами собой приняли обычный вид и вернулись на свои обычные места, и все видения, вызванные действием волшебной мази, исчезли.

И таким образом убедившись в истинности чудодейственного эффекта этой мази, нанесенной на левый глаз, я не мог не сомневаться в влиянии ее на правый глаз. Но я подумал про себя: «Этот дервиш полон хитрости и двуличен, он был так любезен со мной и так приветлив, только чтобы обмануть меня, ибо невозможно, чтобы одна и та же мазь произвела два столь противоположных эффекта при одних и тех же условиях просто вследствие разницы мест ее применения».

И я сказал дервишу, смеясь:

— Валлахи! О отец хитрости, мне кажется, ты смеешься надо мной! Ибо невозможно, чтобы одна и та же мазь производила столь противоположные эффекты. Я думаю, ты уже опробовал ее на себе, накладывая на свой правый глаз, и эта мазь в таком случае позволяет увидеть те сокровища, которые были еще скрыты от правого глаза. Что скажешь? Впрочем, можешь ничего не говорить, если не хочешь. В любом случае я хочу испытать на собственном правом глазу действие этой мази, чтобы у меня не было более никаких сомнений. Поэтому молю тебя, без промедления положи мне ее на правый глаз, ибо я должен отправиться в путь до заката!

И тут впервые со времени нашей встречи дервиш выказал нетерпение и сказал мне:

— О Баба Абдаллах, твоя просьба неразумна и вредна, и я не могу заставить себя причинить тебе вред, после того как сделал столько добра. Так что не заставляй меня своим упрямством сделать то, о чем ты будешь сожалеть всю свою жизнь, — и добавил: — Поэтому расстанемся как братья, и пусть каждый идет своим путем.

Но я, о господин мой, не отпускал его и все больше убеждался, что опасность, о которой он говорил, была направлена только на то, чтобы помешать мне иметь под рукой в полном моем распоряжении все сокровища, которые я не мог видеть и правым своим глазом. И я сказал ему:

— Клянусь Аллахом, о дервиш! Если ты не хочешь, чтобы я расстался с тобой с недовольным сердцем, ты должен лишь помазать мне правый глаз этой мазью, ведь это столь малое дело после всех услуг, которые ты мне оказал. И я отпущу тебя только при таком условии.

Тогда дервиш побледнел, и лицо его приняло суровое выражение, которое я раньше не видел, и он сказал мне:

— Ты собственными руками ослепляешь себя!

И он взял немного мази и наложил ее мне вокруг правого глаза и на правое веко. И я увидел только тьму обоими глазами своими, и я стал тем слепцом, которого ты видишь перед собой, о эмир правоверных!

И я, чувствуя себя в этом ужасном состоянии, вдруг пришел в себя и воскликнул, протягивая руки к дервишу:

— Спаси меня от ослепления, о брат мой!

Но я не получил никакого ответа. И он был глух к моим мольбам и воплям, и я услышал, как он поднял верблюдов и удалился, унося с ними то, что было моим жребием и судьбою моей.

Тогда я опустился на землю и долго лежал, чувствуя себя разбитым и уничтоженным. И я, конечно, умер бы на том месте от боли и смятения, если бы караван, который на следующий день возвращался из Басры, не забрал меня с собой и не вернул в Багдад.

И с тех пор, увидав, как из моих рук уплыли богатство и могущество, я нахожусь в этом состоянии нищего, сидящего у дороги щедрости. И раскаяние в моей алчности и злоупотреблении благами Воздаятеля проникло в сердце мое, и, чтобы наказать себя самого, я положил себе получать пощечину от руки всякого, кто подаст мне милостыню.

Такова моя история, о эмир правоверных.

И я рассказал ее тебе, не скрывая ничего о своей нечестивости и о низости чувств своих. И теперь я готов принимать по затрещине от руки каждого из почетных подателей милостыни, хотя это и не является достаточным для меня наказанием. Но Аллах бесконечно милостив!

Когда халиф услышал эту историю слепого, он сказал ему:

— О Баба Абдаллах! Твое прегрешение — великое прегрешение, а жадность глаз твоих — непростительная жадность! Однако я думаю, что твое покаяние и смирение перед Милостивым уже принесли тебе прощение. И потому я не хочу отныне видеть, как ты подвергаешь себя публичному наказанию, которое ты положил себе, и отныне твоя жизнь будет обеспечена моим достоянием. С этого дня казначейский визирь будет выдавать тебе каждый день по десять драхм моих денег на пропитание. И да помилует тебя Аллах!

И он приказал, чтобы такую же сумму выплачивали и учителю-калеке с разрезанным ртом. И он оставил при себе, чтобы обращаться с ними в соответствии с их рангом и со всем великолепием, которого они были достойны, молодого человека, хозяина белой кобылы, шейха Хасана и всадника, за спиной которого играли индийские и китайские мелодии.

— Однако не думай, о счастливый царь, — продолжила Шахерезада, — что эта история сравнима с историей принцессы Зулейки!

И царь Шахрияр, который не слышал эту историю, приказал Шахерезаде продолжать.

И она сказала: